Время от времени темнота делалась такой темной, что проглатывала дом. Время от времени я летел туда после заката, огни не горели, в небе висела луна, чтобы подсветить хотя бы очертания дома. Тогда его совсем не было видно. Не было видно ни тополей лесозащитной полосы, которые засасывали ил в свою сердцевину, ни эвкалиптов с их похожей на бумагу корой, ни громадных темных сосен, прорезавших воздух на склоне холма черными силуэтами: ни дома, ни деревьев, ни Марни, ни сорок. Только призраки братьев задевали меня мимолетной паутинкой да покрывались изморозью пучки травы. Только лабиринт из тысяч овец. «Вот путь», – пели мои братья, маня туда, куда я не хотел: к затхлой мускусной стригальне, к вонючей яме с трупами. На псарню, где Ночка, Датчи, Дымка и Помогай вздрагивали и поскуливали во сне, будто они и не спят вовсе. «Вот путь, вот путь». Они уводили меня все дальше и дальше от дома. До сугробов, которые погребли под собой овец; теперь спасти их можно было, только выискивая парок от теплого дыхания, протопившего дырки в снегу. Когда их откапывали, оказывалось, что они объели шерсть с боков тех, кто оказался рядом. «Останься с нами, – пели братья. – Останься с нами здесь. Нам так холодно».

Как-то глухой ночью я летал кругами под снегом и думал, что, может, мне придется ночевать с животными, найти укрытие в одной из нор Помогая. Я пел свои лучшие песни, высвистывал их, поднимаясь и спускаясь по октавам, издавал две ноты за раз, но никто не отвечал. Я стал свистеть «Теперь мы, кажется, одни». Потом я услышал, как кто-то оступился и стук дерева о дерево. Щелчок, шипение открытой бутылки пива. Я полетел в направлении звука. «Так холодно. Так холодно». Красная точка впереди светилась, перемещалась и подмигивала, как отцовский глаз, запахло дымом – и темнота расступилась, возвращая дом, я смутно разглядел окна, крыльцо и что-то еще.

– И сколько сейчас, по-твоему, времени? – спросила темнота, рассмеялась, а я чуть из собственной шкуры не выпрыгнул. На верхней ступеньке крыльца сгорбился Роб с сигаретой. Роб с его ручищами лесоруба был как раз между мной и кошачьим лазом. Я спорхнул на деревянные перила и посмотрел на него левым глазом. Я не доверял ему, и правильно поступал.

– Она хотела, чтобы я пошел тебя искать, – сказал он. – Я ей говорю, ты сам найдешь дорогу. Никак от тебя не избавиться, да? – Его голос стал невнятным от пива.

Я отодвинулся подальше от него по перилам. Под когтем лопнул пузырек лупящейся краски. Роб выдохнул громадный клуб дыма и сказал:

– Слышишь это? Тук. Тук. Тук. Где-то трава задевает провода. Отец установил электрические ограды, ферма была тогда больше, еще до того, как он начал отрезать от нее куски. Проверять их следовало, поднеся травинку: тогда почувствуешь удар тока, но не пострадаешь. Просто рукой потрогать было нельзя. Я как-то схватился за провод – и ничего, совсем ничего, говорю папаше, мне даже не больно, а он мне на это: говнюк ты мелкий, ты просто между разрядами его коснулся. Повезло тебе. А потом заставил еще раз за него взяться, и меня как долбанет! Мальчишкой я любил сидеть перед домом на лошадке-качалке. Смотрел, как приезжали большие грузовики с удобрениями, разбрасывали суперфосфат. Как-то раз на мне был ковбойский костюм с двумя пистолетами-шестизарядниками из пластмассы и жести, но я-то думал, что они настоящие. В общем, я прицелился в одного из шоферов, когда он на своем грузовике ехал мимо, выстрелил, а он бросил руль, запрокинул голову и завалился на спинку сиденья, ну, я и подумал, что его убил. Убежал в дом и ничего никому не сказал, но спрятал пистолеты, ведь если шофер мертв, то не будет никаких удобрений, трава не вырастет, а если она не вырастет, то и овцы тоже передохнут. Помню, проснулся как-то ночью, посмотрел в окно, а все небо в огне. Но это просто папаша выжигал на холме папоротник и заросли дискарии, чтобы там траву посеять. Он годами перепахивал огороженные пастбища возле Уайлденесс-роуд и постоянно вытаскивал оттуда камни – там было старое речное русло, и трава никак не приживалась. А камнями никого не прокормишь, говорил отец. Он потерял свои лучшие равнинные земли, когда их залило из-за плотины. Затопило сады, фермы, а еще два моста. Проклятая плотина, говорил папаша, да ее еще и на линии разлома построили, чертовы идиоты, ублюдки сраные. Мне было всего три года, и я забыл старый дом, которого мы лишились из-за воды, но иногда вроде бы камин всплывает в голове и лестница какая-то, так что, может, какие-то воспоминания все-таки остались. Короче, у папаши был здоровенный прицеп к трактору. Папаша ехал на нижние пастбища, вручную собирал камни в прицеп, а потом отвозил к лесополосе или к стригальне и складывал в огромные кучи. Мама называла их «папины могильные курганы». Он делал это много лет подряд, и теперь на тех нижних пастбищах самая пышная трава. Трава и эти чертовы вишневые деревья. Помню, я ехал домой из универа автобусом, он остановился на Уайлденесс-роуд, и мне пришлось долго идти мимо ближайших выгонов по гравиевой дороге к дому. Запах сосен и эвкалиптов, и кругом зелень, зелень, и плевать я хотел на то, что завалил экзамены по управлению фермерским хозяйством и почвоведению, больше я в универ ни ногой. «Объясните, что такое убывающие доходы. Расскажите о дополнительных издержках при ограниченных ресурсах. Дайте определение термину “точка увядания”. И термину “критический уровень стресса”, когда речь идет о растениях». Кучка засранцев.

К тому времени Роб уже лежал на спине с закрытыми глазами, сигарета превратилась в столбик пепла. Я прокрался мимо него, скользнул в кошачью дверцу – мяу! – и по коридору прямиком к Марни.

– Роб? – сонно пробормотала она.

– Думал, я его убил, – сказал я голосом ее мужа. – Камнями никого не прокормишь.

– Тама, вот и ты.

Когда по окнам расползлась наледь, я пробрался под одеяло, и Марни сказала:

– Ты же знаешь, так нельзя. Он из тебя котлету сделает.

Но когда Роб ввалился в дом, то смог доковылять только до дивана в гостиной. Марни обняла меня, прижала к груди, так крепко, надежно, будто я снова в яйце, и я знал, что она любит меня, я всю ночь чувствовал, как пульсирует в ней ток. Тук. Тук. Тук.

На следующий вечер я перелез через гору думочек, которые были не для удобства, на которых никто не лежал, и снова скользнул в хозяйскую кровать. Сперва разведал, хорошо ли лежится на месте Роба, обнаружил, что тепло кончается у краев электрического одеяла, а потом устроился со стороны Марни и стал ее ждать. Только Роб пришел первым. Он весь день возился с овцами, обрабатывал их от вшей – экстренная мера, которая даже не убивала паразитов, но летом Роб на всем экономил и вот теперь пришлось за это расплачиваться. Сперва он не заметил меня на кровати – я тихонько лежал между подушечкой с сухой лавандой и подушечкой в виде скользкого красного сердечка, – снял одежду, побросал на пол, и между ног у него словно лысая мышь висела. Роб встал перед зеркалом, посмотрел на себя и поднял невидимый топор, а потом стал рубить невидимое бревно, на невидимом конце которого балансировала его нога. Бицепсы у него взбугрились, напряглись. Я слышал, как в ванной чистит зубы Марни, а собаки вдалеке лают на что-то, чего никто, кроме них, не видит.

– Он из тебя котлету сделает, – сказал я, и Роб соскользнул с бревна, выронив топор.

– Мар! – закричал он. – Мар! Какого хрена он тут делает? – Изо рта у него горько пахло пивом.

Прибежала Марни.

– Тама, – сказала она, – мы же об этом говорили. Ты должен спать в своей комнате.

Я получше угнездился в подушках. Они пахли ее волосами.

– Это уж слишком, – буркнул Роб. – Вход воспрещен.

– А можно я, – начала Марни, вглядываясь в его лицо, оценивая, – можно я быстренько сделаю одно фотку?

– Да ну на хер! – сказал Роб. – Последние десять часов я провел на гребаном морозе среди вшивых овец. И когда я прихожу домой, мне хочется спокойно попить пивка, забраться с женой в постель и попытаться урвать хоть немного сна перед тем, как придется снова вставать, переться на холод и воевать со сраными паразитами, пока эти твари не испортили всю шерсть. – Он вздохнул и посмотрел на жену.

– Пожалуйста, – попросила она.

Роб снова вздохнул.

– Ладно, делай.

И Марни вышла.

Роб поглядывал на меня, я поглядывал на Роба. Он достал из-под подушки пижаму (утром ее положила туда Марни) и стал надевать, все еще наблюдая за мной, но промахнулся мимо штанины один раз, потом второй.

– Недотепа долбанутый, – пробормотал он, рухнул на кровать, и пружины содрогнулись под его весом. Роб встряхнул пижамные штаны, сделал еще одну попытку их натянуть. – Каждого кролика в свою нору, правого в правую, левого в левую, – пробубнил он, бросил мне: – Чего вылупился? – уселся возле окна и подстриг на ногах ногти, роняя на ковер обрезки.

Вернулась Марни и сказала:

– Каждый раз, когда ты так делаешь, во мне что-то умирает.

– Поторапливайся со своей дурацкой фоткой, – бросил Роб, и я не доверял ему, и правильно поступал.

– Ладно, теперь замри, – сказала мне Марни, навела на меня телефон, а потом по глазам ударила вспышка, и я стал таким же слепым, как в тот день, когда она принесла меня в дом, и спрятался под одеяло на случай, если Роб попытается схватить меня, пока я ничего не вижу. – Ой, Тама, прости. Тебе это не понравилось, правда? Прости, прости меня, пожалуйста. Знаешь что, я лучше видео сниму. И никаких больше вспышек.

– Забраться с женой в постель, – сказал я из-под одеяла.

– Вот капец, – сказал Роб, – он нарочно меня бесит. Наверняка нарочно.

– Он просто птица, – возразила Марни.

Я почувствовал, как она поднимает все думочки, откидывает одеяло со своей половины кровати и снова наводит на меня телефон. Пришлось закрыть глаза.

– У тебя минута, – заявил Роб. – Время пошло.

– Тс-с-с, я видео снимаю. Тама, укрыть тебя одеяльцем? Скажи что-нибудь. Ну скажи! – Марни потянулась ко мне свободной рукой, и я нырнул под одеяло со стороны Роба.

– Убери его отсюда, – рявкнул Роб, – и не смей пускать его сюда. Даже не смей.

– Ладно, – сказала Марни, – извини. Хорошо.

– Не смей, – сказал я и забрался на подушку Роба.

– Тама, ты очень шалишь. Иди сюда, – велела Марни.

Я отступил от ее руки.

– Даже не смей.

Она не должна была смеяться, но засмеялась. Мне нравился звук ее смеха, нравилось, что она смеется из-за меня.

– Ну хватит, Тама. Будь хорошим мальчиком. Послушным мальчиком.

Марни снова потянулась ко мне, и я снова отскочил.

– Пора спать, Тама. Спокойной ночи. Хочешь, почешу тебе пузико?

Я прыгнул на ее подушку.

– Даже не смей, даже не смей, даже не смей.

Она снова засмеялась, хоть и не должна была. Роб у края кровати покачнулся и прислонился к стене. Рядок Золотых топоров задрожал. Марни быстро глянула на мужа и сказала:

– Я тебе сказку расскажу, хочешь? Устраивайся поудобнее. – Еще один взгляд на Роба. – Не переживай, это его успокоит, а дальше все будет проще простого.

Я позволил ей накрыть меня одеялом, нежно клюнул ее в щеку – чмок. Марни ласковым голосом начала:

– Жил да был на свете один очень умный птенчик, очень красивый, и хотел он стать человеком. Он прилетел к людям и поселился у них в доме, спал в человеческой кровати и даже научился говорить на их языке. И так по-человечески он себя вел, что у него появились подписчики со всего мира, которые каждый день говорили, как любят его, и ему делалось от этого очень радостно. Сказке конец.

– Конец, – сказал Роб.

Марни кивнула ему, но телефон по-прежнему смотрел на меня, и ее голос оставался таким же нежным, когда она проговорила:

– Наступило время спать, свет пора нам выключать.

– Даже не смей, – сказал я.

Марни выключила свет. Потом снова включила его, улыбнулась, положила телефон.

– Тама, ты великолепен! Просто звезда!

Но Роб стянул одеяло со своей стороны. Он не улыбался.

– Что это? – спросил он и указал на простыню.

– Похоже, случилась небольшая неприятность, – сказала Марни.

– Он нагадил на кровать, Мар. В постели птичье дерьмо, причем на моей половине.

– Это наверняка вышло нечаянно. Ты же знаешь, он отлично ходит в свою коробку. Наверное, ты напугал его, когда стал кричать.

– Ясно, – кивнул Роб, – я понял. Дерьмо в кровати по моей вине.

– Я… я не это имела в виду. Это же просто авария, – взмолилась она.

– Наступило время спать, – сказал я.

– На твоей половине кровати он никаких аварий не устроил.

– Нет, – согласилась Марни и посмотрела на него. – Но так и происходят несчастные случаи. Случайно.

Сразу после этих слов она поняла, что зря их сказала.

– А мне кажется, он это нарочно.

– Он просто птица. – У Марни снова был умоляющий голос. – Птица.

Я сказал:

– Наверное, ты напугал его.

– Знаешь что, Мар? – Роб обошел кровать и встал очень близко к жене, так что их тела соприкасались. Он говорил чересчур медленно, чересчур тихо. – Что-то меня подзадолбало делить дом с гребаным диким животным, которое не может себя контролировать. Достала такая жизнь выше крыши.

Он покачивался, переступал с ноги на ногу, чтобы удержать равновесие, и я подумал, что сейчас он на нее взгромоздится. Такие у меня были мысли, ведь так уж заведено в домах, разве нет? Марни отступила на полшага, Роб сделал полшага вперед, они стояли вплотную, и я решил, что сейчас он соединит свои губы с ее, но вместо этого он схватил Марни за шею.

– С тех пор, как ты потеряла ребенка… – начал он, но Марни перебила:

– Я его потеряла? Я потеряла ребенка?

– С тех самых пор, – гнул он свое, – я старался быть с тобой понежнее. Но ты все чертовски усложняешь, Марни, и я больше не могу выносить твое поведение. – Роб сильнее сжал руки. Он все повышал и повышал голос.

– Извини, – прошептала она. – Я понимаю.

– Так и происходят несчастные случаи, – сказал я.

Роб обернулся посмотреть от меня и издал низкий рык.

– Сидеть! – сказал я.

Новый рык. Новый шаг назад и новый шаг вперед. Они стояли вплотную друг к другу, так что даже не вздохнуть толком.

– Сделай так, чтобы эта тварь заткнулась, а то я не вывожу уже, – сказал Роб. – Каждый день с утра до вечера все трещит и трещит. От его болтовни у меня голова лопается, я думать нормально не могу. – И он сжал руки еще сильнее.

– Я думать нормально не могу, – сказал я.

– Тама, кыш отсюда, – прошептала Марни. – Иди в постель.

– Я думать нормально не могу, – сказал я.

Роб еще сжал руки.

Вот тогда-то я и должен был напасть на него, выклевать его похожие на речные камни глаза, которыми он смотрел прямо на меня. Должен был броситься на него, как бросается настоящая птица, как бросается мой отец.

– Кыш отсюда, – повторила Марни. Ей же лучше знать, правда? Я же хороший мальчик, послушный мальчик?

Я полетел в коридор, потом – в свою кровать и лежал под солнцем-луной-звездами-облаками, выковыривал внутренности из медведя и обдирал обои, чтобы показались корзинки с розами.

– Вчера вечером это был не я, – сказал Роб, скребя пригоревший край тоста. – Это все пиво.

Хотя я-то видел, что это был он.

– Я живу в постоянном напряжении, Мар, – продолжил Роб. – Ты это знаешь.

Она дала ему таблетки от головной боли.

– Многие люди живут в постоянном напряжении.

Кухонное окно полностью покрывали ледяные узоры. Я не видел, что там снаружи.

– Не понимаю, как это случилось, – проговорил Роб. – Честно. Во всем виновато пиво и поголовно завшивленное стадо, а потом еще эта птица в постель нагадила… я был сам не свой. Утром проснулся, и захотелось самому себе морду набить.

Марни подала ему стакан воды.

– Тебе пора заняться заявлением в муниципальный совет, – сказала она. – Насчет воды.

– Не сегодня.

– У нас времени мало.

– Ты меня… – пробормотал он. – Ты меня не бросишь. Ты не можешь уйти.

– Не могу? – спросила она.

– Не знаю, что я сделаю, если ты уйдешь, Мар. Но наверняка какую-нибудь глупость. Что-то ужасное.

– В смысле?

– Не заставляй меня произносить это вслух. Что-то ужасное.

– Ты не должен так говорить.

– Не давай мне пить так много.

– Я не могу тебя остановить. Я не твоя мама.

– Так и происходят несчастные случаи, – сказал я и подумал, что Марни засмеется и почешет мне шейку.

– Не сейчас, Тама, – сказала она.

– Не сейчас, Тама, – сказал я.

Роб откусил от своего тоста.

– Как будто деревяшку жуешь. И глотать трудно.

– Сам виноват, – произнесла Марни.

– Да, – согласился Роб. – Это больше не повторится.

– Нет, – сказала Марни.

– Я лучше пойду, делами займусь.

– Иди.

– Ты же никому не скажешь, правда? Ни Анжи, ни твоей матери.

– А что мне им говорить?

– Не знаю. Не знаю, что ты можешь им сказать.

– И я не знаю.

– Это должно остаться между нами. Такие вещи больше никого не касаются.

Марни коснулась шеи, на которой я видел синие отпечатки других, не принадлежавших ей пальцев.

– Ты же понимаешь, это все пустая болтовня, – сказал Роб. – И больше ничего.

– Да, – подтвердила она.

– Значит, у нас все хорошо?

– Да, – повторила Марни.

Роб закурил сигарету на покосившемся крыльце, а потом поехал на квадроцикле уничтожать вшей, пока эти гады не испортили всю шерсть. Марни щелкнула телефоном, чтобы его оживить, и показала мне видео, где ее рука пытается поймать меня на кровати, и это точно был я, а не другая птица, а рука точно принадлежала Марни, а не кому-то еще, и это точно был наш дом, а не чей-то чужой, ведь видна была подушка Марни, которая пахнет ее волосами, и рядок из девяти Золотых топоров на стене. Мы снова посмотрели, что случилось прошлым вечером, только внутри экрана, в точности как если бы меня показывали по телевизору, в точности как если бы я был красивой мертвой женщиной, которую нашли голой в мусорном мешке. Мы не видели Роба, но знали, что он там, словно призрак, со своей стороны, слышали, как он прислонился к стене, слышали, как он говорит «время пошло», и «не смей пускать его сюда», и «конец».

– Как мы это назовем? – спросила Марни. – «Таме пора ложиться»? «Сказка на ночь для Тамы»? Наверное, «Время спать».

Она постучала пальцами по телефону и выложила меня в интернет. Потом сунула в раковину оставшиеся после завтрака тарелки и смахнула со стола черные крошки, которые Роб соскреб со своего тоста, они были похожи на сажу, на плесень. Потом порылась в комоде своей спальни и нашла там шерстяной свитер, тот самый, из которого она, впервые принеся меня домой, когда-то свернула мягкое, будто устланное перьями гнездо. Не знаю почему, но от его вида я раскрыл клюв и затрепетал крыльями, будто снова стал беспомощным птенчиком.

– Вижу, ты его помнишь, – сказала Марни и погладила мне грудку. – Ты и вправду самый умный мальчик на свете.

Но теперь она не стала делать мне мягкое гнездо, ведь я больше не был беспомощным птенчиком; теперь она натянула свитер через голову и подняла его ворот до самого подбородка, так чтобы он закрыл синие отметины у нее на горле. А потом нарядила меня в костюм шерифа.

Телефон на кухне так и мигал от новых лайков.

– Не может быть! – воскликнула Марни. – Больше четырехсот? Уже? И тридцать восемь репостов! Тама! – Она мазнула пальцем по экрану. И еще раз. И еще. – Ты только посмотри на это! Кто-то пишет, что хотел бы тебя обнять. Кто-то пишет: «Ой-ой, у папы не слишком довольный голос». А кто-то – что это самый смешной ролик на свете. Вот еще комментарий: «Тама и мама». И вот еще: «Ребята, да разрешите уже ему спать с вами, ясно же, что он вас любит и ему одиноко». И такой комментарий: «Ми-ми-ми, он вас поцеловал». Люди пишут: «больше Тамы, нам надо больше Тамы», «не дай им себя поймать, Тама», «ха-ха, он передразнивает папочку», «беги, Тама, беги», «Тама, даже не смей меняться, оставайся таким же милашкой», «Тама, из-за тебя у меня кофе в нос попал, причем на работе, ЛОЛ»…

Потом она надела куртку, сапоги и пошла кормить овец ячменем из грузовика и прицепа.

– Будь умницей, – сказала она.

– Будь умницей, – сказал я.

Со временем люди стали делать из кусочков видео и других постов картинки про «даже не смей» и добавляли к ним собственные подписи. Марни читала их, когда Роба не было дома: «даже не смей есть последнюю печеньку», «даже не смей говорить, что в этой одежде у меня слишком большая попа», «даже не смей не опускать сидушку в туалете», «даже не смей предлагать мне остановиться, чтобы спросить дорогу», «даже не смей утверждать, что у блюда вкус курицы», «даже не смей лезть маргариновым ножом в пасту “Веджимит”»… Это мемы, объяснила она мне, а я теперь гифка. Я в тренде. Я популярен. Я – вирус.

– Я так тебя люблю, – сказала она, и я сказал ей то же самое, потому что так и надо делать.

– Ничего больше про меня не выкладывай, – сказал как-то вечером Роб, включая телевизор. – Ладно?

– А что я еще могу выложить? – удивилась Марни. – Я всего одно видео запостила, и тебя там практически нет.

– Частная жизнь должна оставаться частной жизнью, – сказал он.

И устроился смотреть свой детективный сериал, где была хорошенькая молодая женщина, которую нашли голой в воде с песком во рту и следами от веревки на запястьях. Мужчина с пистолетом на боку снял свои очки от солнца, которые вдобавок были зеркалами, и глотнул неразбавленного бурбона. «Нужно быть на шаг впереди преступника, Трент. Вычисли его модус операнди и обставь его в им же придуманной игре».

Я прокрался в спальню и обнаружил возле шкафа одинокий покинутый носок Роба. Я протащил его по коридору, словно убитую мною добычу, и спрятал под ванной, возле журчащей трубы, которая исчезала в полу.