В крыше кто-то жил. Какие-то существа суетились над нами в темноте. Скреблись, царапались, стучали, и это были не птицы.

– Разве ты не чувствуешь запаха? – спросила Марни. – Особенно в ванной, у туалетного столика?

– Не чувствую, – сказал Роб, бросая у камина охапку сосновых дров.

– Я не сочиняю.

– А я и не говорю, что ты сочиняешь. – Он стал разводить огонь, скручивая газету в трубочки вроде веток и укладывая их поверх сосновых шишек в очаге.

– Сходи в ванную, встань перед туалетным столиком и скажи, есть запах или нет.

– Что ты от меня еще хочешь, Мар? Я расставил ловушки. Заделал все дырки, которые только нашел. Но они всегда находят новые пути.

– Нужно вызвать санитарную службу. Линетт дала мне телефон одного парня в городе. С этим надо разобраться до приезда Лакшми.

– Блеет или кровит, ха-ха, – сказал я.

– Пусть Лакшми принимает нас такими, какие мы есть, – сказал Роб. – Не хочу, чтобы какой-то посторонний мужик лазил по нашему дому. Открывал все шкафы. – Он положил щепки поверх газеты и шишек, крест-накрест, шалашиком, оставил щели для воздуха, щелкнул желтой зажигалкой (потому что я стащил и зеленую, и синюю), появился огонек, пламя занялось, я увидел, как обгорают края бумаги – яркие зазубренные линии напоминали границу между горами и небом на закате, когда исчезает солнце. Еще я увидел черные очертания, которые огонь рисовал на бумаге, контуры деревьев на холме, и эти контуры тоже стали огнем, который пожрал собственные тени. Роб пристроил сверху пару полешек, шалашиком уперев одно в другое.

– Линетт говорила, он очень хорош. Он выезжает на место и делает смету бесплатно.

– Да уж наверняка, – сказал Роб. – Заодно и быстренько твой ящик с бельишком осмотрит!

– Ты понимаешь, как это звучит?

– Такое сплошь и рядом случается. В прошлом году одного такого поймали, его скрытая камера засекла. Лицо на записи размыто, но чем он занят, сразу видно.

В крыше что-то зашуршало, скрежетнуло. Заметалось и застучало. Марни сказала:

– Звук такой, будто они сюда хотят прорваться. Вот-вот попадают прямо нам на колени.

– Я сам раздобуду яд, – пообещал Роб. – Какой-нибудь широкого спектра действия, да, Тама? – Он подтолкнул меня кочергой. – Ням-ням-ням.

– Ням-ням-ням, – сказал я.

Роб поставил перед камином экран, а потом включил телевизор, чтобы посмотреть криминальный сериал про молодых влюбленных, которые наткнулись в парке на тело прекрасной раздетой женщины. «Вот тут сохранился смазанный отпечаток. Пробей по базе данных, Трент».

– Специалисты постоянно работают с такими вещами, – сказала Марни. – Нам нужна помощь профессионалов.

– Нужно просто уметь думать, как крыса, – проговорил Роб, поднимая выше подставку для ног своего телевизионного кресла.

– Она мертва не меньше двенадцати часов, – сказал я.

Марни протянула руки к огню.

– Знаешь, они и пожар могут устроить, если перегрызут какой-нибудь провод.

– Эти раны получены при самозащите, – сказал я.

– Я сам все сделаю, – сказал Роб. – Сэкономлю для разнообразия.

Шорох, беготня, возня, глухой стук.

Через несколько дней он принес домой бидончик с отравой. Подождал со стремянкой у двери ванной, пока Марни закончит принимать душ, и, как только вода перестала литься, открыл дверь. Оттуда дождевыми тучами повалил пар, Марни завернулась в полотенце и попросила:

– Дай хоть одеться.

Роб выключил ржавый нагреватель, остановился у туалетного столика, принюхался.

– Ну что? – спросила Марни, которая из-за тесноты все еще оставалось в ванне – вылезти ей было некуда. – Чувствуешь запах?

– Вроде да, – сказал Роб, уставившись в потолок. – Но нужно будет еще разложить яд по всему дому. Если они наверху, то и вниз тоже проберутся. – И он стал озираться в поиске укромных мест. Посмотрел на зазор между полом и ванной.

– Что за неведомая херня такая – персины? – сказал я.

– Нет. Это слишком опасно для Тамы, – возразила Марни. – И я никогда не видела их в доме. Ни одной.

Роб поставил на туалетный столик бидон, снял с него крышку, и из-под нее так вкусно пахнуло, словно ягодами, словно вишнями, что мне захотелось нырнуть внутрь и хорошенько полакомиться. Я полетел к бидону, став не более чем смазанным пятном в затуманенном зеркале, Роб с Марни тоже стали пятнами, а призраки моих братьев были пятнами пятен, они сидели на смазанном карнизе занавески и пели: «Поешь ягод. Поешь вишен». Я оглянулся, и оказалось, что Марни вытирает полотенцем свои черные волосы, свою белую кожу, она такая красивая, а Роб затаскивает в ванную стремянку, откалывая со стен кусочки там, где что-то уже отвалилось раньше, и Марни воскликнула: «Осторожнее!», потому что он чуть не задел абажур, который казался похожим на луну, куда набились дохлые мотыльки. Я придвинулся чуть поближе к бидону, пока Роб возился со стремянкой, устанавливая две ее ножки на полу, а две другие – в мокрой ванне.

– Думаешь, это надежно? – спросила Марни. Потом она заметила, как я пробираюсь по туалетному столику мелкими-мелкими шажками, и закричала: – Роб! Крышка!

– Что ж, стоило попытаться, – проворчал он и закрыл бидон.

– Это не смешно, – сказала Марни.

– Держи ровно, – велел Роб и стал забираться по стремянке, но она заскользила, накренилась, и Роб, успевший добраться до середины, чуть не упал. – Хочешь, чтобы я свалился? Хочешь, чтобы я свернул себе шею?

Марни подоткнула полотенце, чтобы не разматывалось, и Роб снова полез наверх, под самый потолок, а там остановился и подцепил бидон, повесив его на руку, как сумку. Я никогда не замечал, что в потолке, прямо над туалетным столиком, есть маленький лаз, крышка которого была выкрашена белым и заплесневела, как и все вокруг. Роб открыл ее и посветил фонариком внутрь темной дыры, а потом и сам там исчез.

– Осторожнее, – предупредила Марни. – Ты вторгаешься на их территорию, и они могут на тебя броситься.

– Я вторгаюсь на их территорию?

– Ну, – сказала Марни, – я просто думаю как крыса.

Из дыры на нас обрушилась вонь: прелой соломы, чего-то непогребенного. Роб загремел чем-то у нас над головами, и гранулы отравы стучали, как дождь, и одна из них, небесно-голубая, проскакала по ступеням лестницы и приземлилась у моих ног. Марни протирала зеркало и разглядывала себя то левым, то правым глазом, упиралась кулаками в талию, чтобы та выглядела у́же.

Я понюхал небесно-голубую гранулу. Пахло вкусно. Немного погонял ее по холодному полу. Вкусно, очень вкусно. Можно было спрятать ее под ванну вместе с другими вещами, которые я умыкнул у Роба. Со всеми этими уликами, доказательствами, собранными, чтобы быть на шаг впереди него. С его таблетками от головной боли, золотой монеткой, дочиста обглоданной костью. С пачкой сигарет, где изображен умирающий. С подставкой для яиц в виде цыпленка с углублением в спине. С непидорской гигиенической помадой. С лентой апельсиновой кожуры, которая совсем ссохлась и сморщилась. Я мог бы засунуть гранулу туда, в самый дальний угол.

А мог бы и проглотить ее за один раз. Я снова принюхался. Пахло ягодами, пахло вишней.

– Тама, нет! – воскликнула Марни, схватила гранулу, зашвырнула ее в умывальник, а потом схватила и меня. – Ты уже съел что-то? Тама? Тама?

Я не знал, что она хочет от меня услышать, но она ждала ответа, широко раскрыв глаза от страха. Я сказал:

– Это не место преступления.

Марни открыла мне клюв и заглянула в него с таким отчаянием, будто завтрашнему дню не суждено наступить.

– Ты съел что-то?

– Ням-ням-ням.

– Роб! Роб! – закричала она.

В люке возникло его лицо.

– Я отобрала у Тамы гранулу, и теперь не знаю, не наелся ли он яда. Где, черт возьми, он ее взял? Ты ему дал, что ли?

– Не городи чушь.

– Как ты думаешь, он в порядке?

– Вид у него вполне нормальный.

– А что, если он все-таки наглотался отравы?

– Узнаешь через час-другой.

– Хочешь, чтобы я свернул себе шею? – сказал я.

– Я звоню ветеринару.

Роб вылез из дыры, весь в пыли и грязи, а когда он закрывал крышку лаза, его руки оставили на ней черные отметины. Он взял гранулу и спросил:

– Вот эта, что ли?

Надо было ее спрятать, пока у меня имелась возможность, ведь это была улика, много о нем говорившая, и ее место – среди других улик. Я готов был заклевать себя.

– Он ничего от нее не отъел, – сказал Роб. – Посмотри, она совершенно целая.

Марни протиснулась мимо стремянки и стала разглядывать гранулу, поднеся ее к самым глазам и изучая каждую грань. Прямо у нее перед носом пахло ягодами, вишней, но унюхала ли она этот аромат? Я затрепетал крыльями и разинул клюв, будто птенец, как в те времена, когда она кормила меня из маленьких шприцев чем-то измельченным, размятым и отмеренным, как в те времена, когда она спасла меня.

– Это не для птиц, – сказала Марни, бросила гранулу в бидон и плотно закрыла крышку.

Но потом она на протяжении нескольких часов сидела с телефоном и смотрела на фотографии больных попугаев корелла, волнистых попугайчиков с трубочками для искусственного питания в клюве и канареек, которых держали под струей воды.

Снег выпал на той неделе, когда начали появляться ягнята, и, конечно, они стали рождаться слишком рано, и, конечно, было слишком холодно. Среди них попадались и двойни, и тройни, сплошные дрожащие ножки и пушистые хвостики. Я чуял кровь.

– Держи эту херову птицу от них подальше, – сказал Роб.

– Ты когда-нибудь видел, как сорока нападает на ягненка? – спросила Марни.

– Такое случается. Я об этом слышал.

– Но все-таки не видел.

– Зато слышал. Сороки атакуют слабых ягнят. Рвут их. Выклевывают глаза.

Еще одна страшилка про сорок.

– Ни единому слову не верю, – сказала Марни. Она кормила меня тыквенными семечками, держа их зубами. – Ты ни за что ничего такого не сделаешь, правда, Тама? Ты хороший мальчик, самый лучший мальчик.

Я знала, что она меня любит. Но чуял кровь.

И видел, как Роб взгромоздился на старый двухколесный мотоцикл, чтобы ехать со своим ружьем вверх по холму, к соснам. Он натянул черную балаклаву, закрыл лицо, как преступник, и вскоре я услышал, как сороки издают свои сигналы тревоги, а когда раздались выстрелы, посмотрел на Марни, а она посмотрела на меня и сказала:

– Он бьет кроликов. Всего лишь кроликов. Они – вредители.

И я ей поверил.

Роб действительно всегда помогал ягнятам, лишившимся матерей: тем, которые пролезли на соседнее пастбище и не могли вернуться обратно, и тем, что родились от плохих мамаш, которые просто ушли от своих детей. А еще он спасал беременных овец, которые переворачивались на спину и не могли самостоятельно встать, их ноги торчали вверх, а оставшись в таком положении, овцы задыхались. К некоторым он не поспевал вовремя или не замечал их за пучками травы, и они, раздутые и зловонные, лежали по нескольку дней, и тогда четыреста пятьдесят долларов отправлялись на хрен в яму с трупами – сто тридцать долларов за сдохшую овцематку и два раза по сто шестьдесят за сдохших ягнят, и клянусь богом, это глупые животные.

– Многие фермеры о них даже не беспокоятся, – сказала Марни, обращаясь к Анжи и развешивая выстиранное белье, – и просто позволяют им умереть. А Роб спасает всех, кого только сможет. Вот такой он фермер.

Я висел вниз головой на бельевой веревке и ждал, пока Марни меня подтолкнет. Она сделала это и сняла на видео, как я переворачиваюсь: Тама онлайн. Двадцать две тысячи лайков.

Как только рождался ягненок, мать-овца вылизывала его досуха, чтобы не замерз насмерть, а потом он вставал на свои дрожащие новенькие ножки и начинал сосать ее. Если ягненок появлялся на свет мертвым, он не вставал. Иногда мать начинала лизать его, пытаясь вернуть к жизни это маленькое теплое существо, которое пахло, как ее младенчик, но потом наконец отворачивалась и оставляла его Робу, а тот с глухим стуком забрасывал тельце в прицеп своего квадроцикла. Бух. Бух. Он грузил в трейлер также и овцематку, чтобы отвезти ее в стригальню, хватал, пока она не успела убежать, но, если ей это все же удавалось, Роб привлекал к делу Дымку, нелающую собаку. Дымка никогда не подавала голос; ей это было незачем. Она кралась к овце, не сводя с нее взгляда, кралась и не сводила взгляда, а Роб тем временем свистел и покрикивал: «Вперед, Дымка! Сидеть, Дымка! Вперед! Гони!» Если мать умирала родами, Роб отвозил ее к яме с трупами, и дохлых ягнят он подбирал тоже, но не кидал в яму, ведь их можно было продать за деньги. Он оставлял их трупики за главными воротами на Уайлденесс-роуд, и кожевенник приезжал за ними, чтобы пустить кожу на перчатки, пиджаки и внутреннюю часть обуви. Осиротевшие ягнята и потерявшие детей овцематки: это было опасное время, кровавое, и я чуял запах крови. Но ни разу не тронул ягненка. Ни разу не тронул живого ягненка. Особенно если кто-то мог это увидеть.

Роб приносил слабеньких ягнят, ягнят-сироток, в дом. Рассаживал их по картонным коробкам в гостиной, где не место для животных, и мне едва удавалось протиснуться среди них на свое обычное место у камина, где я обычно лежал сперва брюшком, а потом спинкой к огню. Марни приподнимала ягнятам подбородки, чтобы шейки у них были прямыми и ничем не придавленными, а потом совала им внутрь розовую трубочку, все глубже и глубже, и заливала туда что-то похожее на молоко их матерей, хотя это было не оно. Когда молодняк становился крепче, его начинали поить из бутылочек с розовыми резиновыми сосками: ягнята сосали так энергично, что Марни приходилось держать бутылки обеими руками. Я пытался топорщить перед ней крылышки и разевать клюв, но теперь ее детишками были эти ягнята. Они целый день блеяли в своих коробках, да так громко, что только чудом не развалили весь ветхий дом. Марни посадила меня на спину одному из них и прикрыла сверху моим желтым одеялом: «Новый друг Тамы». Двадцать одна тысяча лайков.

– Это вот так ты держишь его подальше от молодняка? – спросил Роб, уставившись на меня своими глазами-камешками.

– Да, ты только посмотри, как он рвется убивать ягнят, – ответила Марни. – Уже все ноги им поотрывал.

– Мы не можем себе позволить потерять хотя бы одного, – сказал Роб. – И так выкидышей было предостаточно.

– Но это, во всяком случае, не кампилобактериоз, – сказала Марни, – не полная катастрофа.

– Однажды эта твоя птица отщипнет кусок от ягненка, распробует на вкус, и тогда пути назад не будет. На карту поставлено наше средство к существованию.

– Тама сам может стать нашим новым средством к существованию.

– Ну, это еще бабушка надвое сказала.

Я полетел в стригальню, чтобы немного побыть в тишине и покое, мать их за ногу, но она была забита лишившимися ягнят овцами, они тоже блеяли и звали из своих стойл потерянных детишек. Значит, надо на сеновал, решил я, или в зернохранилище, оно там рядом. Может, кто-нибудь забыл прикрыть крышку, тогда можно будет забраться внутрь, зарыться в ячмень и возблагодарить свою счастливую звезду. Чуть-чуть вздремнуть и проесть выход на поверхность. Но прежде, чем я успел покинуть стригальню, явился Роб со своим мясницким ножом и начал что-то кромсать в углу. Я разглядел, что он режет на части трупик ягненка. Со стропил все было отлично видно. Он отрубил голову и ноги, вспорол живот и снял шкурку с короткой желтой шерсткой, распластал ее, сделал по дырке в каждом углу и пошел обратно в дом. Я почуял запах освежеванного ягненка. И совсем чуть-чуть его понюхал. Совсем немножко. Матери, которые больше не были матерями, блеяли в своих стойлах.

Когда Роб вернулся, то нес одного из ягнят Марни. Поставил его на стол, где за минуту до этого разделывал тушку – вот таким он был фермером, – сунул левые ножки малыша в дыры на левой стороне шкурки, перекинул ее через спинку ягненка и сунул его правые ножки в дырки справа. Получился ягненок в ягнячьей шкуре. Роб отнес его в стойло к одной из потерявших детеныша овцематок, та притопнула копытом и издала долгий низкий стон. Роб тихонько подталкивал к ней малыша – ближе, ближе, пока он не учуял запах молока, а мать не учуяла запах чуда: ее ягненок, ее собственное дитя, возвратилось к жизни.

На следующий день Роб перевел все вновь созданные пары из овец и ягнят в ближайший к дому огороженный выпас, защищенный тополями от самых сильных ветров, где стаял снег и пробивалась травка. Он вбил в землю колья и привязал к ним матерей за заднюю ногу, чтобы они уж точно не убрели от своих новых детишек, чтобы не передумали. Но даже когда трава вокруг каждого колышка оказалась выедена дочиста, Роб отвязал овцематок и снял с ягнят чужие шкурки, эти фальшивые маленькие семьи не распадались. Они так и не заметили, что Роб их провел.

Примерно в то же время мне приснилось, как Роб пересказывает все свои страшилки про сорок. Якобы мы убивали новорожденных ягнят и в клювах у нас по капле крови самого дьявола, мы приносим несчастье, беды и смерть, мы смеялись во время Всемирного потопа и молчали, когда распинали Христа. Он говорил это снова и снова, черная балаклава закрывала его лицо, но я все равно знал, кто это. Своим топором он отрубил мне ноги, а мясницким ножом содрал с меня шкуру, чтобы натянуть на ягненка, и этот ягненок спал рядом с Марни в одеянии из окровавленных перьев, и она кормила его прямо изо рта. Я проснулся, содрогаясь. А потом услышал: щелк-щелк, тук-тук, цок-цок. Призрак матери сидел на моем желтом одеяле и смотрел на меня, хотя и был всего лишь костями.

– Правда, что мой отец нашел себе новую подругу? – спросил я.

Она издала костяной вздох.

«Разве ты не слышал ее?»

– Не знаю. А должен был?

«Она разорила гнездо своей соперницы. Перебила все яйца и всю дорогу верещала».

– Так заведено в дикой природе?

«Да, так заведено».

– А они правдивы? – спросил я. – Страшилки, которые люди рассказывают про сорок?

«Эти страшилки не про нас, – ответила она. – Они о других сороках, которые живут на другом конце мира».

Я поерзал, глубже забираясь в постель, и задал вопрос:

– Откуда я взялся?

«Из яйца».

– А до яйца?

«До яйца тебя не было».

– Но откуда тогда взялись сороки?

И она рассказала историю, которая отличалась от остальных. Мы явились сюда из-за большой воды, сказала она. Из Виктории, Тасмании, Австралии. Ее голос выпевал эти названия.

– Виктория, Тасмания, Австралия, – пропел я следом за ней.

«Люди называли нас свистунами, пернатыми колокольцами, птицами-флейтами, птицами-орга́нами. Называли нас буругунг, гаругунг, варндурла, курлбарди[3]».

– Буругунг, гаругунг, варндурла, курлбарди, – пропел я.

– Заткнись! – заорал за стеной Роб.

Призрак матери прилег ко мне на подушку, у самого моего уха. Он сказал:

«Давным-давно, во Времена Творения, дневного света не было. Небо было прижато к земле, и людям приходилось ползать, а всем животным – горбиться и ковылять. Кенгуру не могли прыгать. Эму не могли выпрямить шею. Птицы не могли летать. Даже деревья не могли расти. Холод, холод, холод. Чтобы добывать в темноте пищу, нам приходилось ползать на животах, узнавать на ощупь очертания фруктов и ягод, и случались дни, когда мы не обнаруживали еды, потому что все находки были неправильной формы и не могли нас напитать. Вомбаты забирались глубоко в землю и спали. Одни лишь змеи были счастливы. И тогда сороки, умные сороки, созвали сход. “Как мы можем исправить все это?” – спросили они. “Надо подпереть небо”, – сказали они. Собрали все палки, которые только смогли найти, и стали толкать небо прочь от земли, так что сперва оно поднялось над валунами, а потом – над низкими холмами… но оно было слишком тяжелым, и сороки, умные сороки, поняли, что палки скоро не выдержат, сломаются, и небо обрушится на всех жителей земли. “Как мы можем исправить все это? – спросили они. – Надо найти самую длинную палку и забраться повыше”, – сказали они. И стали забираться на самые холмы с самыми длинными палками в клювах, по пути толкая небо, пока не оказались на высокой-превысокой горе. Там, на ее вершине, они подняли самую длинную палку и принялись толкать и пихать небо, и с последним толчком оно взвилось в воздух, поднялось и раскололось пополам. Тогда свет и тепло Женщины-Солнца полилось на головы умных сорок и всей земли внизу. Животные и люди дивились на высокое небо, залитое красным и желтым, оранжевым и розовым: на первый восход. А когда сороки разразились радостной песнью, остатки тьмы развалились на куски, которые раскатились в разные стороны и превратились в облака и тучи, и Женщина-Солнце начала свое путешествие к западу, держа в руке факел из коры. С тех пор каждое утро, когда она просыпается, разжигает костер и подносит свой факел к его пламени, сороки поют, приветствуя ее, а когда она наносит на тело краску, пыль от толченой красной охры усеивает утренние облака. Женщина-Солнце шествует по небу, неся свой яркий факел из коры, и гасит его, только когда достигает западного края мира. Потом она снова наносит на себя яркую краску и подземными путями идет обратно в свое становище на востоке, где сороки станут петь, чтобы снова приветствовать ее, и все, кто слышит их песнь, всегда будут помнить их умную выдумку».