Все началось с одной фотографии, где я лежу в моей человечьей кроватке, которая не ловушка. Мы с моим ненастоящим медведем, который делает «гр-р-р», укрытый желтым одеялом; по стенам плывут желтые уточки, а надо мной болтаются подвешенные на ниточках солнце, луна, звезды и облачка. Марни показала мне эту фотографию в интернете на своем телефоне, который не был зеркалом, хоть я как-то оказался прямо в нем, внутри.

– Ну и ну, – сказала она, – я только что выложила фотку к себе на канал, а уже сорок лайков. Смотри, видишь число возле сердечек? Ты – звезда.

– Ты – звезда! – сказал я, надеясь на награду.

– О, перепостили! И еще раз! Кто-то хочет тебе шапочку связать. А кто-то пишет, что тебе нужна пустышка. Вот еще пишут: Тамагочи, ты такой милый, что тебя так и хочется съесть.

– Тебя так и хочется съесть, – сказал я, и Марни почесала мне шейку сзади.

– Отлично, – буркнул Роб, развалившись рядом с нами в своем телевизионном кресле и открывая новую бутылку пива. – Теперь весь мир знает, что кое-кто чокнулся.

– Не весь, – возразила Марни и отпила из его бутылки. – Всего… пятьдесят три человека. Пятьдесят шесть. Пятьдесят семь.

– Психи, – сказал Роб.

Марни принюхалась.

– Ты курил в доме?

– Нет, – ответил Роб.

– Я чувствую запах.

– Ну, может, втихаря затянулся пару раз, пока ты была в душе.

– Мне бы хотелось, чтобы ты бросил. Сигареты тебя прикончат.

– Одна сигарета ничего не изменит, Мар.

Он посмотрел свой детективный сериал про красивых мертвых голых женщин, которых задушили в глухих лесах, и мужчину в очках от солнца и с пистолетом, рыщущего на месте преступления в поисках улик, оставленных злоумышленником, потому что порой какая-нибудь мелочь помогает раскрыть дело. «Он снова нанесет удар, Трент. Этот парень – монстр, но рано или поздно он оступится». Потом Роб забрал у Марни телефон, положил на журнальный столик и потянулся к ней, понюхал шею, лизнул мочку уха.

– Хорошо, что ты красивая, – сказал он. – Красивым прощаются любые безумства. Красивым даже убийство может с рук сойти. – Потом прижал Марни к дивану и взгромоздился на нее сверху.

– Кое-кто чокнулся, – сказал я. И стал клевать остатки лазаньи.

Марни смотрела через плечо Роба на экранчик телефона. На то, как менялись цифры рядом с сердечком.

Барбара измерила портновским метром бедра Марни и поцокала языком. Она сказала:

– Беда в том, что ты никогда не была особо стройной. Это все ирландская кровь твоего отца. Наверное, твои клетки помнят о недоедании, поэтому ты всегда голодна. Ну, мне так кажется. Постоянный поиск следующей картофелины. Сегодня картошка, может, и есть, но вдруг ее не будет завтра? Поэтому лучше съесть ее прямо сейчас. Но тут дело в умеренности, Марни. В осознанном выборе. Когда я выходила замуж, то весила пятьдесят четыре килограмма, и сейчас вешу столько же. Никогда не позволяла себе расслабиться. Посмотри, на мне джинсы в обтяжку.

– У меня до сих пор… – сказала Марни. – До сих пор…

– До сих пор… – сказал я.

Свернутый портновский метр лег на журнальный стол. Слегка дернулся.

Дернулся еще раз. Стал потихоньку разматываться. Я смотрел на него левым глазом.

– У меня до сих пор не ушел вес от беременности, – закончила Марни.

– Дорогая, это было год назад, – сказала Барбара. Сложила отрез ткани вдвойне (ряд маленьких пистолетиков на голубом фоне смотрит в одну сторону, ряд – в другую), взмахнула им в воздухе и разложила на полу.

– И этот вес давит на меня сильнее всего. Тяжесть потери ребенка.

Барбара сказала:

– Но срок-то был совсем маленький, правда же? На самом деле это еще даже и ребенком нельзя было считать. Думаю, если ты перестанешь вспоминать об этом как о ребенке, то, может, почувствуешь себя немного бодрее. Дело ведь обычное, распространенное. Часто беременности прерываются сами по себе, потому что плод нежизнеспособен. И расстраиваться незачем. У меня две беременности сорвалось еще до того, как я родила Анжелу, но я не впадала в отчаяние. Не бросала на несколько недель стирку и уборку. Просто продолжала делать все необходимое. А потом родилась Анжела, и за ней – ты. Ты-то вообще громадная была. Меня чуть пополам не разорвало.

Она взяла с дивана думочку и встала на нее коленями, а потом заметила кое-что, отчего у нее отпала нижняя челюсть, и пролепетала:

– Что это?

Это была ящерица, которую я спрятал за думочку про запас.

Половинка ящерицы, если честно.

Портновский метр продолжал потихоньку раскручиваться.

– Одна из заначек Тамы, – объяснила Марни и смахнула ящерицу совком для угля.

– Тебе не кажется, что это немного чересчур?

– Снежок тоже приносил в дом свою добычу. В точности как Тама.

– Снежок был котом. Домашним котом.

Дерг. Дерг. Дерг. С журнального стола свесился золотистый хвостик ленты портновского метра. По всей его длине виднелись черные черточки, похожие на ворсинки перьев. Я схватил ленту за хвостик и полетел к себе в комнату, а она волочилась за мной, и никто ничего не заметил. Я собрался спрятать ее под желтое одеяло, или за занавески, или в грязном белье – но тут в коридор выскочила мама Марни (коралловая помада, темные корни волос), ухватилась за кончик метра, дернула его на себя так, что чуть шею мне не свернула, и сказала:

– Ну уж нет.

– Тама, ты очень плохой мальчик, – сказала Марни. – Да, плохой. Очень плохой. – А потом скормила мне семечку подсолнуха, которую держала в зубах, и я знал, что она меня любит.

– Опасная это дорожка, – проговорила Барбара. – Поощрять плохое поведение. Когда вы с Анжелой шалили, мы вас за это не хвалили.

– На мне джинсы в обтяжку, – сказал я, и Марни улыбнулась.

Еще одно семечко.

– Это вообще гигиенично? Разве они не разносят паразитов? Я просто о тебе беспокоюсь.

– Паразитов разносят все, мам. Я видела в сети фотографии. Паразиты живут у человека на коже. Под ногтями. В глазах.

– Не хочу этого знать.

– Такие маленькие гоблины, маленькие чудовища, которые питаются нашим потом. И отмершими клетками.

– Хватит этой мерзости.

– Я тебе ссылку пришлю.

– Нет уж, спасибо.

Барбара разгладила ткань на полу. Мне немедленно захотелось под нее забраться, как я забираюсь под свое желтое одеяло, когда Марни стелет мою постель, но вряд ли ее мать будет смеяться, и притворяться, будто не понимает, где я, и озираться по сторонам, ища меня, приговаривая: «Ну где же этот шалун, минуту назад был тут, а теперь его не найти; ой, а что это за холмик на кровати, надо его разгладить, надо сделать всё ровненько».

– Дорогая, где мои булавки?

Погромыхивание, позвякивание. Появляется маленькая жестянка с ягодками, крошечными, зелеными, синими, желтыми, белыми, красными, у каждой – острый серебристый стебелек.

– А выкройка?

Из тонкой бумаги Барбара вырезала что-то вроде крыльев, вроде пары месяцев. Приколола их к ткани, обрезала лишнее, ножницы в ее руках казались подобием безжалостного клюва. Потом села за черную машинку с иголкой, которая движется так быстро, что не уследить, и эта иголка начала соединять куски ткани между собой.

– Честно скажу, я рада, что вы, девочки, опять начали петь, – сказала Барбара. – Можно ли поинтересоваться, совершенно случайно, какую песню вы выбрали? Или я просто вроде прислуги, наемной мастерицы?

– Это секрет, – ответила Марни. – Сюрприз для Роба и Ника. – Она оглядывается через плечо, но Роб давным-давно не здесь, укатил в город на своей черной, как жук, машине.

– Ты знаешь мое мнение насчет секретов.

– Извини, но тут ничего не поделаешь. Придется тебе подождать до фестиваля.

– Значит, я прислуга.

– Ну нет, мы же тебе не платим.

– «Дом в степи»? – спросила Барбара. – «Тенессийский вальс»?

– Я тебе не скажу.

– «Джолин»? «Поддержи своего мужчину»? «Виски-колыбельная»?

– Мама!

– Мама! – сказал я.

– «На бушель и на пек»?

– Что?

– Вы ее будете петь?

– С чего ты взяла?

– Вы в детстве часто ее пели.

– И что?

– Я отгадала, да?

– Я тебе не скажу.

Барбара посмотрела на потолок и несколько раз моргнула.

– Знаешь, у твоего отца тоже были от меня секреты, – сказала она. – Например, тайные ужины в «Иль Поццо» с шлюхой Дженис. Выходные в Квинстауне с шлюхой Дженис.

– Я знаю, мам. Но это другое. Это не то чтобы секрет…

– Ты сказала, секрет.

– На самом деле это скорее сюрприз. Давай считать это сюрпризом, ладно?

Барбара фыркнула:

– Ладно, уговорила, – и подняла то, что должно было стать платьем. – Давай примерим.

Марни повернулась спиной, сняла одежду и просунула руки в дыры.

– Мы подумываем пустить бахрому здесь и здесь, – сказала она. – И пайетки пришить. Или, может, вышивку сделать? В стиле милых девушек-ковбоев.

Ее мать с полным ртом булавок подгоняла будущее платье, одергивала, оглаживала, потом отступила назад, чтобы посмотреть.

– Только не делай его слишком коротким, – попросила Марни. – И слишком обтягивающим.

– Всегда можно будет перешить, если ты не похудеешь к январю.

– А еще можно сразу сделать по размеру.

– Ничего, у тебя будет небольшой стимул.

Когда Барбара обернула тканью талию дочери, Марни вскрикнула.

– Я же не уколола тебя, правда? – Голос Барбары тоже был колким, как булавки. Она сдвинула ткань, и на туловище Марни, на ее мягком белом животе стало видно что-то черно-зеленое, багрово-черное, иссиня-черное, черное-черное, с кулак размером. – Дорогая, откуда у тебя синяк?

– На дверную ручку налетела, – сказала Марни, – когда продукты несла. Сама виновата, бестолковая.

– Болит, наверное.

– Ничего, ерунда.

Я подтолкнул лапкой ножницы, они оказались холодными, как стекло. Помню, я подумал, какой же это замечательный инструмент. Отличное орудие. Будь у меня такой клюв, я выкапывал бы им всё самое вкусненькое, жирное, извивающееся, даже из самых глубоких нор. Склевывал бы вишни с деревьев. Направлял бы его прямо в сердце врагу. «Увидимся в суде или увидимся в аду».

– Думаю, он хочет помочь, – сказала Марни. – Портняжка Тама помогает мамочке. Отличная подпись.

Она намотала мне на шею портновский метр и посадила меня на черную машинку, игла которой двигается так быстро, что и не разглядеть. Потом сфотографировала меня и выложила снимок в интернет.

Когда Барбара отправилась домой, Марни спрятала машинку в футляр и собрала обрезки ткани с маленькими пистолетиками, которые смотрели в разные стороны. Кусочки ниток она засосала пылесосом; это был всего лишь пылесос, а не буря, которая могла бы подхватить меня, унести прочь и отшвырнуть, будто какое-нибудь семечко. Марни заметила, как я смотрю на нее.

– Что? – спросила она. – Я правда раньше налетела на дверную ручку. Правда. И он не нарочно. Ему просто приходится тяжело работать, а ферма не приносит денег, или доход с нее слишком маленький, и я у Линетт не слишком много зарабатываю. Когда-нибудь мне хотелось бы открыть собственный магазинчик, но сейчас нам такое совсем не потянуть, и где мы окажемся, если потеряем эту ферму? И, может, я и флиртовала немного с Ником, незаметно для себя, по-родственному, Анжи не возражает. Она сказала, что Ник может часами этим делом заниматься, имея в виду новый гребной тренажер, а я сказала, да уж, Ник, могу поспорить, что можешь. Вот и все. Только Роб после нескольких бутылок пива неправильно это воспринял. Пока мы были у них в гостях, ничего не сказал, выпил еще пива, а дома, когда ты уже в кроватке лежал, Тама, заговорил так тихо, что стало ясно: я совершила какую-то ошибку.

«Это же твой зять, Марни, – сказал он. – Муж твоей сестры. Детка, ты вела себя как настоящая шлюха. Ладно, если тебе это нравится, то на здоровье. Этот мудила грешный с высшим экономическим образованием и дорогой манерной кухней… может, тебе следовало бы выйти за него». Вот что он сказал. А наутро даже ничего не помнил – клялся, что ничегошеньки. Искал обезболивающие таблетки, хныкал, как маленький, а потом спросил, чего это я так горблюсь, ну, я и ответила. А когда он не поверил, задрала пижаму, и он побледнел, совершенно побледнел, и заплакал. Заплакал. Он не монстр. Стоял на коленях в кухне и рыдал, обнял мои ноги, и извинялся, твердил, что ему жаль, так жаль, и если бы он мог отмотать все назад, то отмотал бы, и молил меня не бросать его. Я сказала, что мне тоже жаль, что не надо было так вести себя с Ником, и теперь вроде бы все хорошо. И синяк выглядит страшнее, чем он есть на самом деле. Честно.

Она пробежала пальцами по телефону и нашла фотографию, где я с портновским метром на шее.

– Двести шестьдесят семь лайков! – сказала она. – И двадцать четыре перепоста! Тама, люди нас любят. Одна подписчица считает тебя очень элегантным в этом твоем фраке. Другая хочет, чтобы ты сшил для нее свадебное платье, только сперва ей нужно найти мужа. А вот кто-то предлагает выйти за тебя замуж. О, еще есть фотография корги с портновским метром.

Я перепрыгнул Марни на колени, она погладила меня по спине, и я наклонил голову и посмотрел прямо на нее, тихонько урча и пуша перья под клювом, чтобы выглядеть похожим на птенца.

– Моя крошка, – сказала она. – Мой маленький мальчик.

Когда Марни пошла в кухню готовить обед, я пролез в кошачью дверцу – мяу! – и стал искать Роба. Оказалось, он грузит в фургон двух кормовых овец с помощью нелающей Дымки, которая ела их глазами, подкрадывалась ближе чуть ли не на брюхе, а потом замирала. Овцы били копытами, но Роб даже внимания не обращал: слишком стары они были, чтобы приносить ягнят, слишком стары, чтобы приносить деньги. Он увез их вверх по склону холма.

Скотобойня была в старом водяном баке сразу за стригальней: стены поросли лишайником, окна затянуты сеткой от мух. Роб открыл прорезанную сбоку бака дверь, и я увидел круглую комнату, бетонный ствол, полый в центре и с крюком. Прежде чем я понял, что происходит, Роб схватил одну овцу и мясницким ножом перерезал ей горло. С лезвия в его руке капало, кровь побежала в сток по наклонному полу, овца сделала несколько слабых движений ногами, будто хотела убежать. Для скорости Роб сломал ей шею. Я не сказал ни слова. Над головой мелькнула темная тень, накренившись так, что я смог разглядеть узор у нее на спине: отец наблюдал, как я наблюдаю за Робом.

Марни продолжала выкладывать меня в интернет, каждый день в ее канале появлялось новое фото: вот я играю с бельевыми прищепками, вот сижу у нее на голове. Вот я примостился на краешке сиденья унитаза. Я кручусь перед огнем, как шашлык. Я ворую ее шпильки, я беру клювом семечко подсолнуха, которое она держит в зубах, я легонько – чмок! – клюю ее в щеку. Я катаюсь по снегу. Я взбираюсь по ножке торшера и высовываю голову из его абажура. Я жалею курочек медного цвета, которые не умеют петь. Я под душем в ванне, на голове у меня крохотная шапочка для душа, сделанная из полиэтиленового пакета. Я распростерся в солнечном трансе на заднем крыльце, греюсь под лучами низкого зимнего светила. Я вишу вверх ногами на бельевой веревке и жду, когда Марни снимет меня и отнесет в дом. Я в пиратской шляпе, в цилиндре, в нянюшкином чепце. Я с кроличьими ушками. Я в костюме Бэтмена.

– Они любят нас, – сказала Марни. – Просто обожают. Вот комментарий: «Тама, можешь забрать все мои заколки, даже с блестками». И такой: «Боже-боже, хочу эту птичку себе на голову». А вот еще пишут: «Тебе нужен халатик и тапочки, надевать после душа». Другой комментарий: «Умоляю, больше такое не выкладывайте, я думала, он умер» – это про фотку на крыльце. У нас семнадцать тысяч подписчиков, Тама. Семнадцать тысяч.

И она показала мне лица, малюсенькие фотографии лиц. Под моим снимком их была целая куча.