Роб не спал, и виноват в этом был я. Я слышал всякие слова по телевизору, и по радио, и доносящиеся с телефона Марни, мне хотелось тренировать их, чтобы ее радовать, и иногда я практиковался. Они хрипели и дребезжали во мне, эти неуклюжие человечьи слова, я не мог не раскрывать клюв и помалкивать.

«Это наверняка кокаин, Трент. Арестуй его», и «Как мне любить тебя, если ты меня не подпускаешь?», и «Лишний вес уходит прямо на глазах», и «Тебе кранты, засранец».

Я повторял все это у себя в кровати, забравшись под желтое одеяло, рядом лежал мой медведь, и Глаз смотрел на нас обоих.

– Тама, Тама, – шептала Марни, стоя надо мной, как тень, а солнце, луна, звезды и облака крутились на своих нитях, – веди себя тихо. А то разбудишь его. Пожалуйста.

Но я знал: ей нравится слушать, как я говорю на ее языке.

– Вы имеете право хранить молчание, – сказал я. – Все, что вы скажете, может быть и будет использовано против вас.

Утром Роб метался по кухне, а я держался от него подальше, подпрыгивая при каждом громком звуке. Он схватился за радио, выключил его, со стуком поставил рядом чашку кофе и, будто монстр какой-нибудь, воткнул нож в холодное масло.

– Клянусь, Марни, еще одна такая ночь, и я трёхнусь.

Я поправил свой костюмчик Супермена.

– Он ничего не может с собой поделать, Роб. Просто подчиняется инстинкту.

– Мой инстинкт требует, чтобы я свернул этой птице шею. Будет нормально, если я ему подчинюсь?

– По правде сказать, ты неважно спал и до Тамы.

– От него надо избавиться, Марни. Если ты этого не сделаешь, это сделаю я.

– Мы пытались его выпустить, помнишь? Он хочет жить тут.

– Ну, ты очень постаралась, чтобы он не мог выжить в природных условиях.

– Здесь его дом.

– Его дом?

– Наш. Здесь наш дом. И как насчет подписчиков? Они придут в отчаяние.

– Это противоестественно.

– Последние новости, – сказал я, – серьезная авария на съезде с трассы «Таканини» привела к закрытию Национальной трассы номер один.

– Да мать же твою за ногу и об пол, заткнись! – крикнул Роб.

Я стал насвистывать «В доме не было удачи», и он взревел. Пожалуй, мне надо было стать паинькой – к тому же, не поймите меня неправильно, я боялся Роба. В его руках чувствовалась сила, и я понимал, что до добра все это не доведет. Но молчать я не мог; я был сам себе злейший враг.

– Мы с подружками вроде как танцевали тверк, – сказал я.

Тогда Роб бросился на меня, кренясь на сторону, молотя руками по воздуху, но неспособный летать.

– Мяу, – сказал я и нырнул в кошачий лаз, и взмыл в ясный белый день, а сзади развевался мой плащ Супермена. Мой отец, подумалось мне, отец мог бы подсказать, как сладить с Робом. Как найти его слабые места. Отец понимал людей. Разве я не видел, как он налетел на Марни, как ураган, как божество, и прогнал ее прочь, хоть и был раз в двадцать меньше нее?

Я пролетел над искусанными вшами овцами в их загонах с проволочными оградами, к каждому столбу которых прилипли клочки шерсти. Над зарослями утесника и шиповника, над стригальней, над скотобойней, вдоль склонов холмов, которые прорезал, сбегая вниз, сверкающий старый водяной канал золотодобытчиков, хотя в наши дни золота уже не было, мимо зловонной ямы с мертвечиной, и обледеневших пучков травы, позвякивающих у краев и ямы, и канала.

Не успев этого понять, я оказался в соснах – и под ними клевала твердую землю моя сестра, но ничего не могла оттуда добыть.

– Опять ты, – сказала она. – Не можешь принять решение, птица ты или нет? Птица или нет?

И хотя именно тут я появился на свет, и она была мне родней, и с ней можно было говорить на своем языке, я держался от нее чуть в стороне, не касаясь коготками границы между территорией фермы и территорией стаи.

– Я хотел увидеть тебя, – сказал я. – И попросить у отца совета.

– Они пытались убить тебя? – спросила сестра. – Свернуть тебе шею, раздавить, застрелить тебя, отравить?

– Нет, – сказал я. – Нет-нет-нет.

Она посмотрела на меня правым глазом. Подошла на шаг ближе.

– Как там?

– В доме?

– Да, в доме, в доме.

– Она кормит меня прямо изо рта.

– Ты до сих пор птенчик? Голый маленький птенчик?

– Не голый, – ответил я и повернулся, чтобы показать свой плащ Супермена. – Я быстрее пули. Мощнее локомотива.

– Что это?

– Я не знаю.

– Чем она кормит тебя прямо изо рта?

– Кусочками абрикосов. Кусочками яблок. Виноградом, орехами, вишнями.

– Вишни. Вишни. Я могла бы всю жизнь есть одни вишни. Что там еще?

– Мне можно лежать перед камином. Брюшком к огню, спиной к огню.

– Что такое камин? Что такое огонь?

– Твое собственное солнце. Оно так близко, что можно дотронуться.

– Я хочу собственное солнце. Хочу, чтобы рабыня кормила меня вишнями прямо изо рта.

– И она приглядывает за мной, даже когда я один.

– Никто не может тебя видеть, когда ты один.

– Она повесила Глаз на моей кровати.

– Что за глаз? Чей глаз?

– Она может меня видеть, но я не вижу ее. Хотя я знаю, что она смотрит. Я знаю, что она меня любит.

– Мне не нравится, как это звучит.

– Иногда она разговаривает со мной через Глаз. «Тама, положи это». «Тама, не ешь это». «Тама, используй свою коробку».

– Тама – это кто?

– Я.

– Нет, это не ты.

– Тама – мое имя.

– Твое имя.

– Мое имя. Она и другое говорит. «Кто самый умный мальчик на свете? Кто самый лучший мальчик?»

– И кто это? Кто это?

– Это я.

– Кто сказал?

– Она сказала. Она говорит так через Глаз. И фотографирует меня на свой телефон, выкладывает в интернет, и люди в Америке, Японии, Германии и Вене тоже говорят, что я самый лучший мальчик.

– Люди сидят в вене?

– Везде. По всему миру. Я – мем. Я – гифка. Я в тренде. Я – вирус.

Тогда сестра попятилась, и мне захотелось клюнуть себя, и я сказал:

– Не такой вирус, – но она посмотрела на меня левым глазом, и в горле у нее клокотал звук, который означал: «Держись от нас подальше, подальше, подальше, это наши владения, тебе здесь не рады».

Еще некоторые сороки увидели меня и присоединились к сестре, выстроились вдоль границы и стали прохаживаться взад-вперед. И топорщили перья, чтобы казаться больше, чем на самом деле. Щелкали клювами, выгибали шеи, расправляли крылья. Так уж заведено в дикой природе. «Больной, больной, больной, – кричала сестра. – Не трогайте его, не впускайте его». С дерева слетели остальные птицы из стаи, моя семья, мои родичи, они запрокидывали головы, раскрывали клювы и голосили: «Кто этот больной чужак? Кто он и почему пытается вторгнуться к нам вместе со своей болезнью? Мы не знаем его, не хотим знать его, не пустим его».

– Я не болен, – сказал я. – Посмотрите на меня.

Вперед пробрался отец и застрекотал:

– Он не болен. Посмотрите на него. Ясные глаза. Блестящие перья. Упитанный.

– Должно быть, это виноград, и орехи, и вишни, – сказала сестра. – Кусочки яблок. Кусочки абрикосов. Которыми рабыня кормит его изо рта.

– Что за сказки ты ей рассказывал? – задал вопрос отец, разгуливая вдоль границы.

– Она меня спрашивала, – сказал я.

Он устремил на меня сперва один красный глаз, потом другой.

– Не говори с ней. Не прилетай на верхушку нашего холма в человечьей одежде, не забивай ее голову историями про рабынь и вишни. Мы забыли тебя. Ясно? Ты даже не воспоминание. Даже не призрак.

И все они повернулись ко мне спиной.

Помню, когда я вернулся, дом показался меньше. Я мяукнул, пролезая через кошачью дверь, и вырвавшийся из горла звук показался неестественным после разговоров с родней, но Марни была на переднем выгоне, кормила овец. Черноволосая королева, которой служил троном грузовик, она ехала на нем, и из прицепа сыпался ячмень, ячменный след лентой тянулся от изгороди к изгороди, а все овцы бежали следом, стуча копытами по мерзлой земле, колеса грузовика были громадными и черными, и если бы Марни хотела раздавить Роба, то могла бы это сделать, – но он отсутствовал.

В первый день стрижки овец мужчины съехались пораньше, когда горы еще отбрасывали длинные тени, и все утро жужжали машинки, блеяли овцы, бегали собаки, вывалив из пастей слишком большие языки. Стригали, мокрые от пота, гудели машинками, курили и матерились, и вытаскивали иглы, чтобы зашивать овец, если ранили их слишком глубоко, и грязная шерсть клиньями падала с грязных овец, которые без нее становились бело-розовыми, как младенчики. Помощники собирали настриженное, раскладывали по специальным столам с сетчатой поверхностью, удаляли плохие клочки, те, что с шеи и с рваными краями. После Марни сортировала шерсть, раскладывала по разным бакам в зависимости от качества, мягкости и прочности; на глазок такое трудно определить, но она научилась делать это на ощупь. Зубцы шерстяного пресса щелкали, утрамбовывая настриженное в громадные тюки, маслянистые от ланолина: крак-крак-крак-бух. Крак-крак-крак-бух. Сверху давила металлическая плита, тросы были сильно натянуты. Один из них начал перетираться у основания.

Помню, как Помогай принялся рыть очередную яму возле загона при стригальне, у громадного кургана из камней. Он повизгивал и пофыркивал, разгребая взрытую овцами почву, неистово разбрасывая грязь лапами. Я видел, как в земле извиваются и корчатся всякие червячки, и хорошо пообедал, когда Помогай перестал копать и, тяжело дыша, лег рядом с ямой. Команда стригалей тоже устроила обеденный перерыв, и я заметил, как Роб смотрел на Марни, пока она болтала с Подбородком Со Шрамом, смеялась шуткам безволосого мужчины и мужчины в зеленой фуфайке. Еще я заметил, как Роб отшвырнул зажигалку, которая не дала огня его сигарете, как выругал Помогая, завидя новую яму. Потом я последовал за ним обратно в стригальню, насвистывая «Я знаю, что такое любовь», и уселся на стропилах, будто в ветвях громадного дерева. Машинки для стрижки снова заработали, защелкал и застучал шерстяной пресс, давила тяжелая плита, натянулись тросы. Один из них перетирался. Перетирался.

Должно быть, я задремал. Меня разбудили крики, высокие, тревожные, они даже сперва показались мне птичьими, а не человечьими, хоть я и не понимал их смысла. Потом я увидел, что мужчина в зеленой фуфайке лежит рядом с прессом и воет, одна рука у него раздавлена, сверху болтается трос, а металлическую плиту перекосило. Шерсть вывалилась наружу мешаниной медвежьих внутренностей. Марни бежала к лежавшему, крича:

– Кам, господи, Кам. – А Роб просто стоял рядом с таким видом, будто тоже вот-вот закричит.

Один из стригалей оттащил раненого в сторону, остальные переглядывались.

– Дело такое, – сказал Подбородок Со Шрамом, – нужно сообщить в инспекцию по охране труда.

– С ним все будет нормально, – возразил Роб, – незачем их втягивать.

– Дело такое, – повторил Подбородок Со Шрамом, – ты не учел все риски. Ты знал, что пресс не совсем исправен, и должен был починить его или купить новый. Обеспечить безопасные условия для работы – твоя обязанность.

– Да, я тоже инструкцию читал, – сказал Роб. – А подрядчик обязан отказаться, если меры безопасности не соблюдены. Вот так вот.

– Дружище, не будь мудаком. Похоже, с его рукой все серьезно.

– Я с ним разберусь. Не нужна нам тут трудовая инспекция, они запросто могут меня оштрафовать кусков на шестьсот.

Безволосый показал на шерстяной пресс.

– Я только сегодня утром говорил Каму, что это хренов антиквариат, которому, мать его, место в музее.

– Но ты ведь знаешь, сколько стоит новый, так? – сказал Роб. – Я со всем разберусь.

– В Саутленде был один мужик, хозяин молочной фермы, – заговорил Подбородок Со Шрамом. – Один из его работников навернулся на незарегистрированном квадроцикле и сломал ногу. Мужик заставил его соврать, ну и сел в результате за то, что препятствовал правосудию.

– Слушай, я просто пытаюсь решить проблему, – заявил Роб. – Выпутаться из неприятностей. Ясно?

Подбородок Со Шрамом посмотрел на него. Посмотрел на Марни. Вздохнул:

– Да, ясно.

Все наладили свои машинки для стрижки и вернулись к работе, и вскоре шерсть уже громоздилась грязными сугробами, а Роб пытался заменить порвавшийся трос. Сражаясь с ним, он шипел и сквернословил себе под нос, пока Марни не предложила:

– Может, лучше вызвать техника?

– И сколько это будет стоить? – заорал Роб.

– Я не хочу, чтобы ты поранился, – сказала она.

– Я могу с этим справиться. Могу, – заявил он, отталкивая жену в сторону.

– Эй, приятель, поосторожнее, – сказал Безволосый.

– Да ну на хер, мне все это уже поперек горла! – крикнул Роб. – Давайте вы все вернетесь к своей работе, чтобы я мог починить гребаный пресс и можно было покончить с этим геморроем до полуночи?

– Не будь мудаком, – сказал я со стропил.

– Завали хлебало! – рявкнул Роб.

Безволосый подавился смехом.

Они покончили с этим геморроем до полуночи; Подбородок Со Шрамом сказал, что после заката нужно прерваться из соображений безопасности.

Пока мужчины поводили плечами, потягивались и разминали спины, овцы из последней партии просочились в загон, где их следовало пересчитать. Они были чистенькие и новенькие, и стали меньше, чем когда вошли в стригальню.