КАПЕЛЛАН, ОТЕЦ Арсенио, опекает нас всех, как пастушья овчарка пасет самых глупых овец в стаде. Он указует, что нам следует делать и о чем думать, спрашивает, не согрешили ли мы и не хотим ли исповедаться… Наверняка ему тоже скучно, и он ищет, чем бы заняться между приемами пищи. В его присутствии мы не можем болтать ни о чем неблагочестивом, точнее, вообще не можем говорить при нем, потому что он постоянно изрекает проповеди. Объясняет нам: Бог желает, чтобы мы добрались туда, куда сейчас держим путь, потому-то Он и собрал нас здесь. Так возблагодарим же Господа нашего, ибо работа на плантациях сахарного тростника сделает нас людьми и спасет от голода; вот что было ниспослано Богом на избранном пути.

Ну что ж, посмотрим, возжелает ли Господь когда-нибудь, чтобы нас накормили досыта! – раздается голос из-под палубы, из тьмы, затерянный среди моря раскачивающихся гамаков. Умолкни, сатана! Господь наш дарует именно то, что должен нам дать. Капеллан поджимает губы и пытается разглядеть среди теней хоть что-то. Если бы сейчас я не чувствовал себя так скверно, то немедленно оторвал бы тебе уши, богохульник! Будь мы на суше, я бы выволок этого бесстыжего, который так оскорбляет Господа нашего. Однако вот невезение: вчера капитан корабля пригласил капеллана на ужин, а живот у священника слабый, и теперь не позволяет ему делать резких движений.

Попробовал бы дон Арсенио оторвать уши Хосе Огрызку, который более прав, чем этот самый священник. Ведь если Бог действительно посетил свадьбу в Кане, где сотворил свое первое чудо и претворил воду в вино[2], то Ему должно быть ведомо, как приятно сытно поесть и выпить. Господь наш, умноживший хлебы и рыб, вполне мог бы послать нам что-нибудь повкуснее, чем варево из вяленого мяса и галеты, отнятые у крыс. Однако Бог ненасытен, и Ему до всего есть дело: Он хочет, чтобы мы выжили, желает вершить наши судьбы и, если понадобится, вкусить нашу пищу. Если бы отец Арсенио смог проникнуть в мои мысли, он бы голыми руками вышиб мне мозги. Нельзя так думать о Господе нашем, даже если ты еще юн. Орестес улыбается отцу Арсенио, пытаясь помешать ему прочесть ересь в своих мыслях. А капеллан завороженно глядит на него и замечает, что у парня лицо херувима с голубыми глазами и локонами, прилипшими ко лбу.

Мысль о том, что, должно быть, он слишком сильно сопротивлялся дьяволу, посещает Орестеса все чаще и обретает очертания, блестящие и отполированные, как мрамор. Образ Маменькимарии, ведущей его за руку к ясновидящей из Альяриса, ощущение оливкового масла, которым рисуют семь крестов на его лопатках, тогда еще крошечных, как воробьиные крылышки, восклицание колдуньи Прочь, прочь, изыди, Сатана, ее выдохи, отдающие смесью чеснока и лаврового листа, в ритме молитвы… Вспоминает, как ребенком ощущал свое тело, измазанное маслом, дабы изгнать дьявола. А теперь, из глубин корабля, пересекающего океан, это кажется сверхъестественным усилием для того, у кого ничего нет. Но есть надежда, что все это того стоит.

Орестес, лежа в гамаке, таращится в потолок, но ничего не видит в кромешной тьме. Он запускает руку в карман, чтобы нащупать мешочек с землей и зубчиком чеснока, который Маменькамария дала ему в дорогу.