ЛИХОРАДКА ОТСТУПАЕТ, но Орестеса уже несколько дней мучает острая боль в плече, будто на этом острове сам дьявол пытается утащить его в некое темное место. Неужели сатана может сюда проникнуть? Само собой, может, он же повсюду, как и Бог.

Бледность уже сошла с лица Чахотки, потому что солнце изменяет окраску всего, к чему прикасается. Тем не менее теперь парень еще больше смахивает на мертвеца, чем прежде, потому что любой, кто сознает, что угодил в ловушку, ведет себя как обреченный на смерть. Слыхал, почему нас запирают на ночь? Неужели они думают, что мы сбежим? Не знаю, Орестес. Если мы рабочие и не сбежим, зачем же нас тогда запирают? Я никогда не убегал с работы. И я тоже. Никто не сбегает с того места, где платят.

Барак погрузился в потемки, слышится тяжелое дыхание парней. Не спят только Чахотка и Орестес. Лунный свет проникает через решетку слухового оконца и создает ощущение, что ты находишься в большой мышеловке.

Помнишь, как мы покидали Ла-Корунью? Помнишь, как этот город начал отодвигаться куда-то назад? Вот тогда мне и захотелось вернуться, так сильно захотелось, что я готов был расплакаться.

Орестесу не видно, как Амадор по прозвищу Чахотка говорит об этом, сжимая кулаки, словно боится вырваться из своего тела, как будто внутри его вот-вот должно случиться что-то ужасное. А я мечтал, чтобы корабль помчался по волнам и причалил к острову поскорее. Значит, ты решишь, что я малодушный. Нет, ты просто испугался тогда, вот и все. Вовсе нет, я действительно боюсь, особенно сейчас, ведь я не понимаю, зачем нас запирают. Острая боль в плече снова пронзила Орестеса до середины груди. Да, дьявол трудится без передышки – он везде и всюду.