Подбородок Со Шрамом нанес последний удар, сосновое бревно раскололось пополам, отрубленная верхушка упала на землю. Они с Робом практиковались на заднем дворе, приноравливаясь один к другому, подбадривая друг друга выкриками: «Наддай! Наддай!», а когда наддали достаточно, то стали чистить на крыльце свои топоры.

– Как дела у Кама? – спросил Роб.

– Да знаешь, – сказал Подбородок Со Шрамом, – он считает, что это его не остановит.

– Он хотел двадцать кусков, – сообщил Роб, – за мизинец.

– Ага, – поддакнул Подбородок Со Шрамом.

– Вот тебе и новый шерстяной пресс.

Они открыли каждый свою бутылку пива и сделали по глотку.

– Пришлось просить взаймы у богатенького свояка, – сказал он, – да и тот смог мне только десятку дать. Они копят на сетки от птиц для своих гребаных вишневых деревьев.

– Кам сказал, ты его уболтал взять поменьше.

– Ну да, это ведь всего лишь мизинец.

Подбородок Со Шрамом сделал еще глоток пива.

– Но теперь-то он доволен, так? – спросил Роб. – Не будет давать ход делу?

– Он не будет давать ход делу, – подтвердил Подбородок Со Шрамом.

Роб испустил долгий медленный вздох. Выпил пива. Посмотрел в небо.

И я не доверял ему, и правильно поступал.

Я стал очень внимательно следить за Робом. Как-то я пробрался под ванну, рассмотрел его носок, который выглядел как убитое мною существо, и начал таскать и другие его вещи: крышку с зубчатыми краями от пивной бутылки, монету, что он вечно крутил на столе, пока она не превращалось в размытое золотое пятно, пачку сигарет с картинкой младенца, который дышит через трубочку, пачку сигарет с картинкой умирающего на кровати мужчины, ломтик бутерброда с толстым слоем масла, зеленую пластмассовую зажигалку, заляпанную кофейную кружку с изображением цветка, обрезанный ноготь с ноги, таблетки от головной боли в серебристой упаковке, страницу газеты (он скрутил ее в подобие веточки, чтобы пустить на растопку), подставку для яиц в виде цыпленка с отверстием в спине, обглоданную дочиста куриную кость, гигиеническую помаду, которая, по его словам, не была пидорской, кожуру апельсина, срезанную сплошной непрерывной лентой. Все это отправилось под ванну, в темень, к журчащей трубе, где никто не нашел бы все эти мои улики, мои вещественные доказательства, да только однажды Марни вернулась домой из магазина «Платья и повседневная одежда от Линетт» и застукала меня с носком, парой тому, что уже лежал в моем тайнике.

– Ах ты плутишка плутоватый, – сказала она, наводя на меня телефон и включая видео, – ты не должен таскать вещи Роба, если меня нет поблизости. А если я есть, то тем более. Тебе вообще нельзя брать его вещи.

Но я помню, как она улыбалась от моей проделки и все равно выложила ролик с носком в интернет. И меня лайкнули десять тысяч человек, и больше трех тысяч поделились этим видео.

Скучал ли я по своей семье? По своей кровной семье? Конечно, конечно. Я не смел возвращаться в сосняк, но смотрел, как моя стая ковыряется в земле на пастбищах, ища червячков и личинок, или лежит, распластавшись, в солнечном трансе, или рассаживается по столбам изгородей и линий электропередач, чтобы издавать громкие переливчатые трели будто бы одним голосом. Я наблюдал, как они проносятся надо мной, словно мимолетные мысли, черные тела с проблесками белого. Я видел то силуэт своего отца, то силуэт сестры. Они не обращали на меня внимания и не отвечали, когда я пытался их окликнуть. Не зря отец сказал, что я даже не воспоминание, даже не призрак.

Деревья оживали от сорок, которые старательно делали новых птенцов, каждый самец взгромождался на свою самку, для равновесия плашмя прижимал клюв к ее голове и бил крыльями в воздухе, чтобы оставаться на месте, и сосны сотрясались от любви. Так уж заведено в дикой природе. Я смотрел, как птицы вьют гнезда на защищенных от ветра развилках ветвей, используя в качестве строительного материала всякую всячину. До чего же прекрасны были эти чаши из прутьев и лозы, проволоки и шпагата, среди которых не сыщешь двух одинаковых! Каждая мать начинала, громоздя ветки, а на них мастерила внешнюю оболочку гнезда, достаточно крепкую, чтобы защитить яйца, достаточно крепкую, чтобы выдержать птенцов. Я подглядел, в дело идут самые разные штуки: лоскуты мешковины, обрывки веревок, фольга, длинные кусочки пластика, нейлоновые нити, осколки фарфора, осколки стекла, носовые платки, ложка, спичечный коробок и три бельевые прищепки Марни. Интересно, это тоже так заведено в дикой природе? Я не знал, не мог ничего сказать, мог только наблюдать издалека, как сороки занимаются своими сорочьими делами. Когда постройка наружной оболочки завершалась, а все ее части были переплетены между собой так, чтобы противостоять любым ветрам, сорока-мать выстилала внутренности гнезда мягкими слоями всего, что только удавалось найти: травой и перьями, клочками шерсти, лентами эвкалиптовой коры – и иногда ее самец тоже притаскивал для подстилки что-нибудь мягкое. Делал маленькие подношения, подарочки. Я не мог видеть, что там внутри, но помнил свои ощущения до того, как выпал из своего гнезда. Помнил мягкий, как перья, дом, который создала моя мать, помнил, как она заслоняла меня крыльями, если начинался дождь или мне становилось тяжело дышать от жаркого солнца.

И я помнил свитер Марни, мягкий, будто перышки, который она свернула, делая для меня гнездо.

И я помнил вот что еще: как мой отец однажды пролетал над ярким, как желток, домом, и в клюве у него был пучок травы такой же длины, как прядь волос, что он вырвал из головы Марни. Гибкая и крепкая трава колыхалась у него за спиной, пока он летел домой в сосняк, к своей новой подруге. Я знал, я знал. И она, эта подруга, которая не была моей матерью, возьмет у него травяной пук и вплетет в гнездо, которое строит для их новой семьи.

– Это вкусно, Марни, – сказал Ник, нарезая мясо.

– Свежайшее, считай, еще блеет, – заметил Роб. – Забили одну из немолочных овец.

– Хватит-хватит, – сказала Марни. На ней были серебряные серьги-бабочки, подарок Роба, которые на самом деле не в ее вкусе, но я не сообщил ему этого.

– Они просто хотят побольше узнать про овцеводство, зайка, – сказал Роб, – а я всего лишь иду им навстречу.

– Блеет? – переспросил Ник. – Или кровит? Ха-ха. – Он гонял по тарелке морковину. Ковырялся в жареной картошке. – Не хочется снова поднимать эту тему, но ты говорил с банком насчет ирригации?

– Ну, нас пока и так нормально заливает, – сказал Роб.

– Только ты не можешь вечно полагаться на этот оросительный канал, – ответил Ник. – Рано или поздно муниципалитет заставит тебя действовать. Если мы вместе подадим заявку…

– Да все в порядке, дружище, – бросил Роб.

– В общем, мы решили заняться персинами, – сказала Анжи. – Посадим их восточнее вишен, там у них будет больше всего солнца.

– Там мой отец люцерну растил, – сообщил Роб. – Пока не продал эту землю парочке идиотов из Окленда. Они хотели заниматься виноделием, но только по выходным. Так ни одной лозы и не вырастили.

– Я из Окленда, – сказал Ник.

– Точняк. – Роб положил себе еще мяса.

– Ха-ха.

– Папаша годами очищал эту землю от камней, пока она не стала пригодна для травы, – сказал Роб. – Повсюду наваливал горы из камней.

– А мы-то удивлялись, откуда они, да, Анжи? Понадобилась целая вечность, чтобы от них избавиться, когда мы сажали вишни.

– Это речные булыжники, – объяснил Роб, – из высохшего речного русла.

Я перелетел к Марни на плечо, и она скормила мне кусочек мяса, потому что любила меня.

– Прямо за общим столом, детка?

– Ник и Анжи не против.

– Блеет или кровит, ха-ха, – сказал я. – Не ценишь то, что имеешь. – Я растопырил перья. Теперь я сидел в кухонной раковине под струей воды из крана.

– Видите, с чем приходится мириться? – спросил Роб.

– Невероятно, – сказал Ник.

– Могло бы быть и хуже, – произнесла Марни. – Ты мог бы жить с тещей. – Серебряные бабочки подрагивали, когда она говорила.

– Вы, девочки, слишком строги к Барбаре, – сказал Ник. – Она милейшая женщина.

Марни посмотрела на Анжи, а Анжи посмотрела на Марни.

– Большая удача, что она нам помогает, – продолжил Ник. – И с малышом у нее отлично выходит.

– Ну еще бы, – кивнула Марни, – он ведь мальчик.

– Это противоестественно, – сказал я и проглотил еще кусочек мяса.

– Поразительно!

– Мама называла их папиными могильными курганами – эти груды камней. Камни постоянно вылезали из-под земли, а папаша продолжал их собирать.

– Возле сарая один до сих пор стоит, – сообщила Марни. – Настоящая громадина.

– А что за неведомая херня такая – персины? – спросил Роб.

– Они по вкусу как персики и такие же сочные, а кожица и запах как у нектарина, – объяснил Ник. – Новый гибрид, самый топчик.

– Ну, раз ты так говоришь, – фыркнул Роб.

– Мы сделали выводы, дружище. Людям хочется новенького. И на этом можно заработать реальные деньги.

– Вот, к примеру, авокадо, – сказала Анжи. – Или киви. Персины могут стать такими же популярными.

Ник сказал:

– Вам бы разнообразия добавить. Это снизит риски, если какой-то из рынков станет нестабильным. Даже если одна сфера прогорит, у вас останутся остальные. Может, барыши и снизятся, зато стабильности добавится, бизнес станет более надежным. Вы работаете в отрасли с низкой рентабельностью и невысокой прибылью, которая традиционно производит сырье, которому трудно придать какие-то индивидуальные черты, выделиться на общем фоне. Конечно, можно полагаться на старые добрые методы, но, если использовать землю и по-новому тоже, есть шанс преуспеть. Вот вам один подход. А можно выстроить цепочку производитель – потребитель на основе интернет-продаж. Там сейчас вся движуха. За этим будущее. Вам же наверняка интересно не зависеть от колебания стоимости сырьевых продуктов, перейти к определенности цен и выйти на конечного потребителя.

– Да у нас все нормально, – опять заверил Роб.

– Нет, ну серьезно. Почему бы вам не обзавестись несколькими источниками дохода?

– Мы уже обзавелись. Мясо и шерсть.

– А помимо них? Помимо овец?

– Можно же подумать на эту тему, правда? – спросила Марни. – Я имею в виду, шерсть приносит все меньше и меньше денег, раз уж приходится платить стригалям.

– Видишь, от таких продаж толку мало, – сказал Ник. – Надо, чтобы ваш товар оказался на самом верху ценовой цепи. Добейтесь, чтобы из него делали ковры для частных самолетов. Для «Мазарети». И затраты на ирригацию окупятся.

– За шерсть тоже до сих пор платят, – возразил Роб, – и за мясо. – Он сделал большой глоток пива. – Если бы только у овец прекратились выкидыши! Я сегодня еще четыре трупика нашел.

– Это ничего не означает, – сказала Марни.

– Это может означать кампилобактериоз[2], – сказал Роб. – От него бывает эпидемия выкидышей.

– Но мы всегда теряли какое-то количество ягнят.

Роб посмотрел на меня.

– Ты ведь знаешь, что эту болезнь переносят птицы.

– Вы могли бы заняться вдобавок другой породой, – предложил Ник. – Я смотрел в «Нэшионал бизнес ревю» про одного парня, который импортировал из-за границы эмбрионов. Тех, у которых черные морды и колени, а еще им как будто начёс делают…

– Валлийские черноносые, – сказал Роб.

– Точно! Они славятся как самые симпатичные в мире овечки.

– Симпатичные мне ни к чему.

– Но тогда ты сможешь принимать экскурсии. Азиатские туристы по ним с ума сходят.

– Экскурсии, значит?

– А почему нет? Небольшое прибыльное дельце с участием азиатов. – Ник окинул взором продавленную мебель и видевшие виды занавески. – Сделаете небольшой ремонт, и бери с туристов, сколько пожелаешь.

Роб что-то неопределенно промычал, открыл новую бутылку пива, разом ополовинил ее и сказал:

– Отец раньше разводил мериносов. Потом стоимость тонкой шерсти резко упала, и он переключился на мясные породы. Хер поймешь, зачем так поступил, им высокогорье не подходит. Они выжирают тут все подчистую, земля делается уязвимая, нестабильная. На ней селятся кролики. Северо-западный ветер сдувал верхний слой почвы, и в самые поганые дни пылища стояла такая, что в двух шагах впереди ничего не разглядеть. А вот сорняки остались на месте, никуда не делись. Тогда папаша перешел на помеси, но ущерб уже был нанесен, и с тех пор я за это расплачиваюсь. Шерсть мериносов опять высоко ценится, по телику крутят историю про нашего соседа, которые подписал контракт с итальянским пошивочным ателье, и там показано, как он расхаживает по загону в итальянском костюме и резиновых сапогах, идиот идиотом, но, думаю, когда приходят большие деньги, так и надо делать. Я пытался уговорить отца снова заняться мериносами, но он ни за что бы не признал, что совершил ошибку, а потому выстрелил себе в голову и выбил мозги.

Все замолчали.

– Небольшое прибыльное дельце, – сказал я.

Молчание продолжалось.

Я начал насвистывать «Даму в красном».

– А еще, – сказал Ник, – можно делать деньги на побочных продуктах. Ягнячьи желудки используют для заживления ран, тебе это известно? Человеческий организм не отличает ткани ягненка и собственные кожные покровы. Благодаря желудкам восстановление идет быстрее.

– Я читала, на костюмы для «Властелина колец» пошла шерсть альпака, – заметила Марни. – На них наверняка можно заработать.

– Она верно мыслит, – сказал Ник, – заведи альпака.

– Дружище, у нас уже и так три с половиной тысячи голов овец, а мне бы хотелось выходной хотя бы раз в году. Или в два года.

– Значит, надо стремиться к меньшим затратам и большей производительности. В идеале к автономным процессам, чтобы в них не вмешиваться. Которые идут, образно говоря, без рук.

– Без рук, – сказал Роб.

– Без рук, – сказал я и вспорхнул на краешек стола.

Ник вытянул указательный палец и слегка ткнул мне в брюшко.

– Какая умная птица.

– Меня от него передергивает, – буркнул Роб. – Сороки – чертовы вредители.

– Без рук, – сказал я.

– В наши ловушки ни одна не попалась, – сказала Анжи. – Иногда опоссумов ловили, иногда – хорьков, а сорок – ни разу.

– Если хотите, одолжу вам мой двадцать второй калибр, – предложил Роб. – Бах-бах-бах, и готово. Куда быстрее.

– Тише! – показала на меня Марни.

– Только лицо придется прикрыть: они запоминают лица.

– Спасибо, обойдусь, – сказал Ник и снова ткнул мне в брюшко.

– Дам тебе несколько бесплатных уроков стрельбы. Это весело, обхохочешься.

– Не надо, дружище, спасибо.

– Ага, я так и думал. Не хочешь руки пачкать.

– Грязно и кроваво, – согласился Ник.

Роб засмеялся.

– А что вы тогда делаете с теми, кто попадается в ваши ловушки?

– Гуманно освобождаем, – ответила Анжи.

– Чего-чего?

– Отвозим их в горы и выпускаем.

Роб запрокинул голову и расхохотался.

– Гениально! Гениально, черт побери.

– Не все такие хладнокровные, как ты, – сказала Марни.

– Потому-то нам и нужны сети, – добавила Анжи. – Мы потеряли четырнадцать процентов первого урожая, потому что пользовались ловушками и муляжами птиц. А с сетями птицы не смогут нанести нам ущерба.

– Можете поставить ловушки с зеркалами, – сказал Роб.

– Правда? Они работают?

– Так говорил мой папаша. А еще можно просто сбивать машиной. Это легко.

– Тише! – снова сказала Марни и прикрыла мне уши.

Анжи засмеялась.

– Знаете, когда мы были маленькими, она похоронила раздавленного ежика. И заставила всех нас спеть гимн «Ближе, Господь, к тебе» в память о погибшем на дороге.

– Она чересчур чувствительная, – сказал Роб и чмокнул Марни в щеку влажными от пива губами. – Вечно притаскивает домой всякое раненое зверье. Но никто не выживает.

– Без рук, – сказал я.

– Почти никто, – поправился он.

– Семьдесят тысяч на гектар, – сказал Ник. – Такой заем нужен нам на сетки. Но, судя по прибылям с первого урожая и видам на второй, банк через два года предоставит нам финансирование.

– А потом, если все пойдет, как задумано, займемся и персинами, – подхватила Анжи.

– Молодцы, – проговорил Роб.

– Да, молодцы, – согласилась Марни, не поднимая глаз от своей тарелки. – Но если птица попадется в ловушку с зеркалом, что потом будет?

– Анжи с Ником сами во всем разберутся, – сказал Роб, – или попросят об этом меня.

– Что это значит?

– Боже, Марни, ты и сама все понимаешь.

– Как бы там ни было, – сказал Ник, снова тыкая мне в брюшко, – ты нанимаешь больше работников, увеличиваешь производство, а потом просто сидишь и смотришь, как к тебе текут денежки.

– А платить им чем, шерстью? – спросил Роб.

Ник продолжал тыкать в меня пальцем.

– Тебе надо подумать про вертикальную интеграцию.

– Вертикальную? Стоя, что ли?

– Ха-ха, именно. – Тычок. – Я планирую выйти на пенсию к сорока годам. – Тычок. Тычок.

Я клюнул его палец.

– Блин!

– Боже мой, с тобой все хорошо?

– Тама! Плохой мальчик! Шалун!

– Да нормально все, нормально. Смотрите, крови нет. Ха-ха.

– Марни, выстави его из дому.

– Там мороз.

– Ничего, будет ему урок.

– Он замерзнет.

– Серьезно, со мной все в порядке. Крови нет.

– Честно говоря, ты ему докучал.

– Хотя бы унеси его к нему в спальню.

– У него есть спальня? – Ник снова уставился на меня.

– Ой, конечно, – сказал Роб. – Жена его даже гадить по команде приучила.

– У нас с ним очень популярный канал, – сказала Марни. – Вернее, у Тамы. В сети его любят. Мемы с ним делают.

– Вам бы почитать сообщения, которые шлют его поклонники, – буркнул Роб. – Они как с ума посходили.

Я перепрыгнул обратно на плечо Марни, легонько клюнул ее в щеку – чмок – оправил клювом волосы.

– Правда? – спросил Ник. – Может, им поговорить с Лакшми, а, Анжи?

– Лакшми – это кто? – поинтересовалась Марни.

– Мы вместе изучали ведение бизнеса. Она очень умная. Специализируется на сетевом маркетинге.

– Сколько у вас подписчиков? – сказал Ник.

– Где-то сто тысяч, – сказала Марни.

– Сто тысяч? – Он перестал потирать свой палец и направил его прямо на меня. – Вот оно, ваше прибыльное дельце.