Когда она вышла из кафе, людей на улице стало еще больше, хотя прошло совсем немного времени. Акико очень интересовали всякие заведения общественного питания, поэтому, проходя мимо, она заглядывала туда. Рестораны семейного типа, стены стеклянные, чтобы любой мог зайти без стеснения. Похожие на жилые дома забегаловки, где подают лапшу соба и удон. Китайская еда, европейская еда, рестораны этнической кухни разных стран, итальянские… Кафе, где подают традиционные японские сладости, европейские кондитерские. Иногда рядом с японскими закусочными стояли кафе, чей интерьер был явно рассчитан на молодежь. Ей было интересно такое пестрое разнообразие. Была и столовая, сохраняющая стиль прошлого века, работающая с послевоенных лет. Такая же, как заведение ее матери, от которого Акико не оставила и следа.

Заглянув в окно с деревянными рамами, она увидела, что обедают там, судя по одежде, в основном местные жители. За прилавком в белых косынках готовили еду, болтая с посетителями, одна пожилая женщина и две женщины средних лет. В уголке стоял телевизор, на стуле, словно в собственной гостиной, развалился, поставив одну ногу на сиденье и ковыряя в зубах зубочисткой, дяденька. Заведение добродушной тетушки, где можно не церемониться.

Вместо приятных воспоминаний Акико ощутила, как в ней поднимается чувство вины за то, что она лишила людей такого нужного им места – пристанища, если говорить пафосно. Она ни разу не встретилась взглядом с женщинами за прилавком. Те смеялись, болтали с мужчинами, помогая себе жестами и движениями тела, и пусть кто-то заглядывал в окно – их не интересовало, зайдет этот человек внутрь или нет. Их устраивало то, что завсегдатаи ресторанчика ели здесь и с ними можно было весело поболтать. Если кто-то жаловался, его выслушивали, если кто-то падал духом, его подбадривали, а если кто-то радовался, радовались вместе с ним. Акико, обуреваемая сложными чувствами, тихонько ушла.

Когда торговая улица закончилась, людей стало меньше, а в промежутках между многоквартирными домами и крохотными модульными постройками стали попадаться одно- и двухэтажные деревянные дома, непонятно как сохранившиеся до наших дней. Перед одним из таких одноэтажных домов стояли ряды маленьких горшков с разноцветными цветами. Неужели у человека так много растений, которые бездумно покупаешь, когда они попались тебе на глаза? Рядом с дверью стояли явно книжные когда-то стеллажи – теперь на них расставлены цветы. Но и туда они не помещались, и по всему периметру участка дом окружали маленькие горшочки, будто хозяева щеголяли ими.

Пока Акико разглядывала ярко-красные и желтые, словно раскрашенные, цветы, дверь дома с грохотом открылась. Оттуда вышла пожилая женщина в платье, явно переделанном из легкого кимоно, и в ярко-красном кардигане.

– Ой, вы меня напугали. Прошу прощения. – Широко улыбнувшись, она поклонилась. По ее аккуратной фигуре с тщательно уложенными, выкрашенными в черный цвет волосами было сразу видно, что это не простая домохозяйка.

– Это вы меня извините, стою перед вашим домом. Просто так много цветов!..

– Да уж, видеть их уже не могу. Покупаю все, что на глаза попадется… Надо бы остановиться, да как вижу что-то хорошенькое – опять хватаю. Были бы большие горшки – бросила бы, не натаскаешься, но цветочные магазины тоже не теряются. Такие маленькие горшочки отлично помещаются в пакет для покупок. Разве так можно? Теперь вот и ставить их некуда, выбросить тоже нельзя, стала искать, куда их разместить, – вот так и вышло.

– А никто не забирает?

– Забирают. А некоторые, наоборот, оставляют.

– Оставляют?

– Да. У нас тут много стариков, они продают дома, в которых жили, и уезжают в дома престарелых. А родственники, разобравшись с вещами, приносят мне сюда горшки молча – самим-то не надо. Думают, наверное, если попросят – я откажу, и что они тогда будут делать? Вон видите родею? С той стороны стоит новый дом, я уверена, что ее принесли родственники человека, который жил там раньше. Давно, когда он там еще жил, я заглядывала к нему во двор и помню, что родея там была. А увидела ее у себя – обомлела. Думаю: неужели сама ко мне притопала?

Женщина болтала не умолкая.

– Ты ведь любишь цветы, да? Хочешь взять? Возьмешь? Возьмешь ведь, правда?

Она трижды повторила это «возьмешь», настойчиво навязывая подарок, и, пока Акико не оправилась от изумления, вынесла из дома пакет и начала выбирать горшок:

– Та-ак, какой бы выбрать?

Вопрос не был обращен к Акико – за ним угадывалась жизнь человека, сильного духом.

– Так, вот этот. Отличный, правда? Подойдет, да?

Взяв в руки примулу с красными и желтыми цветами, она потребовала от Акико согласия, и та послушно кивнула.

– Отлично, – заулыбалась женщина, сунула в пакет два горшка и отдала гостье. – Не случайно ты тут оказалась. Забирай.

– Спасибо, я ведь просто смотрела…

– Ничего, ничего. Честно скажу: у меня их полно. Но даже их я не хочу раздавать неприятным людям. Ты тут живешь?

– Нет.

– Ой, правда? Извини, теперь тащить придется, но ведь цветочки – это хорошо, да?

– Конечно.

– Ну, тогда прощай.

Она улыбнулась и, не закрывая за собой дверь, направилась в сторону торговой улицы. Акико, усмехаясь непредвиденному приключению, тоже зашагала, неся в руках пакет с горшками.

Она видела карту всего один раз, но путь к храму запомнила. Она никогда не страдала топографическим кретинизмом, так что ей не приходило в голову думать, что ее туда влекла душа, или считать это какой-то предопределенностью. Она просто шла по пути, который выяснила заранее. На маленькой площадке, куда привели и чихуахуа, молодая пара лет двадцати с небольшим играла с маленьким мальчиком. Оба родителя были из тех, которых можно встретить и на модной Сибуе, все уши утыканы сережками. Волосы малыша тоже обесцвечены, а у собачки – розовая ленточка. Родители по очереди носили ребенка на руках, прижимались к нему щеками, разговаривали с ним – сразу было видно, что они искренне его любят. Чихуахуа, видимо, тоже хотела, чтобы ее приласкали, – встала на задние лапки и зафыркала. Отец засмеялся:

– Ладно, ладно, Момо, тебя тоже обнять, да?

И взял собачку на руки.

Такие молодые, а уже создали семью из четырех членов. Акико смотрела на них и размышляла, что они с матерью всегда были далеки от такого образа.

Отец не признал ее, потому что в его положении это создало бы проблемы. Но, несмотря на то что открыто он не мог иметь с ними отношений, финансово их обеспечил. Мать никогда не говорила про отца плохого, не жаловалась, у Акико же из родителей была только она. Если бы в детстве она хоть чуть-чуть общалась бы с отцом, наверное, думала бы по-другому, но, так или иначе, они никак не соприкасались, и у нее не получалось представить, какие у них могли быть отношения. А ведь во многих семьях родители носили детей на руках и играли с ними.

Отец Акико не мог этого сделать, а мать не могла его об этом просить. В законном браке у него было два сына, и Акико представила, как он умилялся дочери, но сразу же отбросила эту мысль, решив, что нельзя так самонадеянно считать себя хорошенькой. Она не знала, любил ли ее отец. Она просто надеялась, хотела, чтобы так было, и при этом немного удивлялась себе: в таком возрасте забивать себе голову подобными мыслями. Конечно, неизвестно, что было у отца в душе, но он не пытался с ней встретиться, оборвал все связи, и мать тоже никогда не пробовала с ним увидеться. А с его смертью разлука стала вечной. Это было неожиданно, но так было лучше. Если бы их связь была обнаружена, возникли бы сложности – тогда уж точно разразился бы большой скандал. Отец всего лишь завел любовницу, но наружу это не вышло, так что он благополучно шел по своей удачно сложившейся жизни.

Ребенок на площадке захныкал.

– Проголодался, да?

– Тогда пойдем поедим там, как обычно.

Мать взяла на руки малыша, отец повел на поводке собачку, и они ушли с площадки. Родители даже не посмотрели на Акико.

Когда Акико миновала площадку, она увидела, что перед закрытыми днем распивочной, баром и кафе с караоке задумчиво сидят коты: то ли сонные, то ли только что проснувшиеся. Она, как обычно, поздоровалась с ними:

– Привет!

И из пяти котов трое мяукнули в ответ. Остальные двое, видимо побежденные дремотой, лишь моргали. Самый толстый, светло-рыжий, послушно подставил голову под руку Акико, а потом завалился на бок, перевернулся на спину и приглашающе мяукнул, требуя почесать ему живот.

– Слушаюсь.

Акико стала гладить кошачье пузо по часовой стрелке, как всегда делала с Таро, и внутри у кота громко заурчало.

«А он еще громче, чем Таро-тян».

Акико сдержала рвавшийся наружу смешок и похвалила животное:

– Умничка, хороший котик.

Она гладила кота и вдруг, обернувшись, увидела, что подошел черный, которого раньше здесь не было. Он сел рядом с Акико и смотрел, как его дружку чешут живот.

– Хочешь, и тебя поглажу?

Она протянула руку к спинке кота, но тот отскочил.

– Хочется и колется, да?

Акико еще немного погладила котов, потом помахала им рукой и ушла. Когда она через некоторое время оглянулась, то увидела, что молодая пара точно так же присела рядом с котами и принялась их гладить, одновременно делая фотографии.

Успокоившись, Акико не спеша пошла дальше. Увидела, как прогуливается старичок с тележкой, на которой на ворохе пледов и полотенец лежал старый пес – возможно, он уже не мог ходить.

– Хорошо, что погода хорошая, правда? – сказал дедушка псу.

Тот повернул морду к хозяину и завилял хвостом, как будто отвечая: «И правда, хорошо». Сразу было видно, что старичок и собака прекрасно понимали друг друга даже без слов. Акико задумалась: между ней и отцом ничего похожего не было. По оставшемуся клочку бумаги с написанными им словами ничего сказать было нельзя. Мать говорила, что потеряла фотографии, но Акико казалось, что она могла и специально их выбросить. Если бы он был жив, возможно, она бы хотела познакомить его с дочерью, но, раз уж он умер, это желание не сбылось, и мать избавилась от снимков, желая порвать всякие связи. То, что мать, которая всегда аккуратно хранила всякие документы, втайне от нее выбросила ценные фотографии, она понять не могла. Впрочем, все это было только ее предположениями.

По мере приближения к храму сердце Акико стало биться быстрее. Она усмехнулась про себя – возможно, это просто возраст и пульс подскочил от пешей прогулки. Пройдя вдоль живой изгороди, Акико увидела ворота. Впрочем, вход был совсем небольшим, и столбы, на которых вырезано название храма, тоже были небольшими. По сравнению с просторной территорией других храмов, этот был совсем крохотным. Однако двор, хоть и был невелик, оказался тщательно убран, храм не подавлял своими размерами, наоборот, выглядел так, чтобы любой мог без смущения туда заглянуть.

Акико зайти не осмелилась, бродила перед воротами, пока не услышала детский голос:

– Дедушка, сюда, сюда!

«Дедушка?»

Она обернулась на голос и увидела мальчика лет трех-четырех в легком костюмчике дзимбэй – курточка и шорты – и в гэта на ногах.

– Иду, иду, – ответил ему спокойный голос.

Появился высокий немолодой мужчина в повседневной монашеской одежде самуэ – куртке и штанах.

«Отец?»

Но Акико тут же напомнила себе, что он не может быть ее отцом, и ей стало стыдно, что она так взволновалась. Мало того что отец был на тридцать лет старше матери, он давным-давно умер. Акико выдохнула, сделала вид, что просто проходит мимо, и спряталась за столбом ворот.

– Смотри, здесь жучок!

– Ух ты! И что это за жучок?

– Не знаю, такой зелененький, а с этой стороны у него вот такие длинные усищи!

– Это органы осязания.

– Органы осязания?

– Да, они растут у насекомых из головы. В атласе можно посмотреть.

– Ладно, потом посмотрю.

Акико слушала веселые голоса через изгородь и спрашивала себя, зачем вообще сюда пришла.

Внезапно она услышала ласковое:

– Добрый день.

Выглянула элегантная немолодая женщина. Она тоже была в самуэ – очевидно, тоже работала в этом храме.

«Ой-ой!»

Акико, запаниковав, вошла на территорию и указала на большой горшок с бругмансией:

– Какие замечательные цветы!

– Прихожане подарили. Растение ядовитое, а они собаку завели – испугались, вдруг будет играть и съест, что тогда делать? Вот и принесли. А оно так красиво расцвело!

Голос женщины звучал так умиротворяюще, что и Акико успокоилась. Увидев, что они разговаривают, подошел и мужчина, которого называли дедушкой. У Акико чуть сердце из груди не выскочило.

– Добрый день.

– Д-добрый день. – Она поспешно поклонилась.

– Дама похвалила нашу брум… ой, брам… как же ее… бруг-ман-сию! О, наконец-то выговорила! Надо же, язык не поворачивается! – сказала женщина и посмотрела на мужчину.

– Правда? Спасибо вам. Сад у нас маленький, но, если хотите, можете посмотреть.

Теперь, когда с ней заговорили, она не могла просто развернуться и уйти. Пока она раздумывала, как быть, сзади раздался бодрый мужской голос:

– О, здрасте.

Голос был низкий, в ее окружении никто так не разговаривал. Она обернулась – это оказался садовник.

– Спасибо вам большое, – вежливо поблагодарил монах.

– Да ладно вам. Вашему саду, господин Рю, требуется внимание, так что я тщательно работаю.

– Можно подумать, вы у других работаете менее тщательно.

– Ну, бывает, если честно, хе-хе. Зайду еще. До свидания.

И садовник в сопровождении двух молодых ребят – видимо, учеников – ушел в сторону жилых домов.

«Он сказал – господин Рю. Видимо, имя связано с тем, что называла Танака, – господин Сёрю».

Возможно, это ее брат, а та очаровательная дама – его супруга?

– Пожалуйста, входите, не стесняйтесь, – приглашали ее хозяева, не зная, что у нее на сердце.

В саду росли сосны, сакура, азалии, камелия, на клумбе – хризантемы.

– А за домом еще и тюльпаны цветут. И розы есть. Нам иногда приносят луковицы, так что у нас и японские цветы, и западные. Нельзя же ограничиться распространенными в Японии цветами только потому, что у нас буддийский храм. Я рада любым, если они цветут. Да и мох, если присмотреться, очень славный. Приношу лупу и, ползая на четвереньках, рассматриваю его, а муж сердится: «Люди смотрят, постарайся принять более приличную позу!»

Женщина в самуэ бросила взгляд на супруга.

– Да не сержусь я! Просто сообщил, что неплохо бы продумывать позу.

– Ну, прошу прощения. С того дня я стараюсь задумываться об этом.

– Это правда.

Тут раздался окрик мальчика – видимо, недовольный тем, что Акико отняла у него дедушку, он встал руки в боки, широко расставив ноги:

– Де-душ-ка!

– Все, все. Не нужно так кричать.

Мужчина поклонился, предложил Акико чувствовать себя как дома и с внуком ушел внутрь здания.

– Это ваш супруг?

– Да, настоятель этого храма.

– А ваша семья тоже священники?

– Нет, обычные служащие. Мы учились вместе в университете, я должна была ехать во Францию на стажировку, но вот, так уж получилось…

Она засмеялась, а потом рассказала историю храма: что он хоть и маленький, но давно стоит здесь, сменилось много поколений настоятелей и местные жители очень его ценят.

– Это, конечно, прозвучит как самовосхваление, но предыдущий настоятель – все звали его «господин Сёрю» – был замечательным человеком. Я, когда вышла замуж, ничего о такой жизни не знала, а свекор со свекровью оба очень хорошо ко мне относились. Ужасно было, когда он внезапно скончался, но нас и прихожане поддерживали, так что понемножку справились.

Женщина тихонько вздохнула. У Акико опять сильно забилось сердце: «Я – результат тайных развлечений этого замечательного человека».

Она осмотрела сад, затем ее пригласили внутрь храма поклониться святому и даже угостили чаем.

– Прошу прощения, что я так нагло воспользовалась вашим гостеприимством, – поклонилась она.

Но супруга настоятеля ответила:

– Ну что вы. Храм – такое место, куда любой человек может прийти в любое время. Вот мы познакомились – теперь всегда приходите, не стесняйтесь.

Потом она позвала мужа:

– Наша гостья собралась уходить!

Вышел настоятель – возможно, брат Акико – и, сложив руки, тоже пригласил ее:

– Хорошо, что мы познакомились, очень рады. Приходите еще.

Акико сдержала рвущиеся с языка слова («Я ваша младшая сестра!») и ушла, поблагодарив хозяев:

– Большое спасибо, вы мне все показали, рассказали, угостили. До свидания.

Все, что произошло в храме, было как во сне. По дороге домой в электричке Акико поймала себя на том, что вспоминает лицо настоятеля и невольно выискивает похожие черты, хотя понимает, что это ни к чему не приведет. Раз он унаследовал храм отца, значит, видимо, старший сын. Бывает, конечно, что по какой-то причине наследником становится второй сын, но она же не могла при первой встрече начать выяснять что и как. Чего она хочет, выискивая в лице брата похожие черты? Даже если это убедит ее в том, что он действительно ее родственник, это, если подумать, не окажет на ее дальнейшую жизнь никакого влияния. У него своя жизнь, у нее своя. И все же, притворившись случайной прохожей и войдя в храм, она обрела там неожиданное спокойствие. Если тот человек действительно ее брат, кажется, с ним можно будет найти общий язык, да и невестка приятная женщина. До сих пор со всеми волнениями и печалями она справлялась сама, но теперь ей казалось, что она вполне сможет и им рассказать то, что у нее на душе. Впрочем, открыто признаться «Я ваша сестра» она не сможет. Если они действительно ничего не знают, это будет для них сильным ударом. Возможно, пошатнется даже вера в отца, которого они так уважали. А ведь они живут такой спокойной жизнью. Да и она сама, хотя в мелочах бывает всякое, как-то справлялась. Больше пятидесяти лет прожила, ничего не зная, так что нет никакой необходимости мутить воду.

Во-первых, если спросят, какие у нее доказательства, она ничего не сможет предъявить, тем более что отец ее не признал. Совместных фотографий нет, единственный потертый клочок бумаги с почерком отца тоже ничего не даст. То, что она слышала от матери и от Танаки, совпадает, но, возможно, мать ошиблась – хотя ей как дочери это и неприятно осознавать, у матери было несколько мужчин, – и ее отцом является кто-то другой. Это вполне мог быть плотник или кондуктор на железной дороге, которым мать нравилась и с которыми она ходила на свидания. Так что существует вероятность того, что мать по ошибке решила, что отцом ребенка является господин Сёрю. Женщина, которая ухаживала за матерью во время беременности, точно была его любовницей, однако нет никаких свидетельств того, что он – отец ребенка.

«Нельзя легкомысленно заявлять такое, если нет никаких доказательств».

Акико решила считать, что прекрасно провела сегодня время в городке, где стоял храм, и, взглянув на подаренные ей горшки с цветами, стала думать о другом. Было немного грустно, но, соприкоснувшись с личностью брата и его домашних, она ощущала, что на душе стало тепло.

Когда она вышла из электрички и взглянула на телефон, увидела, что от Симы пришло письмо: та уже могла выйти на работу.

Акико сразу позвонила помощнице:

– У тебя точно все в порядке?

– Вы меня простите. Из-за меня пришлось столовую закрыть, – виновато проговорила та.

– Ничего страшного, я тоже получила выходные и смогла немного избавиться от напряжения. Без отдыха и энергии для работы нет. Что ж, постарайся себя не мучить, жду тебя завтра.

Она будто знала, что Сима, даже говоря по телефону, несколько раз поклонилась. Они всегда усердно работали, но благодаря этим выходным Акико по-новому прочувствовала переключение между рабочим и личным состоянием. Даже мысль о закупках, которые по утрам вызывали некоторое физическое напряжение, теперь превратилась в приятное ожидание: интересно, какие продукты удастся найти? В эти дни она занималась сложными вопросами своего рождения и семейных связей, но возвращалась домой с легким сердцем.

Вечером торговая улица заполнялась людьми. Молодежь стояла группками на дороге, болтая. Таро спал без задних ног и даже не услышал, как хозяйка вернулась. Акико зашла в ванную комнату, вымыла руки. Внимательно посмотрела на себя в зеркало. Повернула голову вправо, влево, подняла челку.

– А что, если сбрить волосы?

Она никак не могла понять, похожа на брата или нет. Некоторое время она рассматривала лицо, потом похлопала себя по щекам, вздохнула и улыбнулась своему отражению.