Роб сидел за кухонным столом с ноутбуком, бумагами и карандашом. Он сказал:

– Убытков даже еще больше.

– Это зима виновата, – сказала Марни. – Всем нелегко пришлось.

Роб схватился за свою бутылку с пивом, стол покачнулся на неровном полу, а я покачнулся на столе и перепрыгнул на стул с думочкой, которая на ощупь как мех, хоть и не мех на самом деле. На мне был костюмчик доктора, и мой мини-стетоскоп свалился с шеи.

– Зря отец оставил за собой эту ферму, – сказал Роб. – Когда построили дамбу и нас затопило, нужно было с ней расплеваться.

– Он до сих пор там, под водой? – спросила Марни, доставая стетоскоп. – Старый дом?

Роб посмотрел на нее над стопкой бумаг.

– Не знаю. Мосты стоят, но про дома мне ничего не известно. Мне вроде бы иногда что-то снится на эту тему, какие-то обрывки. И я вроде бы припоминаю кое-что.

– Ник нырял там с аквалангом. Спускался к затопленным мостам.

– Ну, может. – Роб сделал еще один большой глоток из бутылки. – В любом случае пора отправить всех овец на бойню и покончить с этим.

– Ты не всерьез. Всегда бывают подъемы и спады. Вот наладится погода…

– Дело не в погоде, Мар, а в этом месте. И во мне. Нужно минимизировать потери и убраться отсюда.

– Станет легче, когда мы продадим шерсть и пойдут ягнята. У тебя отлично получается их откармливать.

– Как мне их откармливать, если корма нету?

– Трава вырастет. Обязательно. Она всегда вырастает.

– А у овец выкидыши. Только сегодня три случая.

– Так каждый год такое. Это нормально.

Роб захлопнул ноутбук, а Марни, радио, стетоскоп и я дружно подскочили.

– Да твою же мать за ногу и об пол, заткнись уже! – завопил Роб.

– Это зима виновата, – сказал я, Роб снова долбанул по ноутбуку, и его бутылка упала на пол, разливая пиво.

– Замечательно, охренеть как замечательно!

– Я уберу, – тихонько сказала Марни. – Не переживай и не вставай. Сейчас все подмету и протру.

– Во сколько он нам обходится? – спросил Роб, когда она вернулась, и наставил на меня палец.

– Что? – не поняла Марни, наклоняясь и протирая пол вокруг его ног.

– Птица, – ответил он, – твоя чертова знаменитая птица.

– В каком смысле? На него ничего не приходится тратить. Почти ничего.

– Однако же ты его кормишь. Кусочками бекона. Кусочками сухофруктов. Семечками. Я сам видел.

– В основном он сам находит себе еду. Для него полезнее всего то, что он находит в природе. Я с ветеринаром консультировалась.

– Ты одеваешь его. Обогреваешь его комнату.

– Роб, на дворе середина зимы. А дом не утепленный.

– Думаешь, в лесу у него была бы батарея? Думаешь, у него была бы одежда? Сраный докторский костюм? – Роб снова смотрел на меня так, будто что-то задумал, будто хотел отвезти меня на скотобойню, туда, куда возит кормовых овец, или посадить в грузовик вместе с предназначенными на мясо ягнятами.

Марни подметала, и осколки позванивали, дзинь-дзинь. Она завернула их в газету и засунула сверток в ведро с использованными размокшими чайными пакетиками, упаковками от печенья и коробками из-под молока.

– Полный порядок, – сказала она.

Но поздней ночью, когда свет уже погасили, я услышал крик, выпорхнул из кровати, бросился на звук и увидел, что Марни стоит в холодной кухне, держась за ступню, а окно все исчиркано ледяными перьями.

– Что случилось? – спросил Роб, а Марни отозвалась:

– Кажется, я порезалась.

Тогда он тоже вошел в кухню, и все мы увидели капельку крови, выступившую на ноге у Марни.

– И все? – сказал Роб. – Я думал, ты пальца лишилась. Или артерию пропорола.

– Наверное, я не заметила осколок, – Марни смотрела в пол. – Совсем малюсенький. Я почувствовала, как он впился в ногу.

Я наклонил голову набок, чтобы разглядеть пол, но не увидел никаких осколков бутылки Роба, только старый линолеум с провалами и вмятинами там, где доски под ним подгнили. На одном участке узор на линолеуме совсем стерся из-за задней двери, которая постоянно по нему ерзала.

– Давай посмотрим, – сказал Роб, и мы уселись у кухонного стола со всеми этими бумагами и карандашами, с кипой листов, где было написано про убытки, и Роб положил ступню жены себе на колени. – Ничего нет, – сказал он.

Я клюнул розовый, как червяк, кончик карандаша, но тот оказался совсем невкусным.

– Я его чувствую, – возразила Марни.

Роб стер кровь и потянул ногу жены к свету.

– Ой! Слушай, она в эту сторону не гнется!

Марни сдвинулась, и Роб снова вгляделся в ранку. Снова вытер кровь.

– Не на что там смотреть, Марни. Никаких осколков нет.

– Но мне больно.

– К утру все пройдет. И, кстати, почему ты не в постели? Второй час ночи.

– Попить хотелось.

Телефон рядом с ней на столе мигал, отмечая появление новых лайков.

– Попить, – проговорил Роб, беря его в руки. На экране светилась фотография, где я вверх ногами свисаю с бельевой веревки. – «Ах, Тама, – прочитал он, – пожалуйста, прилетай в Сидней знакомиться, у нас есть свободная спальня и много вкусняшек. Тама, ждем тебя в Веллингтоне, посмотришь на наши красивые прищепки. Тама, ты каждый день заставляешь меня улыбнуться. Тама, так и виси, пока не высохнешь. Тама, привет из Ванкувера. Пожалуйста, клонируйте эту птицу, мне нужен собственный Тама. Я бы такого взял. Дайте двух, пусть разговаривают между собой. Таму в президенты! Голосуйте за Таму».

– Мне больно, – сказал я.

Марни не сводила глаз с рук Роба, с костяшек его пальцев, и вздрогнула, когда он швырнул ей телефон.

– Охренеть как ты на нем помешалась, – сказал Роб. – Нездоровая история.

– Людям он нравится, – ответила Марни. – Он делает их счастливее. Что в этом нездорового?

– Мне вот совершенно незачем осчастливливать всяких незнакомцев.

– Они – хорошие люди. С некоторыми я подружилась.

– Друзья из интернета ненастоящие, тебе ведь это известно?

– Друзей тут у меня нет.

– А я чем не друг? Что со мной не так?

– Ты знаешь, о чем я.

– И у тебя есть Анжи с Ником.

– Они – родня. У тебя есть друзья-лесорубы, а у меня – никого.

– В общем, – зевнул Роб, – ты должна быть в постели, Мар. Завтра у нас слишком много дел, один я не справлюсь.

– Я как раз шла ложиться и наступила на стекло. От твоей бутылки.

– И что?

– И ничего.

– Ладно.

– Что со мной не так? Что со мной не так? – сказал я.

– Не начинай эту херню, – сказал Роб.

Марни погладила мне крыло.

– Понимаешь, он особенный. У него такой словарный запас! И голос.

Роб хмыкнул.

– Чепуха все это. Он говорит обрывки того, что слышит. Болтает без умолку, потому что ты его за это кормишь.

– Орнитолог из Австралии написала, что его нужно изучать. А она – спец мирового уровня.

– Окей, согласен. Ты его выруби, а я пока скальпель принесу.

– Кошмар какой!

– Блин, Мар, я просто пошутил. Хреновая шутка вышла.

– Если ты его тронешь, я тебя убью.

Роб снова хмыкнул и подтолкнул меня тыльной стороной ладони.

– Смотри, Мар, я его тронул. О нет, я опять его тронул!

– Ведешь себя как ребенок.

Я попятился. Телефон продолжал мигать, отсчитывая лайки.

– Эти твои друзья, – сказал Роб, – сетевые друзья. Они – мужчины?

– Что ты имеешь в виду? – спросила Марни.

– Я имею в виду, что ты не спишь в такой час и болтаешь с мужчинами, так?

– Может, среди них и мужчины есть. У Тамы тысячи подписчиков.

– Речь сейчас не о Таме и его тысячах сраных подписчиков, а о твоих друзьях. Друзьях-мужчинах.

Я еще попятился.

– Среди них есть и мужчины, и женщины. Они шлют сообщения, я отвечаю. И особо не слежу, кто есть кто.

– Ясненько, – сказал Роб, – значит, какой-нибудь извращенец с потными руками может хорошенько погонять лысого, пока с тобой болтает. Просто класс, Мар.

Я снова попятился, и Марни тоже.

– Уже правда слишком поздно, – проговорила она. – Давай ляжем.

– Мне больно, – сказал я.

– Ты же знаешь, что все они – мужики, – сказал Роб. – Те, которые тебе пишут. Даже если они называются Синди, или Санди, или еще как-нибудь так. Это сплошь мужики, которые дрочат на твои фотки.

– Ты ошибаешься. Тем более что на снимках в основном не я, а Тама.

– Ладно, но откуда тебе знать? Откуда тебе знать, с какими мудилами ты переписываешься? Это опасно, Мар.

– Но я знаю, кто они.

– Это опасно.

Я отступил на самый краешек стола.

Телефон звякнул, и Роб схватил его.

– Новое сообщение, – сказал он. – Почитаем?

– Если хочешь, – ответила Марни.

– От Маргарет Росси, – прочел Роб. – «Привет, Тама и Тамина мама! Я просто хотела сказать вам, что вы помогаете мне проживать очень тяжелый жизненный период, и я с удовольствием наблюдаю за вашими приключениями. Один костюм шмеля чего стоит, обхохочешься! Пожалуйста, продолжайте вести свой канал. Шлю вам обнимашки из Тусона».

– Это опасно, – сказал я.

– Почти все сообщения такие, – объяснила Марни. – И я отвечаю коротенько, мол, спасибо, что на связи, приятно получать весточки от поклонников, Тама щелкает клювиком и велит кланяться и шлет свою любовь.

Она встала из-за стола и пошла через темный холл, стены которого гнулись под тяжестью дома.

– Любовь?

– Что?

– Ты шлешь любовь.

– Ну, от имени Тамы.

Она по-прежнему шла, и я следовал за ней. Кровяные точечки на неровном полу. Ледяные перья на окне.

– Так, значит, это он ведет себя как шалава и признается в любви кому попало на весь интернет. А не ты.

– Это просто забава, Роб.

– Тогда ты не будешь возражать, если я почитаю сообщения.

– Зачем тебе это?

– Просто забава.

– Как хочешь, – пожала плечами Марни.

– Отлично. – Он стал что-то набирать на телефоне.

– Что, прямо сейчас?

– Я почему-то вдруг совершенно проснулся.

– Там сотни сообщений. Всю ночь читать придется.

Он не ответил.

– Ладно, что ты хоть ищешь?

– Когда найду, узнаю, верно?

– Роб, там нечего искать.

– Что со мной не так? – сказал я.

– Роб?

– Спокойной ночи, – сказал он.

– Спокойной ночи, – сказала Марни.

– Спокойной ночи, – сказал я.

Я отправился за Марни в ее спальню и запрыгнул на половину кровати Роба, потому что он собирался всю ночь сидеть на кухне. Там было еще тепло, и я угнездился под одеялами. Замечательно, охренеть как замечательно!

– Тебе сюда нельзя, Тама. Извини, – прошептала Марни. – Ну же, мы ведь не хотим, чтобы все стало еще хуже.

Она отнесла меня в мою кровать, ее руки дрожали, а я лежал там, как хороший мальчик, хоть мне и хотелось остаться с ней в спальне. Потом Марни завела колесо обозрения, оно стало крутиться, пластмассовые человечки поднимались и опускались, поднимались и опускались, музыка, которая лилась из него, была как звон разбитого стекла, как обледенелая трава, позвякивающая у краев ямы с мертвечиной. Укрытый желтым одеяльцем, я смотрел, как безголовый человечек появляется наверху при каждом повороте колеса. С головой, с головой, с головой, с головой, с головой, без головы. С головой, с головой, с головой, с головой, с головой, без головы. Все медленнее и медленнее. Призрак матери, который был просто скелетом, сел на мою подушку и спросил: «Что это за колыбельная?»

Я проснулся оттого, что Роб орал про поцелуи. Он орал:

– Их шлет не эта хренова птица, Марни, и даже не пытайся меня переубедить. Внизу подпись, твое имя. Ты неделями с ним переписываешься. Какая сегодня погода в Нью-Йорке, Рамон? Я всегда хотела увидеть статую Свободы, Рамон. Правда ли, что внутри у нее есть ход, по которому можно подняться на самый верх, Рамон? Просто пошли ему фотку своих сисек, и готово дело. Может, ты уже ее послала. Скорее всего, так и есть. Пока я пахал как проклятый, чтобы спасти ферму. Больше двенадцати часов ежедневно, без выходных. У меня нет времени зависать в сети и флиртовать с каждым, кто напишет мне, как хорошо я выгляжу на фотографиях. Спорим, на самом деле его зовут не Рамон? Нет, серьезно, что это вообще за имя? Спорим, что он даже не из Нью-Йорка? Небось, в реале это какой-нибудь жирный старый гондон, который живет в трейлере на окраине Нью-Задрищенска и дрочит на каждое твое сообщение. Если до тебя не доходит, как работает интернет, значит, ты еще тупее, чем я думал. И ведь он не единственный, так? Ты, небось, сразу с дюжиной чатишься. Рассказываешь, как тебя на самом деле достала сельская жизнь. Как тебе тут тяжело, как холодно. Как одиноко. И всем пишешь «целую, целую, целую». Да я готов целыми днями это читать, если надо.

Ответа Марни я не услышал, но что-то врезалось в стену – так уж заведено в домах, – и пластмассовые человечки задрожали на своем колесе обозрения. А оно испустило единственную ноту, похожую на стеклянный звон.

– Ах, он педик! – воскликнул Роб. – Конечно, он педик. Конечно, он живет с парнем по имени Билли.

Еще один удар в стенку. Я выбрался из-под своего желтого одеяльца и распушил перья.

– Почему бы тебе тогда не свалить на хер в Нью-Йорк? Раз уж тут тебе, похоже, все так не по вкусу.

Ответ Марни застрял где-то в стене.

Я встряхнулся, по горло сытый всей этой дребеденью. Нужно отправиться в спальню и дать отпор Робу. Встать между ним и его женой, и, если он попытается снова причинить ей боль, я выдолблю ему глаза, выпью кровь, расклюю кости. В леденящей тьме я посильнее распушил перья, я был громадным, был сильным, мой клюв стал парой клинков. А потом я увидел призрак своей матери у двери в коридор, и она сказала: «Он больше, он сильнее, у него каменные кулаки, чтобы прибить тебя, у него пальцы-канаты, чтобы придушить тебя». Я попытался обогнуть ее, но она не дала мне это сделать. Я попробовал пролететь над ней, но она поднялась выше, перекрывая мне путь. Не ожидал, что у нее может оказаться такой большой размах крыльев. Должен ли я был сражаться с собственной матерью? Она так и оставалась у порога и пела мне, пока дом не погрузился в тишину, а я не уснул.

Утром я не увидел на Марни никаких отметин, ни сине-черных, не черно-черных, но она двигалась медленно и держала правую руку у груди. А холодильник открыла левой. И хлопья тоже ела левой.

– Роб, я могу забрать свой телефон? Пожалуйста, – попросила она.

– Зачем? – сказал он. – Рамон без тебя соскучился? Все глаза выплакал?

– Мне пора на работу, – ответила Марни.

– Чтобы продавать дерьмовые шмотки в магазине Линетт, телефон не нужен.

– Он нужен, чтобы присматривать за Тамой. Он привык, что я разговариваю с ним по веб-камере.

Роб засмеялся.

– Ты это не всерьез.

– Ты в курсе, что я с ним разговариваю.

– Думаешь, он весь день сидит в кровати и ждет, пока ты ему что-то скажешь? Он почти все время где-то порхает.

– Но возвращается, когда у меня перерыв на обед. Знает, что в это время я проверяю, как у него дела, и всегда прилетает, смотрит на камеру, пока я с ним разговариваю, а потом начинает отвечать. Это дает ему чувство защищенности.

– Ясно, – Роб снова засмеялся.

Марни осторожно подошла к раковине, левой рукой повернула кран, чтобы ополоснуть свою тарелку, но вода не потекла. Вместо этого раздался стук, как будто в стене что-то застряло.

– Похоже, труба замерзла, – сказала Марни.

– Ну, водопроводчика оплачивать я отказываюсь, – сказал Роб. – В прошлый раз он только и делал, что таращился на твои сиськи.

– Роб, – тихим голосом начала Марни, – знаешь, может быть, эта ревность…

– При чем тут ревность, если так оно и было!

– Ладно, – пробормотала Марни, – ладно, извини.

– Нужно просто подождать, пока солнце доберется до этой стороны дома.

– И не закрывать кран, чтобы все снова не замерзло. Так сказал водопроводчик.

– Только зря воду тратить.

– Но нам же не нужны более серьезные проблемы. Он сказал, если все замерзнет, давление льда станет таким сильным, что трубы просто разорвет.

– Ничего подобного никогда не случалось. Всегда все обходится. – Роб скрестил руки на груди, и Марни пожала плечами, поморщилась и пробормотала:

– Ну хорошо. Мне пора ехать. – Она взяла ключи, которыми заводится ее автомобиль – в жизни к нему не приближусь, – и остановилась в ожидании.

– Что? – спросил Роб.

– Пожалуйста, верни мне телефон.

– Я не в восторге от этого, Марни.

– Ах, он педик! – сказал я.

– Тама, тихо, – сказала она.

– Совсем не в восторге, – заявил Роб. – Как я могу доверять тебе?

– Ты можешь мне доверять.

– Откуда мне это знать? Я еще даже не открыл целую кучу сообщений.

– Ты можешь мне доверять, Роб.

– Мне придется просмотреть их все, одно за другим. Ты не оставила мне выбора.

– Хорошо. Я не против.

– Я не в восторге от этого, – повторил он. Но отдал телефон Марни.

Перед уходом она включила для меня радио, и я слушал, как оно жалуется на названия разных мест, которые произносятся на манер маори, а это неправильно. В детстве любого, кто вырос в Новой Зеландии, эти названия произносились не так. «Тау-поу, – говорило радио, – что за Тау-поу такое? Что это вообще за слово? Каждое Рождество мы ездили туда на кемпинг, и все говорили тогда Тау-по».

– Тау-поу, – сказал я. – Тау-поу.

«И почему, когда я звоню в банк, мне говорят “Tēnā koe”? Почему нельзя просто сказать “Здравствуйте”? Я не маори. Это совершенно не укладывается у меня в голове».

– Тэна коэ, – сказал я. – Тау-поу.

«Спасибо за звонок, Грэм, – сказало радио. – Kia pai tō rā[1]».

В полдень я прилетел в кровать, чтобы послушать, как голос Марни говорит со мной из Глаза. Мой медведь оказался в конце кровати, лежал мягким круглым бугорком под желтым одеяльцем, поэтому я вытащил его за ухо и трепал, пока его сердце не издало щелчок, а потом посадил как надо. Тук-тук – гр-р-р, тук-тук – гр-р-р. Ожидая голоса Марни, я расклевал еще несколько стежков у него на брюхе, но Глаз все молчал. Я вернулся в кухню и поклевал нарезанное сердце и грецкие орехи, блюдо с которыми оставили для меня там; чтобы искать еду за пределами дома, было слишком холодно, хотя время от времени я и замечал кого-нибудь из моей стаи. Птица-другая то и дело летели сквозь сыплющуюся с неба крупку, пробирались по снегу. Возможно, я становился неженкой. Забывал, что значит быть настоящей сорокой. Я поудобнее устроился на своей думочке, которая на ощупь как мех, хоть не мех на самом деле, чтобы узнать от радио какие-нибудь новые слова.

– Чем они отличаются от настоящих сигарет? – спросило оно. И ответило:

– Ну, там гораздо меньше никотина. В некоторых его нет совсем. И ни смол, ни пепла.

– Но все же они вызывают привыкание, – сказало радио. – Науке пока неизвестно, насколько они могут быть вредны. Я читала, там содержатся наночастицы. В пятницу вечером я ездила в центр, и вся молодежь так и присосалась к ним, как будто завтрашний день не наступит.

– Разве это не лучше, чем пассивное курение в недобрые старые времена, Джиллиан? – поинтересовалось радио.

– Чтобы дойти до своей машины, приходится пробираться через все эти облака фруктового пара, – ответило оно. – Запах яблочного ароматизатора. Запах арбузного ароматизатора. Нет уж, большое спасибо.

– Мы благодарны вам за звонок, Джиллиан. Вернемся через минуту.

Звучит песня про ковер – «Ковры от Камерона у тебя лежат, к коврам от Камерона вернуться всякий рад», – а потом радио сообщает:

– У нас в студии звонок от Меган. Как вы относитесь к увлечению вейпами, Меган?

И радио начинает говорить голосом Марни.

– Мой муж курит, и я боюсь, что эта привычка его убивает, – говорит оно. Говорит Меган. Говорит Марни. – Мне бы хотелось, чтобы он попробовал перейти на электронные сигареты.

Я перескочил на стол и уставился на радио. Оно что, тоже Глаз? Может ли Марни видеть меня из него? Почему она изображает какую-то Меган или почему Меган изображает ее? Я попытался заглянуть внутрь радио, но все дырочки были слишком маленькими.

– Он курит в доме, да, Меган? – спросило радио.

– Нет. Во всяком случае, не должен, – сказала Меган. Нет, Марни. – Но все равно курит втихаря, когда меня нет. Правда, только если выпьет.

Я знал, что это голос Марни, моей Марни. Я чувствовал, как гул от него передается столешнице, поднимается по моим ногам и доходит до самой груди.

– Ох уж эти хитрые курильщики, – сказало радио. – Почему они думают, что никто не заметит?

– От табачного дыма в доме вонь, – говорит Марни. – Он впитывается в занавески, в мебель. Муж знает, что я терпеть этого не могу.

– У вас есть дети, Меган? Малыши, вынужденные вдыхать яд?

– Ну… нет. Детей нет.

– Уже кое-что. А что говорит муж, когда вы поднимаете эту тему?

– Ох, я ни за что бы не стала ее поднимать. Один раз попробовала, и напрасно.

– Что случилось, Меган?

– Он разозлился. Это мой дом, сказал он, и я сам решаю, что могу в нем делать, а чего не могу. Пришел в ярость и…

Молчание.

– Он начал…

Молчание.

– Вы еще на связи, Меган?

Я подобрался поближе к радио. Оттуда раздался шепот:

– Он стал меня бить.

– Вот как? Ничего себе! И что вы сделали?

– Ничего.

– И все это из-за сигарет?

– Так бывает, только когда он выпьет.

– Вы сейчас говорите о побоях, Меган? Или о курении?

– Пожалуй, о побоях. Да.

– И когда последний раз это произошло?

– Побои? Или курение?

– Побои.

– Сегодня ночью.

– Понимаю. Понимаю. Откуда вы звоните, Меган? Вы сейчас в безопасности?

– На работе в комнате отдыха. У меня перерыв на обед.

– Меган, вы должны уйти от этого человека. Поверьте, дальше будет только хуже.

– Я не могу от него уйти.

– Меган, я очень о вас беспокоюсь. Он не остановится. Он может клясться, что прекратит насилие, но не сдержит слова.

– Он меня любит. Он не нарочно.

– Бьюсь об заклад, он просит прощения и якобы понятия не имеет, что на него находит, когда он выпивает лишнего, говорит, что это больше не повторится…

– Просто сейчас он в очень напряженной ситуации. С деньгами плохо, а у меня домашнее животное, которое… которое ужасно действует ему на нервы.

Значит, это моя вина. Моя вина.

– Домашнему насилию нет оправдания, Меган, – сказало радио. – Я много раз слышала подобные истории. Вам нужно уйти от него, и чем скорее, тем лучше.

– Мы стараемся ради семьи.

– Тем более. Серьезно, Меган, не заводите с ним детей.

– Это почти случилось. В прошлом году я была беременна, но потеряла ребенка. Муж очень на меня злился.

– Разве это любовь, Меган? Злиться на жену за то, что у нее сорвалась беременность?

– Он злился не когда это случилось, а раньше.

– Что вы имеете в виду, Меган?

Что она имела в виду?

– Ну… потому я и потеряла ребенка.

– Он ударил вас и спровоцировал выкидыш?

– Срок был совсем маленьким. Это еще даже не был младенец.

– Меган, послушайте меня. Он убил вашего нерожденного ребенка, тут не может быть двух мнений. Он убил вашего малыша.

Он убил ее малыша.

– Он знает, что сделал. Знает, что виноват и должен загладить вину.

Радио испустило вздох.

– Я потрясена, Меган. Кажется, я просто в тупике. И не понимаю, почему вы до сих пор с этим монстром. Наверняка наши слушатели тоже недоумевают.

– Он грозится сделать кое-что глупое, если я уйду. Кое-что ужасное.

– Это – эмоциональный шантаж. Вы не отвечаете за действия другого человека. У вас есть родственники, к которым можно уйти?

– Они живут по соседству. Прямо под горой.

– Слишком близко, Меган. Вам нужно убраться от него подальше. Поверьте, я знаю, чем кончаются такие истории. Если вы свяжетесь с убежищем, с домом временного проживания, там смогут…

– Идет моя начальница.

– Меган? Меган, вы еще тут? К сожалению, связь прервалась. Мы постараемся ее восстановить. Какой необычный звонок, не правда ли? Начинаешь говорить на одну тему, и вдруг – раз! – беседа сворачивает совсем в иное русло. Я не ожидала ничего подобного, и вы наверняка тоже, но такое бывает в прямом эфире. Это не подстроено, а произошло по-настоящему, и потому так тяжело. Вы слушаете радио 97,1. Оставайтесь с нами в ожидании новых неожиданностей. Не удалось ли снова связаться с Меган? Нет-нет, она больше не с нами.

Когда Марни вернулась домой, то осмотрела все комнаты в доме.

– Роб? – звала она. – Роб?

Но он ушел на сеновал посчитать, сколько осталось тюков сена, проверить уровень ячменя в элеваторе и бормотать себе под нос: «блин, блин, блин».

Марни расстегнула молнию на чемодане, положила его на кровать. Сорвала с ручки старый ярлык, посмотрела на него, прочла «Мельбурн» и скомкала его в кулаке здоровой руки. Потом открыла шкаф и застыла возле него, держа у груди правую руку. Она сказала:

– Что мне вообще взять, Тама? Что мне может понадобиться? Интересно, там холодно? Наверное, так же, как здесь. Глупость какая! Конечно, так же, как здесь. Как думаешь, мне на неделю хватит? А на две? Даже не знаю, что скажет мама. Хотя знаю. «Марни, ты с ума сошла? В каждом браке есть взлеты и падения. Нужно признавать свои ошибки и промахи, а не постоянно винить другого. Ей-богу, будь у меня мужик, который бы смотрел на меня так, как смотрит на тебя Роб, мужик, который любил бы меня так сильно, чтобы ревновать, я бы возблагодарила свою счастливую звезду. Еще перед тем, как твой отец сбежал со шлюхой Дженис, он постоянно пялился на других женщин. Когда мы ехали в магазин, или на регби, или в ресторанный дворик, он оборачивался и таращился на каждую телку, которая попадалась на пути. Серьезно, я боялась, что мы в аварию попадем. И говорила ему: “Ау, Фил, я вообще-то сижу прямо здесь”. А он мне: “А что я сделал?” А я ему: “Если до тебя не доходит, я объяснять не буду”. А он мне: “Ну, я ж просто смотрю, я ж не трогаю”. Хотя на самом деле еще как трогал. Причем я целых полгода об этом ни сном ни духом. Ты не понимаешь, как тебе повезло, Марни. Не ценишь то, что имеешь. Надо быть дурочкой, чтобы бросить такого хорошего парня, как Роб, из-за мелких неурядиц».

Она вытащила из шкафа охапку одежды и побросала в чемодан вместе с вешалками, потом сгребла еще три охапки вещей из комода. Я повозился с язычком молнии чемодана, маленьким, серебристым, потом запрыгнул внутрь и угнездился среди носков. Марни меня вытащила. Я залез обратно, и она вытащила меня снова.

– Тама, у нас нет на это времени. Надо уезжать. – В ее голосе нарастали смятение и тревога.

Марни спустила чемодан по ступеням главной лестницы, потом потащила его к машине. Почему она припарковалась так близко к дому? Почему водительская дверца оттопырена, как раненое крыло? Марни поднялась ко мне по лестнице, ее лицо было каменным, ее глаза тоже были камешками, и я впервые в жизни попятился от нее. Когда она схватила меня, я почувствовал каждый ее впившийся палец и тоже издал полный смятения и тревоги крик: не человечьи слова, а сорочий сигнал, который мне запомнился. Эти звуки иногда доносились до меня из сосняка, но я не был уверен, что издаю их в правильном порядке. Никто не отозвался. Никто не пришел на выручку. Только призрак матери, только призраки братьев, но они не могли помочь, не могли спасти. Перья и кости, они сели на стрехе и запели свою мрачную песню: «Смерть от машины, смерть от машины, смерть от машины». Каменные пальцы Марни, сильно сжимающие мои бока. Машина, которая ждала, чтобы проглотить меня целиком. Марни сунула меня на пассажирское сиденье, сама прыгнула в автомобиль, захлопнула дверь, больной рукой повернула ключ – и все пришло в движение. Меня качнуло в сторону, когти впились в обивку сиденья. Сквозь стекло я видел скользящие мимо кусочки неба, кусочки деревьев, серых эвкалиптов, безлистных тополей, которые засасывали ил в свою сердцевину, и никакого укрытия в лесополосе, никакого выхода. Вниз по холму к голому вишневому саду, с ветвей свисают сосульки, торчит из-под снега мертвая трава, проволочные ограды – все это неслось мимо, словно нет никакого завтра, и крыша была такой низкой, а от двигателя по хребту бежала дрожь. Воздух, вырывающийся из черных отверстий вентиляции, был горячим и становился все горячее, он жег так, что мог поджарить меня на месте. Позади нас исчез дом, машина выдыхала свой яд. И хотя я понимал, что выхода нет, хотя понимал, что такое стекло, но все равно бросался на окна, бился в них всем телом в надежде разбить и издавал беспорядочные крики, полные смятения и тревоги.

– Тама, что ты делаешь? – воскликнула Марни. – Хватит, прекрати!

Машина начала вилять, я почувствовал, как меня бросает из стороны в сторону. Вот сейчас я или разорвусь пополам, или сверну себе шею! Впереди возникла изгородь, Марни закричала, я закричал тоже, она пришла за мной, смерть от машины, но Марни вдавила куда-то ногу, нас швырнуло вперед, потом назад, а потом все остановилось. Я тут же попытался протиснуть клюв в дверную щель, посмотреть, нельзя ли так выбраться. Мимо, сигналя, прогрохотал грузовик.

Марни ненадолго опустила голову на руль, она прерывисто дышала и смотрела, как я скребусь в стекло.

– Похоже, ты не уезжаешь, – сказала она. – Да, Тама?

Она потянулась к моей двери, открыла ее, и я выпорхнул наружу, благодаря свою счастливую звезду, и полетел назад над дорогой Пустошей, над гравием, к дому цвета яичного желтка.

Марни еще некоторое время посидела в машине, и я подумал, что она может не вернуться. Я смотрел с переднего крыльца, как мимо, сигналя, проехал другой грузовик, потом еще, и Марни, конечно, отогнала автомобиль с опасного места, и, да, в конце концов она развернулась и повторила мой путь, вернулась следом за мной домой. Распаковала чемодан. Вытащила из морозилки мясо. Приготовила ужин. Слушала и кивала, когда Роб говорил, что все произошло из-за того, как сильно он ее любит, она же понимает это, ведь правда?

Так что, похоже, в том, что потом случилось, виноват я.