Краткое содержание главы VII.

Глава посвящена анализу причин распада Каролингской империи и ключевым событиям, ускорившим её крушение.

Основной причиной распада признаётся порочный закон о наследовании, допускавший раздел монархии между наследниками, что вело к дроблению суверенитета, а не к административному делению. Со времён Людовика Благочестивого в обществе боролись две силы: центростремительная (стремление к единству, поддерживаемое Церковью и используемое королями в личных интересах) и центробежная (стремление к независимости отдельных правителей). После Верденского договора (843 г.) процесс дезинтеграции стал необратимым. Другими важными факторами стали: недостаточность германской королевской власти для управления обширной империей, система вассалитета и бенефициев, сделавшая правителя зависимым от воли знати, чрезмерные полномочия должностных лиц, противоборство национальностей и алчность всех слоёв общества.

Особую роль сыграли норманнские вторжения. Изначально они носили характер политической войны (ответ на экспансию Карла Великого на север), но с ослаблением империи выродились в грабительские набеги. Норманны наносили удары по побережьям (Фризия, Сена, Луара, Гаронна), разоряли города (Руан, Париж, Нант, Бордо) и монастыри, вынуждая власти откупаться. Внутренние междоусобицы, особенно честолюбивая и вероломная политика Карла Лысого, стремившегося захватить владения братьев и племянников, ослабляли сопротивление внешней угрозе. Восстания в Аквитании и конфликты Карла Лысого со своими сыновьями (например, дело Карломана) ещё более дестабилизировали положение.

Власть всё более концентрировалась в руках двойной аристократии – церковной и военной. Короли, особенно Карл Лысый, лавировали между ними. Церковь, стремясь к независимости от светской власти, способствовала созданию Псевдо-Исидоровых декреталий (подложного сборника канонического права, составленного около 845–853 гг., вероятно, епископом Ротадом Суассонским). Этот сборник укреплял позиции папства и епископата, ограничивая власть митрополитов и королей в церковных делах.

Кульминацией уступок знати стал капитулярий в Кьерзи (877 г.), изданный Карлом Лысым перед походом в Италию. Он законодательно закрепил наследственность графств и крупных феодов, что стало конституционной основой феодализма. С этого момента реальная власть короля резко ослабла, а королевская власть превратилась в largely формальный титул. Таким образом, распад империи был результатом сочетания политических ошибок, социальных противоречий, внешней агрессии и институциональных изменений, окончательно оформивших феодальную раздробленность.

§ 1. ПРИЧИНЫ РАСПАДА ИМПЕРИИ.

Хотя каждое из трех королевств, образованных Верденским договором, имеет свою собственную историю, вся империя в целом, которую они составляли, тем не менее еще долгое время имеет общую историю[1]. Большое количество политических фактов, множество событий, особенно бедствий, относятся как к одной, так и к другой из трех частей. Современные историки много занимались причинами распада империи. В целом признается, что ее существование должно было неизбежно быть непродолжительным, как и существование всех великих монархий, созданных силой оружия и удачей завоевателя: ибо для поддержания единства в государствах, основанных таким образом, требуется неизмеримо больше могущества и мудрости, чем для их создания. Мы уже говорили, как этих условий мудрости и силы не хватало с самого начала правления Людовика Благочестивого; ясно видно, начиная с этой эпохи, что монархия обречена на гибель. Но ученые стремились точнее определить причины ее распада. Г-н Гизо, среди прочих, специально занимался этим в своих «Очерках по истории Франции» и в своем «Курсе новой истории».

Опровергнув Огюстена Тьерри, который приписывал распад империи противоборству национальностей[2], г-н Гизо пытается объяснить этот факт отсутствием объединительных тенденций у народов, которых объединил Карл Великий. Нам кажется, что эта идея подразумевает некоторую путаницу во времени. Безусловно, народы, которых объединил Карл Великий, должны были иметь скорее расходящиеся, чем объединительные тенденции; но их тенденции мало что значили на весах политики. Не народы были призваны решать судьбу империи; это были государи и вельможи.

Однако среди последних большинство имело общее происхождение, хотя и обосновалось в разных странах, и они должны были иметь общую цель. Если бы, тем не менее, утверждение г-на Гизо было верным; если бы было доказано, что у них, как и у народов, подчиненных их власти, отсутствовали объединительные тенденции, осталось бы узнать, по каким причинам эти тенденции были уничтожены: ибо несомненно, что идея единства все еще господствовала в умах непосредственно после Верденского договора. Множество обстоятельств доказывают это: это, во-первых, собрания, проведенные тремя братьями-королями в Ютце (Judiciacum, близ Тионвиля) и в Мерсене близ Маастрихта; это, далее, обращение галло-франков к Людовику Немецкому, когда Карл Лысый уже не мог их защищать. Возведение Карла Толстого на императорский престол также доказывает, что народы[3], некогда объединенные под скипетром Карла Великого и Людовика Благочестивого, считали себя единым народом, управляемым несколькими правителями.

Войны трех сыновей Людовика также предпринимались лишь для восстановления политического единства. К этому стремилась не только политика Лотаря, но и впоследствии политика Карла Лысого. Это была, правда, политика эгоизма и алчности; но ее целью было восстановление великой империи их деда и отца. Договоры о дружбе и братстве, которые они время от времени заключали между собой, например, в Мерсене в 847 году, также не имели иной цели, кроме сохранения единства. Их тенденции, по крайней мере до определенной степени, должны были быть тенденциями их левдов, поскольку те поддерживали их в их предприятиях и присоединялись к их клятвам о союзе. Поэтому неверно говорить, что объединительных тенденций больше не было; но честолюбие Карла Лысого, переходившее все границы, побудило его использовать плохо выбранные средства; и его братья и племянники были вынуждены последовать за ним по этому пути. Не только с обеих сторон использовались вероломство, подкуп, насилие; но был приведен в действие рычаг, опасный для самого монархического порядка. Мы хотим говорить о зарождавшейся феодальной системе, которую короли надеялись сделать своим орудием и которая стала для них причиной унижения и слабости: ибо в конце концов они стали зависеть от доброй воли своих вассалов, а те вскоре почувствовали, что власть больше не принадлежит королевской власти, а находится в их собственных руках. Начало феодализма было скорее следствием, чем причиной упадка Каролингов; но феодальные сеньоры завершили дело, когда увидели себя самих упрочившимися.

Г-н Вайц, самый новый из авторов, писавших на эту тему, перечисляет и обсуждает факты, которые, по его мнению, вызвали распад империи[4]. Он находит первую общую причину в постоянно сохраняющемся характере первоначальной франкской королевской власти. Хотя и усиленная, эта королевская власть, как ему кажется, не была достаточной для создания и укрепления хорошего правления и для поддержания единства Каролингской монархии. В качестве второй причины он указывает систему вассалитета и бенефициев, система, которая делала главу государства зависимым от доброй воли, то есть от интереса и эгоизма бенефициариев и вассалов. В управлении Карла Великого, говорит он, не хватало того хорошего, что было в централизующем и административном принципе римлян. Римский политический элемент был полностью поглощен германским элементом. Единство и порядок покоились лишь на силе воли императора, которая была далека от деспотической.

Эта оценка может быть верной относительно завоеванных стран. Положение франков в них значительно изменилось; эти воины-завоеватели, смешавшиеся со старой галло-римской аристократией, уже не составляли свободный народ, разделенный на группы, обсуждающий общественные дела на своих местных собраниях (пладах) и приносящий королю свои ежегодные дары. Каждая личность стала силой или стремилась ею стать. Королевская власть перестала быть объектом почитания, а стала предметом зависти или орудием обогащения. Для того чтобы удержаться в этих условиях, мы склонны согласиться с г-ном Вайцем, что германская королевская власть была недостаточной и что единство империи требовало более сильной власти; но относительно старой родины франков было бы несправедливо упрекать Карла Великого за то, что он не основал свое правление на централизующем принципе римлян; политические инстинкты этой страны, склонявшиеся к федерации, были лишь слишком стеснены установлением империи.

Слияние Церкви и Государства, продолжает затем г-н Вайц, далеко не укрепляя светскую власть, лишь ослабило ее. Церковь стремилась к поглощению Государства, что ей было тем легче, что она владела значительной частью территории[5]. Всегда забывают то, что г-н Гизо так хорошо доказал, что епископы были представителями галло-римского населения. Разделение Церкви и Государства было бы в ту эпоху разрывом связи, объединявшей две большие части империи. Как Карлу Великому удалось создать эту связь и помешать ей разорваться? Это было сделано путем привлечения Церкви к управлению государством. То, что после этого поглощение Государства Церковью было предпринято с большим или меньшим успехом церковной аристократией, было следствием неизбежного порядка вещей, следствием, осуществлению которого Карл Великий, пока был жив, умел препятствовать.

Г-н Вайц указывает также как на причину распада империи на слишком широкие полномочия, предоставленные государственным должностным лицам. Их двойное качество владельцев земель, которые им были пожалованы, и носителей административной и исполнительной власти давало им абсолютную власть над их управляемыми; население зависело от них гораздо больше, чем от главы государства. Связь между последним и народом, который видел его лишь очень редко, имела тенденцию все более и более ослабевать. В иммунитетных округах жители были полностью изъяты из-под власти главы государства путем отчуждения юрисдикции в пользу владельцев территории: жители этих округов были уже лишь подданными своих сеньоров. Учреждение мисси доминици было лишь паллиативом и не могло обеспечить поддержание порядка и исполнение законов. Наконец, народные собрания были плохо организованы; их отношения с королевской или императорской властью были слишком неопределенны и плохо определены[6].

Несмотря на упразднение герцогств, всегда оставались слишком могущественные сеньоры из-за большой протяженности стран, управляемых графами. В моменты кризиса и смуты они вели себя как суверены, стремясь к независимости. Случалось даже, как, например, при Людовике Благочестивом, что они успешно вели войну против главы империи[7]. Другой причиной распада было противоборство национальностей, которое развилось вследствие разделения германских и галло-римских стран и образования тех и других в отдельные государства. Средства, применявшиеся для поддержания тем не менее единства империи, не были так сильны, как тенденции к полному разделению. Наконец, разделы, имевшие место с 817 года, и потрясения, произведенные изменениями, предпринятыми Людовиком Благочестивым, завершили дело разрушения, увенчанного Верденским договором[8].

Таково изложение мнений, высказанных г-ном Вайцем о причинах распада империи. По нашему мнению, первой из всех политических причин этого бедствия был существенно порочный закон о престолонаследии. Этот весьма древний закон, разрешавший раздел монархии, должен был пониматься в смысле правительственного и административного деления, не затрагивающего единства; но он применялся так, что разделял саму верховную власть. В обществе, начиная с Людовика Благочестивого, существовали две силы, постоянно боровшиеся друг с другом: одна, центростремительная, стремившаяся к единству, исходила из хорошего принципа, но всегда использовалась тем из королей, который считал, что сможет осуществить единство в свою пользу; другая, центробежная, получала импульс от других королей, которые хотели быть независимыми от того, кто носил императорскую корону. Интерес давал каждой из этих двух сил приверженцев. Со стороны первой всегда находилась Церковь; единство было ее великим принципом; она была так привязана к нему, что в конце концов восстановила единство общества иным образом, посредством так называемой духовной теократии и иерархии.

После Верденского договора движение дезорганизации получило, как известно, большой размах; оно привело к разрушению не только одного из королевств, созданных этим договором, но и всех одновременно. Это разрушение было тем, что сегодня назвали бы логикой фактов: ибо прогресс упадка монархии был постоянен и неудержим; попытки реставрации, когда они не терпели неудачу, могли иметь лишь временные результаты. Существовала моральная причина, существенно благоприятствовавшая прогрессивному ходу распада: это была алчность, общая всем классам, алчность, которая сама была лишь естественным следствием общественного состояния.

Когда рассматриваешь состояние общества и цивилизации во франкской монархии с самого ее начала, легко понять, что империя Карла Великого должна была закончиться, как показывает нам история, катастрофой. Население было с самого начала разделено, и в силу завоевания, на две большие категории. Первая состояла из воинов-завоевателей, к которым были присоединены владевшие землями галло-римляне, Romani possessores, и духовенство. Вся эта категория ничего не производила. Она отличается от второй тем, что та жила физическим трудом и должна была в то же время обеспечивать пропитание сеньорам как светским, так и духовным. Свободные люди обоих этих сословий нуждались для того, чтобы пользоваться действительно свободной и комфортабельной жизнью, в труде своих подданных, то есть сервов, летов и трибутариев их доменов. Что касается старого класса свободных людей, обрабатывавших свои земли и трудившихся для пропитания своих семей, то он еще некоторое время сохранялся в германских странах, но в конце концов исчез повсюду. Таким образом, оставались лишь сеньоры и рабы, богатые и бедные.

Богатство в то время состояло во владении землями и прикрепленными к ним людьми. Не существовало почти никакой значительной промышленности или торговли. Сеньоры-собственники были непроизводительными потребителями, большинство из них воины; другие – духовные лица, посвященные служению культу и освобожденные самими законами от физического труда. Чтобы стать богатым, нужно было приобретать земли, но какими средствами? Во-первых, войной: именно войной, то есть завоеванием, сподвижники Хлодвига и воины, участвовавшие в экспедициях его сыновей, приобрели свое состояние. Они стали земельными сеньорами, получая свои доли при разделе завоеванных стран. Те из них, кто награбил денег или других ценностей, использовали их для покупки земель, хотя бы одного манса. Чем больше у кого было территории, тем больше он был богат и уважаем. Желание иметь обширные владения должно было быть мощным стимулом для военных экспедиций, ибо мы видим, что желающих для этих предприятий никогда не было недостаточно.

Были семьи, как семьи святого Арнульфа и Пипинидов, которые оказались таким образом владельцами латифундий, то есть большого количества вилл, куртов, форест и т. д., совсем как те древние римляне, чьи латифундии погубили Италию. Эти богатые сеньоры составляли класс великих, вместе с графами и другими должностными лицами, которые пользовались доменами, принадлежавшими королям. Некоторые были собственниками городов и жили там за счет ресурсов, которые им доставляли оброки ремесленников, сервов или полусвободных. Понятно, впрочем, что этот класс свободных людей стремился к жизни как можно более приятной и к личной независимости как можно более широкой.

Вторым источником территориального богатства были дарения. Этот источник казался сначала предназначенным для исключительного использования духовенством: епископства, аббатства стали этим путем богатыми земельными учреждениями, настоящими сеньориями. Но семейные войны между королями из династии Меровингов имели следствием также обогащение сторонников этих королей, их левдов, путем актов щедрости. Мы видели, что Меровинги, непрестанно раздавая, в конце концов стали совсем бедны; они позволили себя оттеснить оптиматам, которых обогатили, и потеряли таким образом даже свою корону. Карл Мартелл и Пипин Короткий не были столь неосмотрительны; они находили более подходящим давать своим воинам лишь пользование, не своими собственными доменами, а землями, принадлежавшими Церкви. Что касается Карла Великого, он, благодаря своим завоеваниям, всегда был в состоянии обогащать своих верных либо дарениями аллодов, либо пожалованиями бенефициев. Этот вид владения был почти так же выгоден, как полная собственность, ибо давал все сеньориальные права, по крайней мере в течение жизни пожалованного.

Войны, которые Людовику Благочестивому пришлось вести против своих сыновей, войны, которые те вели между собой, стали источниками богатств для тех, кто сражался в рядах победившей партии, но причинами разорения для побежденных. Мы знаем, например, что Карл Лысый, чтобы привлечь сторонников, постепенно лишился большей части своих доменов; но, с другой стороны, мы знаем также, что первым актом победоносного короля было лишить побежденных их бенефициев, если не конфисковать их аллоды. Так мы видим, что многие свободные люди были малоимущими, даже бедными. Вынужденные жить на чужих землях, они становились сначала свободными колонами, но вскоре с ними обращались подобно сервам. Большинство становились подданными монастырей, передавая им свои владения, которые они получали обратно в качестве прекария.

Алчность военных вождей была так ненасытна, что Карл Великий, Людовик Благочестивый, его сыновья и внуки были вынуждены давать аббатства в узуфрукт своим графам и другим сеньорам в награду; они делали их аббат-графами, abbacomites, несмотря на протесты и упреки епископата. Бесспорно, что уже ко времени Верденского договора территория трех королевств в большей части находилась в руках великих светских и военных сеньоров и в руках епископов и аббатов. Что касается просто свободных людей, то они отжили свое время, справедливо говорит г-н Имли, система аллодов все больше уступала место системе бенефициев. В этом всеобщем крушении первоначального порядка франкского общества устояли, кроме королевской власти, лишь двойная аристократия духовенства и знати; хотел он того или нет, Карлу Великому пришлось строить свою империю на этих двух элементах. Он так и сделал, и все его управление покоилось на одновременном использовании епископов и графов. Везде и всегда, в течение его царствования, в управлении, в суде, в посольствах, на войне, эти два неизменных служителя императорской воли идут бок о бок и действуют сообща. Мы находим их в качестве мисси, облеченных обязанностью исследовать состояние народов, выслушивать их жалобы, проверять их требования. Мы видим их в качестве членов собраний (пладов), освещающих решение императора своим просвещением и местными знаниями[9].

Такое значение, приданное двойной военной и церковной аристократии, послужило лишь к укреплению власти епископов и левдов и породило в умах тенденцию, которая вскоре стала всеобщей и неудержимой, к дроблению и децентрализации. Обычный класс свободных людей, если не считать великих, был слишком малочислен, чтобы иметь возможность поддерживать королей. Последние оказывались поэтому в зависимости от военных вождей, которые следовали за ними, когда была надежда обогатиться благодаря пожалованиям бенефициев; но эта надежда, даже ее осуществление, скоро показались им недостаточными, они захотели сохранить то, что приобретали таким образом, и передать это своим наследникам.

Наследственность бенефициев мало-помалу вводилась обычаем, до тех пор пока Карл Лысый – тот из королей, который был наиболее зависим от своих левдов из-за своих повторяющихся предприятий – не увидел себя вынужденным объявить даже графства передаваемыми наследникам графов. В 877 году феодальная система была создана и навсегда упрочена в западном королевстве франков. Она завершилась примерно в то же время в Ломбардии, а затем последовательно во всех королевствах, вышедших из Каролингской империи.

Раздел этой империи сам по себе был, как мы доказали, наиболее активным элементом ее распада. Поэт IX века Флор сказал справедливо: вместо одного истинного и великого короля имели лишь корольков[10]. Эти монархи, чья власть все более ослабевала, должны были пасть, как пали Меровинги.

Довольно бесполезно доискиваться других причин, которые могли способствовать упадку и падению Каролингов. Естественное и разрушительное течение общественного развития, каким мы его только что описали, само по себе содержит решение проблемы. Во всяком случае, другие причины могли быть лишь второстепенными. Таковы были, во-первых, вторжения варварских народов; во-вторых, соперничество Каролингов между собой, и особенно честолюбие Карла Лысого, всегда склонного присоединить к своему королевству ту или иную часть государств своих братьев. Эта последняя причина станет очевидной из повествования о событиях, приведших к падению династии. Бросим сначала взгляд на вторжения норманнов.

2. ВТОРЖЕНИЯ НОРМАННОВ.

Кртина распада империи, которую мы только что нарисовали, была бы неполна, если бы мы опустили в ней вторжения норманнов[11]. Из всех предприятий подобного рода, предпринятых варварами, предприятия северных людей были самыми частыми и самыми ужасными. Под наименованием норманнов обозначают в общем датчан, шведов, норвежцев, все скандинавские народы. Эта сильная раса людей и сегодня еще поставляет самых крепких и отважных моряков. Уже давно видели пиратов Севера, совершавших набеги на побережья Галлии; но эти беспорядочные набеги начали приобретать политический характер под конец царствования Карла Великого.

Народы этих северных стран питали очень сильную антипатию к христианской религии, которую Карл Великий и Людовик Благочестивый хотели заставить их принять, и особенно к христианским священникам, пытавшимся проникнуть в их страну. Это чувство ненависти, соединенное с уверенностью найти богатства в монастырях и церквях, объясняет грабеж и опустошение всех религиозных учреждений, которые они встречали на своем пути.

Нужно вспомнить также, что большое число саксов, преследуемых франками, бежало на север; сам Витекинд, знаменитый вождь этой нации, искал убежища у норманнов. Карл Великий, раздраженный непрерывными восстаниями, очаг которых находился в Ютландии, позволил себе увлечься за Эльбу и перенес войну на датскую территорию. Начиная с этой эпохи, северные князья, кажется, приняли решение отомстить этой империи, угрожавшей охватить всю Европу в своих пределах. То, что было сначала лишь пиратством, жаждой приключений и наживы, превратилось в непримиримую вражду. Норманны или датчане не стали дожидаться, пока империя придет в упадок, чтобы напасть на нее; они начали пробивать в ней брешь, когда она была еще во всей своей силе и великолепии.

Мы не будем заниматься первыми экспедициями, которые совершали норманнские пираты на побережья Фландрии и даже на южные побережья Франции; ничто не доказывает, что эти частные экспедиции имели прямое отношение к замыслам датских князей. Однако Карл Великий уже в 800 году увидел в них достаточно значительный симптом опасности, чтобы принять меры для сопротивления. Он выехал из Ахена в середине марта, говорит Эйнхард, обследовал берега Галльского океана, устроил флот в этих местах, которые норманны тогда опустошали своими пиратствами, и разместил гарнизоны на побережье[12].

Последующие события доказали, что эти предосторожности не были бесполезны. Готфрид, король датчан, тщетно пытавшийся в 808 году вторгнуться сухопутным путем в страну саксов, входившую в состав империи, решил атаковать этого колосса морскими путями. Карл Великий, находившийся в Ахене, готовился идти против него в поход, когда узнал, что норманны высадились во Фризии с флотом из двухсот кораблей и разорили все острова побережья; что их армия даже продвинулась на материк и что они дали фризам три сражения; что, победив, они наложили на побежденных дань, и что уже фризы, как данники, заплатили сто ливров серебра; что, что касается короля Готфрида, то он остался в своих владениях[13].

Эта экспедиция – чрезвычайно важное событие в истории франков; историки, как нам кажется, не придали ему достаточного значения. Норманны пришли нести войну в самое сердце империи; они готовились двинуться на Ахен. Король Готфрид, говорит Эйнхард, доходил до того, что сулил себе империю над всей Германией; он смотрел на Фризию и Саксонию как на провинции, ему принадлежащие. Уже, подчинив своих соседей ободритов, он сделал их своими данниками и даже открыто заявлял, что Ахен, где король держал свой двор, скоро увидит его прибытие с грозной армией. Как бы ни были тщетны эти угрозы, добавляет тот же автор, от них не были полностью далеки, и даже думали, что он попытался бы сделать нечто подобное, если бы не был предупрежден преждевременной смертью[14].

То, что доказывает, насколько серьезным было вторжение норманнов во Фризию, это то, что Карл Великий немедленно выехал из Ахена и переправился на другой берег Рейна, где ждал прибытия своих войск. Когда его армия собралась, он двинулся форсированными маршами на Аллер, разбил лагерь при слиянии этой реки с Везером и ожидал осуществления угроз Готфрида, который хвастался, что хочет сразиться с императором в открытой битве[15].

Это столь важное дело завершилось весьма просто и неожиданно, если верить хроникам. Готфрид был убит одним из своих, и норманнский флот удалился с побережья Фризии. Но очевидно, что мы знаем не все. Подобное предприятие не рассеивается таким образом, как утренний туман. Одна лишь насильственная смерть короля Готфрида указывает на существование политической интриги, нить которой напрасно было бы пытаться распутать сегодня. То, что произошло после смерти Готфрида, также доказывает это. Ему наследовал один из его племянников, в ущерб его сыновьям, которые были изгнаны. Хемминг, сын его брата, говорит Эйнхард, заменил его на троне и заключил мир с императором[16]. Заметим, что мир был установлен между Карлом Великим и Хеммингом, когда были открыты переговоры на берегах Эйдера между двенадцатью графами из народа франков и двенадцатью главными персонами из датчан[17]. Среди последних находились братья Хемминга, и ни одного из сыновей Готфрида. На этом собрании шла речь о подтверждении мира согласно формам, принятым в ту эпоху, и об окончательном установлении его условий.

Карл Великий, следивший за безопасностью империи с таким же умом, как и активностью, продолжал приготовления к обороне, начатые еще до экспедиции Готфрида. Он приказал в предыдущем году построить флот; желая осмотреть его сам, он отправился в Булонь, где корабли были собраны. Он восстановил маяк, который был прежде установлен в этом порту, и приказал зажечь на его вершине ночной огонь[18]. Оттуда он направился к берегам Шельды и прибыл в Гент, где также осмотрел корабли, построенные для того же флота[19]. Если верить анналам Меца[20], Карл Великий видел из Гента корабли норманнов, и из этого заключили, что этот город должен был быть в ту эпоху морским портом. Воды Шельды, безусловно, были тогда гораздо значительнее, чем теперь, и действие прилива должно было ощущаться сильнее. Поэтому не невероятно, что датские пираты могли подняться вверх по реке и оказаться в виду Гента, когда Карл Великий посетил этот порт; но Эйнхард, который также рассказывает об этом посещении Карлом Великим Гента, не говорит об этом ни слова; что позволяет думать, что если факт и верен, то он считался не имеющим значения.

Впрочем, мир с новым королем датчан был вполне установлен и упрочен. Карл Великий, возвращаясь в Ахен, встретил там послов Хемминга, которые пришли к нему навстречу, чтобы принести подарки своего господина[21]. Но вскоре после этого король Хемминг перестал существовать. Тогда в Дании произошла междоусобная война за наследование престола между племянниками короля Готфрида и короля Хериольда; последние одержали верх. Хериольд и Регинфрид, провозглашенные королями датчан, отправили посольство к императору, чтобы просить мира и молить его возвратить им их брата Хемминга. Император согласился на их желание; он послал несколько знатных лиц, выбранных из франков и саксов, к границам страны норманнов. Датчане со своей стороны послали в назначенное место равное число главных лиц своего народа; с обеих сторон была принесена клятва; мир был подтвержден, и брат датских королей был им возвращен франками[22].

Хериольд и Регинфрид царствовали недолго. Сыновья короля Готфрида, того, кто предпринял войну против Карла Великого, удалились в Швецию. Они воспользовались моментом, когда новые короли отправились с армией в Вестерфольд[23], самую отдаленную область своих владений, чтобы вернуться в королевство. Жители всех частей Дании стекались толпами под их знамена; они двинулись против двух королей и без труда изгнали их из страны.

На следующий год Хериольд и Регинфрид собрали новые силы, чтобы идти завоевывать обратно корону, которую они потеряли. Регинфрид погиб в этом предприятии; старший из сыновей Готфрида также был убит.

Хериольд, оставшийся единственным претендентом, обратился к императору с просьбой о помощи. Он отдался под его покровительство, то есть отрекся от своей независимости и стал верным государя[24].

Карла Великого уже не было тогда; но его политика пережила его, хотя и с менее живым, менее решительным ходом. Людовик Благочестивый принял акт подчинения датского князя и на следующий год послал армию против норманнов, чтобы восстановить его на датском престоле. Эта армия дошла до крайней точки Ютландии; но не смогла достичь сыновей Готфрида, которые удалились со своими войсками на один из скандинавских островов под защитой флота из двухсот кораблей.

Эта война длилась несколько лет. В 817 году сыновья Готфрида, устав от борьбы, отправили посольство к императору с просьбой о мире, обещая верно его соблюдать. Их предложение было отвергнуто, и были посланы новые подкрепления Хериольду. Со своей стороны, датчане ввели свой флот в Эльбу; он поднялся по реке до замка Эссефельд, ныне Итцехо в Гольштейне, и разорил весь берег Штёра. Видя невозможность одержать верх силой, Хериольд прибег к интриге. Он договорился с двумя сыновьями Готфрида, чтобы разделить власть и изгнать двух других, занимавших трон. Эйнхард, упоминающий об этой интриге, сообщает, что по приказу императора Хериольд был препровожден до его кораблей и что он направился морем к своей стране в надежде вновь взять власть[25]; но он не говорит, каков был результат экспедиции.

Вероятно, что Хериольд сначала потерпел неудачу в своем предприятии, ибо мы видим, что в 820 году тринадцать пиратских кораблей, вышедших из северной страны, попытались разграбить побережья Фландрии. Они были отбиты, говорит Эйнхард, теми, кто держал гарнизоны в стране; однако небрежность стражей стала причиной того, что они сожгли несколько хижин и угнали немного скота. Они сделали те же попытки в устье Сены и на побережьях Аквитании, где совершенно разорили поселок Буэн на одноименном острове. Они вернулись в свою страну, нагруженные значительной добычей[26].

Однако между Хериольдом и сыновьями Готфрида было достигнуто соглашение; он был допущен к разделу власти с ними, то есть они уступили ему часть Ютландии[27]. Эйнхард приписывает этому соглашению мир, установившийся в 821 году; мы действительно видим, что в следующем году норманнские послы приходят, от имени Хериольда и сыновей Готфрида, представиться императору на общем собрании во Франкфурте. Но в 823 году сам Хериольд и один отправляется на собрание в Компьень, чтобы просить помощи против сыновей Готфрида, угрожавших изгнать его из его владений. Согласие было, таким образом, нарушено, и нетрудно проникнуть в его причину, когда видишь, что в то же время из Дании возвращается знаменитый архиепископ Эббон, молочный брат императора Людовика.

Лелеяли надежду ввести христианство в Данию вслед за князем, подчинившимся сюзеренитету императора. Эббон ездил в Рим в 822 году получить от папы поручение проповедовать Евангелие норманнам[28]; он затем отправился в Ютландию с Хериольдом; он обратил и крестил некоторое число жителей этой страны. Но надежды, которые возлагали на его проповеди и на обращение некоторых датчан, вскоре рассеялись; ненависть к христианству проснулась сильнее чем когда-либо в массе населения; Эббон был изгнан, и сам Хериольд вынужден был бежать.

Однако, кажется, война не была немедленно возобновлена против сыновей Готфрида. Их послы фигурируют на общем собрании в Ахене в 825 году; Эйнхард даже говорит, что император дал им аудиенцию и что в следующем октябре месяце он приказал утвердить, на границе их территории, мир, который они просили. В следующем году, 826, мы вновь находим послов сыновей Готфрида на собрании в Ингельхайме; и на этот раз Эйнхард говорит, что они пришли просить у императора договор о мире и союзе. Мир, следовательно, не был окончательно заключен; но и явных враждебных действий тоже не было; велись переговоры. Примечательно, что в течение всего этого рода перемирия хроники не упоминают ни об одном акте пиратства, совершенном норманнами на побережьях империи; что доказывает, что за немногими исключениями, экспедиции, которые приписывали норманнским пиратам, были поначалу актами войны. Грабежи, поджоги, бесчинства всякого рода, которыми сопровождались эти акты, не меняют их природы. В ту эпоху война велась не иначе; именно так действовали Карл Великий и его предшественники, Карл Мартелл и другие. Единственное различие, отличающее в этом отношении норманнов от франков, состоит в том, что последние вторгались сухопутно в соседние страны, в то время как норманны приходили туда морем.

В октябре этого 826 года Хериольд, у которого почти не оставалось шансов вернуться в Данию, решил принять христианство. Он прибыл в Майнц со своей женой и многочисленной свитой датчан; все они были с большой пышностью крещены в церкви Святого Альбана, как мы уже говорили выше. По этому случаю Хериольд был осыпан подарками императора, который дал ему графство Рустринген на левом берегу Везера, в Восточной Фризии. Это было убежище, которое Людовик Благочестивый хотел ему обеспечить на случай, если ему больше не удастся вернуться на датский престол. Позже Хериольд получил, кроме того, управление Дорестадом (Вейк-те-Дюрстеде); его брат Хемминг получил управление Валхереном, а другой его брат Рорик – управление областью Кеннемар[29]. Три брата должны были защищать побережья этой части империи.

В 827 году император отправился проводить общее собрание в Нимвегене специально для того, чтобы принять там Хорика, одного из сыновей Готфрида, который обещал там явиться. Он, без сомнения, надеялся получить от него согласие на восстановление Хериольда; но датский князь не приехал, и стало известно, что сыновья Готфрида упорствуют в своем решении больше не допускать Хериольда к разделу королевства. Тем не менее, переговоры еще не были прерваны; ограничились тем, что подкрепили их угрожающими приготовлениями. Весной 828 года графы почти всей Саксонии соединились с маркграфами на границе Дании; был заключен мирный договор и даже обеспечен заложниками; но Хериольд, то ли потому что был слишком поспешен в действиях, как говорит Эйнхард[30], то ли потому что был недоволен условиями договора, учинил грабеж и поджог в нескольких датских деревнях. При этой вести сыновья Готфрида спешно собрали войска, двинулись в марку и, перейдя Эйдер, неожиданно напали на франков и саксов, стоявших лагерем на берегах этой реки, выбили их из укреплений и обратили в бегство.

После этого подвига, который был спровоцирован поведением Хериольда, сыновья Готфрида поспешили отправить посольство к императору, чтобы изложить ему факты и предложить возмещение, которое он сочтет справедливым потребовать от них, заверяя в своем желании сохранить мир с франками[31]. Никакого решения принято не было… Уже можно было видеть, насколько Людовик Благочестивый любил политику проволочек; но в следующем, 829 году стало известно, что норманны готовятся вторгнуться в области Саксонии, лежащие за Эльбой, и что собранная ими для этой цели армия приближается к границам. Тогда была объявлена тревога; император разослал гонцов во все части своих государств и приказал всей нации франков предоставить ему воинов, объявив, что переправится через Рейн в Нойссе около середины июля. Но вскоре узнали, что это предполагаемое вторжение норманнов было лишь пустым слухом, и политика Людовика вернулась в свою колею.

Здесь заканчивается серия сведений, данных Эйнхардом. Жаль, что она не идет дальше, ибо эти сведения проливают яркий свет на происхождение и природу норманнских вторжений. Слишком обобщали, представляя эти вторжения как не имеющие иной цели, кроме пиратства; они были, прежде всего, естественным продолжением войны, начатой королем Готфридом и продолженной его сыновьями. Их целью было посеять ужас в сердце империи и сделать ее неспособной продолжать свое движение расширения на север. Что позже эти экспедиции выродились в пиратство, едва ли можно оспаривать; это было следствием успехов, достигнутых норманнами, состояния разложения, в которое впала империя, и того особого обстоятельства, что датские короли не намеревались вести завоевательную войну и не основывали поселений в Галлии.

После «Анналов» Эйнхарда у нас для руководства остаются лишь монастырские хроники, точно сообщающие о местных фактах, но полные ошибок и вымыслов о фактах общих и особенно о политических делах. Мы не будем пытаться следовать за ними в деталях, относительная важность которых ничтожна и которые, кроме того, были собраны Деппингом[32]. Мы ограничимся констатацией основных результатов собственно военных операций. Лишь в 830 году, после разрыва всех переговоров императора с сыновьями Готфрида, враждебные действия начались серьезным образом. Норманны высаживаются тогда на побережье Фризии и на острове Нуармутье, близ устья Луары. В 841 году они входят в Сену; в 844 – в Гаронну.

Первые экспедиции норманнов были направлены в страны, управляемые Хериольдом и его братьями, этими старыми врагами семьи Готфрида. Они высадились в 837 году на острове Валхерен; Эггихард, граф пага, и Хемминг, брат Хериольда, попытались воспрепятствовать их высадке, но оба были убиты в бою. Норманны разорили область Утрехта, Дорестад, Антверпен и Вилту (Брилле, в устье Мааса)[33].

Те, кто высадился на острове Нуармутье, вошли в Луару; они взяли штурмом город Нант и распространили свои опустошения далеко вокруг, не встречая препятствий. Но норманны, проникшие в Гаронну, должны были сразиться с герцогом Гаскони Торгилем, который выступил против них. Победа осталась на их стороне, и Торгиль был обращен в бегство. Они прошли всю Гасконью и продвинули свои набеги до Тарба и Тулузы. Первый из этих городов имел крепость, резиденцию герцогов Бигорра; город, кроме того, был окружен стенами и рвами; это не помешало ему быть взятым и разграбленным. Тулуза и Перигё постигла та же участь. Норманны поднялись по течению Шаранты до Лиможа; затем, возвращаясь в Гаронну, они разграбили Бордо полностью и предали его огню.

В Сене произошли величайшие события этой эпохи. Уже в 841 году флот норманнов вошел в эту реку, захватил и разграбил Руан и разрушил все монастыри, расположенные на обоих берегах от Руана до моря. В 845 году сто двадцать норвежских кораблей под командованием знаменитого Рагнара Лодброка поднялись вверх по Сене сначала до Шарлеванна, а затем до Парижа. Войска короля атаковали их в первом из этих мест; они были разбиты[34] и отправились прикрывать аббатство Сен-Дени, где Карл Лысый был очень счастлив найти убежище. Если верить Деппингу, это аббатство было самой сильной крепостью королевства, и факты подтверждают его утверждение: ибо норманны взяли Париж, разграбили город, а также монастыри Сент-Женевьев и Сен-Жермен, и они не предприняли никакой попытки против Сен-Дени. Правда, опасность была отвращена за деньги. Король Карл вступил в переговоры с вождем норманнов, который прибыл в Сен-Дени в сопровождении своих лейтенантов. Было условлено, что ему заплатят сумму в семь тысяч фунтов веса серебра, взамен чего он соглашался удалиться[35].

Когда Лодброк вернулся в свою страну, привезя добычу из Нейстрии, выставляя обломки кровли Сен-Жермена и даже замки дверей Парижа, при дворе короля Хорика был пир[36], что еще раз доказывает, что в этих экспедициях было нечто иное, чем пиратство; что это была, как мы уже говорили, война державы с державой. Пираты не берут города штурмом, не дают сражений, не разбивают армии. Эта борьба, кроме того, характеризуется торжественным актом, conventus apud Marsnam: франкские короли, собравшиеся в Мерсене в 847 году, постановляют отправить депутатов к королю Хорику, чтобы просить у него мира[37]. Видно, что со времен Карла Великого времена сильно изменились. Хорик ответил на предложение внуков этого великого человека, лишь послав флот в Эльбу, чтобы искоренить христианство, сжечь церкви, построенные святым Ансгаром, и изгнать христианских миссионеров[38].

Норманны, участвовавшие в опустошении Галлии, были не все подданными короля Хорика. Несколько экспедиций состоялись под командованием Хериольда и князей его семьи, которые были изгнаны из Дании. Эти экспедиции отправлялись из приморских областей, которые обычно смешивают под названием Фризии. Однако сама Фризия, кажется, была разграблена и опустошена несколько раз в течение норманнского периода. Это часть истории, над которой царит мрак, который Деппингу не удалось рассеять; но из совокупности исторических данных, собранных им, можно, как нам кажется, вывести следующие факты:

Хериольд и его брат Рорик, которым Людовик Благочестивый уступил часть Фризии, захотели воспользоваться всеобщим беспорядком в империи, чтобы распространить свое господство на соседние области, в частности на побережье Фландрии. Уже в 846 году аббатства Святого Петра и Святого Бавона в Генте оказались под угрозой их набегов, и монахи должны были искать убежища в Сент-Омере, который был укрепленным местом. Монастырь Святого Бавона был разрушен и сожжен в 861 году[39]. Вероятно, эти экспедиции восстановили против семьи Хериольда короля Лотаря. Он велел изгнать их из страны и заменить франкскими графами. Хериольд был убит; но Рорик и сын Хериольда, по имени Готфрид, сумели снарядить несколько кораблей и собрать достаточные силы, чтобы вернуться в свои владения. Эта своего рода гражданская война неизбежно была гибельна для жителей; Дорестад, бывший главным местностью, был взят и отбит несколько раз; вся страна была опустошена.

Но на этом не ограничились подвиги преемников Хериольда. Рорик входит в Луару в 851 году: Нант вновь взят и разграблен во второй раз; затем гибнет Анже. Он идет осаждать Ле-Ман и посылает большой отряд против Тура; этот город спасен лишь благодаря внезапному разливу Луары и Шера. В следующем году Готфрид входит в Сену; Лотарь и Карл объединяют свои силы, чтобы изгнать его, но тщетно; он остается там до июня 853 года[40] и покидает ее лишь для того, чтобы присоединиться к Рорику в Луаре. Опустошение распространилось тогда на Верхнюю Бретань, Анжу, Мен, Пуату, Турень. Нант, Анже и Тур были преданы огню.

После смерти Лотаря его сын Лотарь II, уступая необходимости, отказался в пользу Рорика и Готфрида от части Фризии, которую они занимали, включая, без сомнения, присоединения, которые они там сделали[41]. Но тогда вернулись норманны, которые всегда были врагами семьи Хериольда. Они вторглись во Фризию в свою очередь; Дорестад был еще раз разграблен; Утрехт и провинция Голландия также пострадали от этого вторжения. Затем они отправились сеять ужас в другие страны, на берегах Сены или Луары.

Это соперничество между норманнами Севера и норманнами Фризии, которые сражались друг с другом, бросает странную путаницу в рассказы хронистов. Путаница возрастает еще после смерти короля Хорика, который был низложен и убит, как кажется, враждебной фракцией. С этой эпохи больше не различают политической цели войны; вожди различных экспедиций, кажется, действуют на свой собственный счет, в отрыве от интересов своей страны, и стремятся лишь к приобретению богатств; одним словом, наименование пиратов, которое дала им история, становится правдой.

Мы не будем дальше продолжать, в данный момент, повествование о норманнских экспедициях, так как рамки этого сочинения не позволяют нам долго останавливаться на том, что чуждо истории Бельгии. Тем не менее, у нас будет случай вернуться к этому предмету, когда мы будем говорить о великом вторжении 879 года, об оккупации нашей страны в течение нескольких лет северными людьми и, наконец, об их изгнании и битве при Лувене в 891 году.

§ 3. МЕЖДОУСОБНЫЕ ВОЙНЫ.

Мы указали как второстепенные причины упадка империи, помимо вторжений норманнов, соперничество сыновей Людовика Благочестивого и особенно честолюбие Карла Лысого. Нам будет достаточно кратко изложить факты, чтобы показать, насколько их совпадение с норманнскими вторжениями должно было способствовать катастрофе.

Без сомнения, вспомнят, что в 839 году Людовик Благочестивый отдал Аквитанию своему сыну Карлу и что большинство сеньоров страны принесло присягу молодому королю[42]. Но сыновья Пипина (Пипин II и Карл) всегда имели там своих сторонников. После смерти Людовика, до битвы при Фонтене, Пипин пытался захватить Аквитанию. Хотя ему и не удалось полностью, он, тем не менее, остался во владении частью страны. Одержав победу над Карлом Лысым при осаде Тулузы в 844 году, он добился от него в следующем году, чтобы тот уступил ему королевство Аквитанию, за исключением Пуату, Сентонжа и Ангумуа, которые Карл отдал под управление герцогу[43].

Пипин, сделавшись ненавистным аквитанцам, был в 848 году призван Карлом, но два года спустя оставлен. Пипин, восстановленный, вступает в союз с норманнами и даже с сарацинами Испании. Это мало помогает ему упрочиться, ибо уже в 852 году аквитанцы возвращаются под власть Карла Лысого. Пипин тогда бежит к Санчо, герцогу Гаскони; но он выдан своему врагу, который заточает его в монастырь Сен-Медар в Суассоне[44]. Его брат Карл постигла та же участь уже в 848 году: сначала удержанный при дворе Лотаря, откуда он бежал, он был пострижен и заточен в Корби.

В 853 году аквитанцы уже устали от Карла Лысого; они призывают Людовика, сына Немецкого, которого тотчас же покидают. Два сына Пипина I, сбежавшие из тюрьмы, вновь появляются в стране и встречаются там благоприятно; тщетно Карл пытается изгнать их. Однако в 855 году аквитанцы возвращаются к нему и признают королем его сына Карла; но в том же году они вновь призывают Пипина, снова покидают его, еще раз ищут защиты у Людовика Немецкого и, видя, что та им недостает, вновь требуют сына Карла, который, едва восстановленный, был вытеснен Пипином.

После семи лет войны, в 865 году, Пипин взят в плен и окончательно заточен; он вскоре умирает в тюрьме. Молодой Карл также умирает в 866 году, и его отец вновь взял корону Аквитании и сохранил ее; он имел счастье передать королевство своему естественному преемнику. Все эти перемены породили в стране дух анархии, который делал управление ею весьма трудным. Впоследствии ею управляли графы, именуемые тулузскими[45].

Помимо этой борьбы с сыновьями своего брата Пипина, Карл Лысый имел еще раздоры и ссоры со своими собственными сыновьями[46]. Сначала, в 862 году, Людовик и Карл, которые женились без его согласия, были подстрекаемы к мятежу графами Оверни и Буржа, родственниками их жен. Людовик отправился присоединиться к Саломону, королю Бретани и врагу своего отца; атакованный и разбитый Робертом Сильным, он подчинился в том же году. Карл вымолил и получил прощение в 863 году[47]. Более серьезный раздор вспыхнул между Карлом Лысым и его сыном Карломаном, которого он с детства предназначил к духовному состоянию и который позже был вопреки его воле сделан диаконом. Карломан, рукоположенный в священники в 854 году в богатом аббатстве Сен-Медар, стал аббатом этого монастыря; но его отец поручил ему в 868 году вести отряд воинов против норманнов; аббат пристрастился к военной жизни, он, кажется, даже вел довольно распутную жизнь.

Обвиненный в 870 году в заговоре против своего отца, он был арестован, лишен своих бенефициев и заточен в Санлисе. Будучи освобожден, он бежал и стал жить разбоем, то, как кажется, в Бельгии, то в Лотарингии. Он и его товарищи были отлучены от церкви епископами провинции Санлис, которые рукоположили его в священники. Вернувшись к королю в 871 году, он был вновь заключен в тюрьму в Санлисе. Тогда папа Адриан II вмешался в его пользу и написал королю, чтобы побудить его восстановить его в должностях и бенефициях до тех пор, пока он не будет судим святым престолом[48]; он запретил епископам отлучать его. Но ни король, ни епископы не приняли во внимание это вмешательство: на синоде, собранном в 873 году, Карломан был лишен священнического сана, и на втором синоде был приговорен к смертной казни. Этот приговор не был приведен в исполнение; но король, приказав вырвать ему глаза, велел содержать его в монастыре в Корби[49]. Освобожденный из тюрьмы своими сторонниками в 874 году, он бежал к своему дяде Людовику Немецкому[50], который дал ему аббатство Эхтернах[51], в епархии Трира, на границах Бельгии. Вскоре после этого он умер.

Раздоры между каролингскими королями друг с другом, начиная с 843 года, были в значительной степени следствием одновременно вероломной и бессмысленной политики Карла Лысого. Ненасытный к завоеваниям, явно движимый желанием объединить всю Каролингскую империю под своим скипетром, он делал то же, что долгое время делал его брат Лотарь. Тем не менее, несколько собраний трех братьев состоялись с целью сохранить и укрепить союз между ними, а также единство империи. Первое состоялось в Ютце близ Тионвиля в 844 году[52]; были еще два в Мерсене в 847 и 851 годах. Лотарь и Карл проводили встречи в Кобленце в 848 году и принесли клятву дружбы в 849 году в Перонне. Лотарь был крестным отцом дочери Карла в 853 году и имел в Льеже в 854 году конференцию с последним, который заподозрил намерения их брата Людовика Немецкого. Наконец, известно собрание в Кобленце, где три брата собрались в 860 году.

Эти демонстрации взаимной благосклонности не помешали тому, чтобы Карл, к большому неудовольствию Лотаря, не дал в 846 году убежища графу Гизельберту или Гисалеберту[53], который похитил дочь последнего, а позже – Теутберге, отвергнутой жене Лотаря II. Балдуин Железная Рука, бежавший с Юдифью, также искал убежища в Лотарингии; Карломан, сын Карла Лысого, нашел его у Людовика Немецкого (874). Были примирения между Лотарем II и Карлом Лысым; но едва первый закрыл глаза, как Карл занял его королевство, которое по праву принадлежало императору Людовику II, и короновался королем Лотарингии (9 сентября 869). Затем он сумел присоединить к своим владениям часть королевства Прованс, принадлежавшую Лотарю[54]. Вынужденный отказаться от Лотарингии, он разделил ее 8 августа 870 года с Людовиком Немецким; но шесть лет спустя он попытался отобрать долю последнего у Людовика Саксонского, сына Немецкого, который только что скончался. Это предприятие стало для него роковым: его армия была уничтожена немцами близ Андернаха; сам он избежал смерти или плена лишь бегством в Льеж и оттуда в Антенэ, в епархии Реймса. Королева Рихильда, его вторая жена, оставалась во дворце в Херстале в ожидании родов; но, будучи также вынужденной бежать, она разрешилась от бремени в лесу и присоединилась к мужу в Антенэ[55].

Тот же дух алчности, который втягивал Карла Лысого в непрерывные войны с братьями и племянниками, царил среди великих королевства, как духовных, так и светских. Легко понять, что должна была существовать большая соперничество между епископами и аббатами, с одной стороны, и военными вассалами, с другой. Масса церковных имуществ всегда находилась во владении последних, несмотря на столь торжественное и столь часто повторяемое подтверждение неприкосновенности церковного достояния. На общих собраниях (пладах) существовала, без сомнения, церковная партия и светская, или феодальная, партия, и для королей должно было представлять большую трудность согласование взаимных притязаний этих двух партий. Людовик Немецкий, кажется, довольно хорошо в этом преуспел в Майнце в 851 году; что доказывают, по нашему мнению, акты, исходящие от этого государя. Но предприятие было труднее в королевстве Карла Лысого, где, в общем, партия духовенства была влиятельнее военной партии.

Политика Карла не всегда была одинаковой. В 844 и 846 годах он защищал Церковь, как доказывают его многочисленные дарения, сделанные в течение этого промежутка времени; однако возвращение церковных имуществ, столь настоятельно требовавшееся и так часто обещавшееся, не должно было нравиться ни ему, ни вассалам. Поэтому он встал на сторону последних на собрании в Эперне, состоявшемся в июне 846 года[56], и епископы увидели, что большинство их требований отвергнуто[57]. Но он, несомненно, вернулся в 853 году к первой партии[58]. Духовенство было богаче вассалов, умнее и имело больше влияния на народ. Это, без сомнения, и определило решение короля перейти на сторону Церкви. Вассалы были мало удовлетворены этой переменой; в Аквитании часть их партии прибегла к помощи Людовика Немецкого, который послал им своего сына, как мы уже говорили выше.

Если верить г-ну Людену, историку немецкого народа, Людовик вмешался в дела аквитанцев в 853 году против своей воли. Его сын, впрочем, поспешил завершить эту кампанию и вернуть свои войска домой[59]. Г-н Гфрёрер придерживается диаметрально противоположного мнения: по его словам, Людовик подстрекал аквитанцев, среди которых у него была партия, против своего брата Карла, и именно с его ведома они отправили к нему в 853 году депутацию, просьбам которой он сделал вид, что уступает. Людовик был самым коварным из трех братьев, всегда, согласно этому автору; он был аристократическим королем, главой заговора знати, целью которого было свержение его двух братьев и уничтожение Верденского договора[60]. Г-н Венк опроверг эти обвинения, напомнив, что Людовик Немецкий проявлял по отношению к своим братьям самые лучшие чувства на встречах в Ютце и Мерсене в 847 и 851 годах; что он пытался в 846 году примирить Карла с Лотарем, который был раздражен против него из-за убежища, предоставленного Гисалеберту, похитителю его дочери[61]. Мнение г-на Венка соответствует свидетельству фульдского анналиста[62].

Обращение аквитанцев к Людовику Немецкому в 853 году и повторенное нейстрийцами в 858 году, кажется, было проявлением того противоборства двух аристократий, которое мы только что отметили. Согласно «Анналам Фульды»[63], депутаты нейстрийцев просили Людовика своей персоной помочь народу в опасности и находящемуся в состоянии тревоги. Если они не увидят его скоро прибывающим и если они должны будут отказаться от надежды, которую возложили на него для своего избавления, они будут вынуждены просить у язычников, к опасности всего христианства, ту помощь, которую они не смогли получить от своих законных и православных господ. Они свидетельствовали, что не могут дольше выносить тиранию Карла. Никто не противодействовал внешним язычникам и не прикрывал их своим щитом, те грабили, убивали, жгли, продавали все имущества; и то немногое, что они оставили франкам, Карл уничтожал смесью хитрости и жестокости. Во всем его народе не осталось никого, кто придавал бы малейшую веру его обещаниям или клятвам, никого, кто еще льстил бы себя надеждой найти в нем хоть какую-то доброту.

Людовик уступил настояниям нейстрийцев, которые призвали его к себе на помощь. Он выступил после совещания, проведенного в Вормсе со своими левдами в 858 году. Прибыв в Понтьон, он принял оммаж от большинства великих королевства, которые пришли ему навстречу. Он был также признан в Орлеане, затем в Аттиньи, даже частью духовенства во главе с Венилоном, архиепископом Санса. Он временно осуществлял верховную власть, ибо от него есть диплом, датированный 7 декабря 858 года, первым годом его царствования в Западной Франции[64]. Но едва он взял в руки бразды правления, как начали кричать против него: его войска, говорили, сами грабили страну вместо того, чтобы защищать ее. Епископат особенно был очень недоволен этим вторжением германцев под предводительством Людовика; он старался возбудить в народе антипатию к чужеземцу.

Людовик Немецкий, пресыщенный огорчениями, оставил страну ее печальной судьбе; он удалился в январе или феврале 859 года. Эта неудавшаяся попытка навлекла на него упреки императора Людовика II и папы. Прелаты партии Карла дошли до того, что вызвали его на суд Церкви в Мец. Синод был проведен в этом городе 28 мая и 1 июня 859 года; там постановили, по согласию с Карлом и Лотарем, отправить депутацию к Людовику, чтобы осудить его. Акты этого синода, напечатанные в последний раз в собрании Пертца (том I, стр. 458), написаны языком весьма суровым, даже раздражающим. Людовик принял депутацию в Вормсе и должен был стерпеть, чтобы Гинкмар, архиепископ Реймса, обратился к нему с чрезвычайно резким выговором.

Примирение трех братьев состоялось в Кобленце в июне 860 года[65]. Духовенство вновь стало всемогущим; знаменитый Гинкмар, архиепископ Реймса, самый выдающийся человек своего века, приобрел такое преобладание, что г-н Мишле не боится назвать его истинным королем Франции[66]. Общее собрание (плац) состоялось в Питре в 862 году; Гинкмар полностью руководил им[67]. Синоды следовали один за другим; Гинкмар проявлял большую активность от имени Церкви и к большому неудовольствию папы Николая I[68]. На большинстве общих собраний, можно сказать синодов, которые проводились после синода в Питре, занимались если не исключительно, то по преимуществу церковными делами. Это имело место, в частности, в Суассоне в 862 году; в Вербери в 863 году; в Питре в 864 году; в Суассоне в 866 году; в Питре в 869 году; в Аттиньи в 874 году. Тенденции аристократии аббатов и епископов должны были привести Европу, если бы им не противодействовала военная аристократия, к теократическому режиму, подобному тому, который франки нашли установленным в римской Галлии. В этом отношении вторжения норманнов имели значительные последствия, ибо они способствовали развитию феодализма и дали противовес теократии, поддерживая конкуренцию военного элемента.

Нельзя, с другой стороны, скрывать, что именно духу независимости аристократии, более чем какой-либо иной причине, следует приписать легкость, с которой норманны совершали свои слишком многочисленные вторжения в западное королевство. Правда, цвет воинов был скошен на полях Фонтене; но новое поколение не было лишено воинской доблести. Оно следовало за Карлом Лысым в его экспедициях против аквитанцев и против его братьев и племянников. Что мешало франкским сеньорам собираться вокруг короля, чтобы выступить против норманнов, так это отсутствие общих интересов, презрение к пришедшей в упадок королевской власти и, возможно, также боязнь поднять ее из падения. Они умели, в случае необходимости, защищаться поодиночке в своих замках, оставляя норманнов опустошать соседние аббатства и изгонять монахов из владений, которые они надеялись присвоить. Если Карлу Лысому, вместо того чтобы сражаться с норманнами, пришлось прибегать к денежным предложениям, чтобы удалить их, то это потому, что речь шла особенно о спасении церквей и монастырей, а военная аристократия, далекая от защиты этих учреждений, зарилась на их богатства.

В Бельгии, в частности, вторжения северных людей оказали прямое и постоянное воздействие на судьбы части страны. Чтобы защитить северную границу своего королевства, Карл отдал ее охрану в 863 году воину Балдуину, вскоре прозванному Железная Рука, который похитил его дочь Юдифь. Балдуин, примирившись с Карлом Лысым при посредничестве папы Николая I, был в 870 году поставлен графом или маркграфом (marchio) стран, расположенных между Соммой, Шельдой и морем. Он стал основателем столь знаменитой династии наших графов Фландрии[69]. Его назначение Карлом является, таким образом, одним из актов этого Каролинга, которые в высшей степени интересуют Бельгию. Мы не можем здесь вдаваться в подробности этого события, рассказ о котором можно найти во всех историях Фландрии. Мы ограничимся тем, что заметим, что если папа вмешался в пользу Балдуина, то главным образом потому, что боялись, как бы он не вступил в союз с норманнами[70]; что доказывает одновременно и то, насколько норманнские вторжения способствовали возвышению военной аристократии, и как мало последняя считала себя солидарной с интересами Церкви. Дух раздора царил во всех классах общества; это, кажется, характерная черта эпохи.

Полемика между Девёзом и Рапсатом[71] по вопросу о том, был ли Балдуин первым наследственным графом Фландрии, кажется нам праздной: поскольку феоды графств и маркграфств, как называли пограничные графства, стали наследственными в 877 году, фландрский должен был стать таковым также. Впрочем, мы рассмотрим этот вопрос в следующем параграфе.

§ 4. ПРАВЛЕНИЕ И ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО.

Невозможно, чтобы законодательство и формы правления были чужды движению, увлекавшему империю франков к ее гибели. Если их и нельзя причислить к причинам распада, они тем не менее интересны для изучения как симптомы или следствия.

Документы, относящиеся к управлению и законодательству империи с 843 года, принадлежат почти все королевству Карла Лысого. Их довольно много; их точные тексты можно найти в издании капитуляриев, опубликованном г-ном Пертцем[72]. Актов Лотаря всего три: это синоды в Ахене в январе и феврале 860 года, содержащие процесс Теутберги, ее осуждение, и синод 865 года, касающийся реабилитации этой принцессы[73]. От Людовика Немецкого у нас есть только один капитулярий в двадцати пяти статьях, который был издан после собрания (плада) или скорее синода, состоявшегося в Майнце 3 октября 851 года[74]. Помимо этих документов, свойственных каждому королевству в отдельности, мы располагаем довольно значительным числом актов, общих либо для трех королевств, либо для двух из этих государств: это документы, которые называют актами конгрессов.

Важнейшим предметом капитуляриев Карла Лысого является поддержание внутреннего мира, пресечение актов насилия всякого рода, таких как похищение, убийство, разбой, поджог и т.д. Его законы в этом отношении стремятся к той же цели, что и Божьи перемирия XI века, королевские, герцогские и графские «миры» XII и XIII веков, и статуты городов и графств, например, кеурены Фландрии. Эта аналогия, кажется, доказывает, что общественное состояние в IX веке было столь же жалким, как и в последующих веках. Капитулярии, проливающие некоторый свет на этот предмет, таковы: Conventus Silvarensis 853 года[75] и данные одновременно указания мисси[76]; Capitula omnibus observanda 860 года[77], капитулярии конгресса в Кобленце, a Confluentibus[78]; великий эдикт в Питре 864 года[79]; указание мисси 865 года[80] и капитулярий в Кьерзи 873 года[81].

По поводу капитуляриев 860 года мы должны отметить утверждение г-на Кервина де Леттенхове, которое нам кажется необоснованным. Этот автор, кажется, говорит, что Гильды Фландрии были осуждены Карлом Лысым, который возобновил приговор о запрете, вынесенный Людовиком Благочестивым против conjurationes servorum in Mempisco et in Flandris. Он цитирует в примечании, но не текстуально, статью 6 капитулярия 860 года, включенного в собрание Баллюза и Пертца[82]. Эта мера, как нам кажется, имеет совершенно иное значение и обращена скорее к великим и могущественным людям, которые предавались всякого рода бесчинствам и грабежам, чем к ассоциациям сервов. Кроме того, в этом акте речь идет не о Фландрии, а обо всей империи франков. В этом можно убедиться, внимательно прочитав статью 4 капитулярия у Пертца и сравнив ее с другими статьями капитуляриев этого года, которые лишь повторяют то, что было условлено на конгрессе в Кобленце.

Г-н Кервин также говорит, что Саксонские гильды были запрещены Карломаном, и цитирует в примечании строку из статьи 14 капитулярия в Вернёе 884 года. Если он думал найти в этом какую-то связь с капитулярием Людовика Благочестивого, запрещающим сговоры сервов во Фландрии и Мемписке, то нам кажется, он снова впал в ошибку. Мера, без сомнения, имела применение во Фландрии, что, кажется, доказывает использование слова gelda для объяснения слова collectæ; но когда читаешь полный текст статьи 14, без труда понимаешь, что он имеет совершенно иной смысл[83]. Гильды, которые запрещается образовывать, – это ассоциации, имеющие целью преследование воров и разбойников и, возможно, применение к ним своего рода закона Линча, как в Америке. Этот род преследования запрещается; предписано, чтобы все дела передавались министрам графов и епископов, которые должны будут принять против разбоя меры, какие сочтут благоразумными и разумными.

Хотя система личных законов еще существует во Франции при правлении Карла Лысого[84], мы тем не менее находим, что система территориальных законов начинает проявляться; ибо сказано в эдикте в Питре, статья 20: in illis regionibus in quibus secundum legem romanam judicantur judicia. Тот же эдикт содержит также в статье 6 строго выраженное определение закона: Lex consensu populi fit et constitutione regis[85].

Положения уголовного, гражданского права и процесса, которые встречаются в немногих капитуляриях, не занимающихся исключительно церковными или политическими делами, показывают нам, что Карл Лысый хотел сохранить и обеспечить соблюдение законодательства своего отца и деда, каковое находится в собрании Ансегиса. Он очень часто ссылается на него и подтверждает то одну, то другую статью этого кодекса, который он, кажется, считает общим законом империи.

Главная часть законодательства касается церковных дел. Из капитуляриев Карла Лысого следует, что режим, установленный при его отце, продолжался при его правлении. Сфера действия духовной власти уважалась; графы должны были исполнять решения церковных судей, когда это требовалось; каноническое законодательство о браке не претерпело изменений; принцип свободных выборов епископов и аббатов также оставался в силе, но скорее в теории, чем на практике, как и принцип неприкосновенности церковных имуществ. Фактически король Карл, как и его братья и племянники, продолжал раздавать аббатства и даже епископства своим сторонникам, но редко светским лицам; последние в этом случае были обязаны рукополагаться в священники. Многие владения Церкви, должно быть, передавались в качестве прекария воинам, которых хотели наградить; но, с другой стороны, могущественные люди, которых побеждали, будь они даже сыновьями королей, постригались и заключались в монастыри.

Короли всегда считали себя обязанными осуществлять или поручать осуществление надзора за нравами духовенства и церковной дисциплиной; они возлагали эту заботу на мисси, из которых по крайней мере один был епископом или аббатом. Одним словом, политико-церковный порядок, каким он был установлен при Карле Великом, не изменился. Даже папы нуждались в согласии императора, если не для избрания, то, по крайней мере, для интронизации. Часто соборы были одновременно национальными собраниями (пладами); капитулярии служили санкцией их постановлений. Короли, таким образом, всегда имели право пляцета. Отношения между Церковью и Государством по-прежнему основывались на том принципе, что Церковь находится в Государстве, а не Государство в Церкви: что не мешало считать предписания религии и Церкви священными, а духовную власть саму по себе независимой.

Но великое движение, уже начавшееся под конец правления Людовика Благочестивого, проявилось в лоне Церкви в нескольких тенденциях. Речь шла, во-первых, об освобождении Церкви, насколько возможно, от политической власти, и с этой целью о претворении в жизнь принципа неприкосновенности церковных имуществ, чтобы он стал реальностью. Государственные деятели, руководившие делами Церкви, хорошо видели, что, несмотря на все их усилия, Каролингская империя, уже существовавшая лишь номинально, окончательно распадется. Поскольку единство Церкви больше не могло опираться на единство империи, они думали о средствах спасти первое, сделав его независимым от второго. Для этого нужно было придать иерархической организации больше прочности, а центру Церкви – больше могущества; нужно было также укрепить догматы против попыток новаторов[86].

Епископы, чтобы обеспечить свою независимость, хотели помешать национальным или провинциальным синодам выносить им низложение, а архиепископам – отстранять их. Во время борьбы между Людовиком Благочестивым и его сыновьями (833–835) некоторое число епископов и даже архиепископов, как Эббон и Агобард, были приговорены к потере своих бенефициев; были даже такие, которые были заключены в тюрьму. Отныне только папа должен был считаться великим защитником епископов и аббатов, которых архиепископы охотно отстраняли. Уменьшая архиепископскую власть, то есть митрополитскую юрисдикцию, мешали ей стать независимой, что не было бы без опасности для единства. Впрочем, уже веками все важные дела должны были решаться папой. Закон Сардикийского собора 347 года, относивший важнейшие дела (causæ majores) к юрисдикции верховного понтифика, все еще существовал; нужно было лишь добиться его восстановления в силе.

Власть епископов в их епархиальном управлении часто сталкивалась с властью хорепископов, которые по сути были простыми настоятелями, имевшими, однако, право совершать рукоположения. Это достоинство не согласовывалось с иерархической организацией, какую намеревались установить, и потому имелись основания упразднить его[87]. Хотели сделать как можно более затруднительным осуждение клириков и не допускать против них свидетельства мирян. Нужна была также норма процедуры, которая защищала бы епископов и аббатов от актов ограбления, чтобы воспрепятствовать признанию свершившегося факта. С этой целью сформулировали правило spoliatus ante omnia restituendus (ограбленный прежде всего должен быть восстановлен) и угрожали грабителям страшным тогда хлебом анафемы.

Зародыши всех этих канонических принципов существовали издавна, либо в декретах соборов, либо в декретальных письмах, столь многочисленных со времен папы Сириция (384–397), автора древнейших известных писем этого рода. Уже давно каноническое право было кодифицировано в различных собраниях, особенно в собрании Дионисия Малого конца V века, дополненном и переписанном в знаменитом Codex Hadrianus, который папа Адриан подарил Карлу Великому в 774 году и который тот, кажется, принял в 789 году в Ахене в качестве церковного кодекса империи[88]. Очень большое число статей капитуляриев, например, capitulare ecclesiasticum 789 года, являются лишь постановлениями об исполнении этого права. Достаточно было обеспечить его строгое соблюдение, чтобы гарантировать независимость Церкви. Если бы удалось придать силу закона каноническому собранию, в котором все эти принципы были бы ясно и категорично выражены, можно было бы быть уверенным в достижении великой цели, которая была в желаниях большей части епископата, если не всего.

Это собрание было составлено и опубликовано: это собрание ложных декреталий, более известное под названием Псевдо-Исидоровой коллекции. Уже более трех столетий историческая и церковно-правовая наука занимается этим знаменитым памятником канонического права. Ложные документы, которые оно содержит, в течение тысячи лет входили в признанное законодательство Церкви; сегодня они все еще находятся в Corpus juris canonici. Однако уже давно самые католические ученые богословы признают, что это собрание содержит около трехсот декреталий или других сфабрикованных статей; уже не отрицают существования этих ложных законов, то есть подложности измененных или вставленных статей; но подняли относительно них различные вопросы величайшей важности, на которых позволят нам остановиться на мгновение.

Спрашивали, когда, где и кем были составлены ложные декреталии; какой была цель их фабрикации и каково было их влияние на развитие иерархической власти и на окончательную форму церковной конституции. Эти вопросы с конца прошлого века являются предметом столь большого числа сочинений, что нам невозможно здесь привести имена всех авторов, которые занимались ими[89]. Мы назовем лишь самых знаменитых правоведов, таких как Эйхгорн, Филлипс, Вальтер, Рихтер; историков Людена и Гфрёрера; богословов Мёлера, Тайнера и Гефеле. Очень недавно, в 1860 году, молодой историк г-н Вайцзеккер опубликовал в «Историческом журнале» г-на фон Зибеля в Мюнхене[90] историко-литературный обзор современного состояния псевдо-исидоровского вопроса. Из его исследований, основанных на трудах его предшественников, следует, что ложные декреталии не были составлены в Риме[91] и что папы узнали о сборнике, содержащем их, лишь около 865 года; что они были сделаны во Франкской империи; что вероятное время их составления – 840–850 годы, и что завершение собрания должно было произойти между 845 и 853 годами[92].

Что касается составителя сборника и, вероятно, самих ложных документов, то его искали до последнего времени в Майнце. Подозревали Бенедикта, диакона или левита, который является автором продолжения Собрания капитуляриев, опубликованного Ансегисом[93]: ибо в этом собрании находятся некоторые ложные декреталии Псевдо-Исидора. И поскольку Бенедикт говорит в своем предисловии, что он пользовался документами, извлеченными из архиепископских архивов, которые сообщил ему архиепископ Отгар, столь скомпрометированный в 833 году, заключали, что Бенедикт составил или собрал ложные декреталии по приказу Отгара, который таким образом казался главным виновником[94]. Но уже г-н Филлипс выдвинул некоторые аргументы, чтобы доказать, что автор мошеннического произведения должен принадлежать не к восточному королевству империи, а к западному, и, вероятно, к митрополичьей провинции Реймса. Это мнение теперь было изложено и подкреплено достаточно убедительными доказательствами г-ном Вайцзеккером, который, как и г-н Филлипс, думает, что епископ Ротад Суассонский, вероятно, является автором ложных декреталий и Псевдо-Исидоровой коллекции. Г-н Гфрёрер присовокупляет к нему архиепископа Венилона Сансского, осужденного по обвинению Карла Лысого.

Бесспорно, что произведение было задумано и выполнено в интересах епископов, осужденных в 835 году, и особенно архиепископа Эббона Реймсского, который, восстановленный в 840 году, был вновь лишен своего сана. Мы не можем воспроизвести все аргументы, накопленные г-ном Вайцзеккером в пользу своего мнения; но до сих пор оно кажется нам предпочтительнее всех высказанных по этому вопросу. Автор подлога хотел этим средством не только добиться восстановления в их достоинстве низложенных епископов, но еще и навсегда предотвратить повторение подобных процедур. Лишь один папа, по его мнению, мог бы сделать то, что архиепископы сделали по приказу короля.

Использованное средство, безусловно, предосудительно: ибо в этом собрании приписывают даже папам первого века решения, которые не исходили от них и не могли исходить, учитывая, что папство в ту эпоху не имело высокого положения, которое оно получило лишь после Сардикийского собора 347 года. В нем находят шестьдесят одно декретальное письмо, приписываемое папам, от Климента I, второго преемника святого Петра, до Мелхиседека, то есть с 77 по 314 год, и тридцать пять ложных декреталий последующих времен. Кроме того, в этом сборнике есть декреты соборов, содержащие фальсифицированные отрывки. В нескольких говорится, как о вещах, существовавших в первом веке, о том, что началось лишь два или три века спустя.

Очень хорошо понимают цель Псевдо-Исидоровой коллекции и мотивы ее автора, который, без сомнения, действовал не в одиночку, а в сговоре с другими, более заинтересованными, чем он. Из всех церковных властей, кроме папской, лишь одна рассматривается в сборнике благоприятно: это власть примасов и, следовательно, власть архиепископов Реймса и Майнца: что хорошо доказывает, что Эббон и Отгар были в сговоре с автором, и что, кажется, указывает одновременно на то, что если Псевдо-Исидорова коллекция послужила упрочению власти папы, то не именно с этой целью она была составлена.

Легко объясняется также причина, по которой автор предпочел вставить ложные документы в новый сборник, а не в собрание Дионисия Малого, которое было действующим каноническим кодексом в империи. Самый знаменитый сборник канонического права, рядом с этим, был подлинной Исидоровой коллекцией, составленной епископом Исидором Севильским[95] в середине VII века и дополненной впоследствии. Мало известная вначале, она проникла во Франкскую империю в IX веке; но имели лишь небольшое число ее экземпляров. Переработав кодекс Исидора и поместив в него ложные документы, можно было легко заставить поверить в их подлинность; ибо Псевдо-Исидорова коллекция должна была смешаться с подлинным собранием Исидора Севильского. Так и произошло фактически; выдержки из Псевдо-Исидора уже были представлены в 857 году на собрании в Кьерзи. Однако папа Николай I, которому около 865 года цитировали ложные отрывки, отнюдь не признал их подлинными[96]. Позднее в Риме стали опираться на это собрание, и авторы последующих сборников, помещая в них ложные документы, тогда считавшиеся подлинными, придали им силу закона, которую они все еще имеют в Corpus juris canonici.

Точное знание подлинной Исидоровой коллекции датируется лишь нашим веком; этим мы обязаны ученому из нашей страны, Ласерне Сантандеру, хранителю библиотеки Брюсселя[97]. Он обладал несколькими рукописями этого собрания, которые, к несчастью, после его смерти исчезли[98]; но испанское правительство велело сделать в 1808 и 1821 годах прекрасное издание собрания Исидора, так что каждый сегодня может сравнить его с Псевдо-Исидоровой компиляцией. Последняя была недавно (в 1853 году) вновь опубликована г-ном Денцингером-младшим, профессором теологии Вюрцбургского университета, в патрологической коллекции аббата Миня, том 130.

Последний вопрос, порожденный полемикой о ложных декреталиях, заключается в том, было ли теократическое могущество святого престола и вся иерархическая конституция Церкви, как она существовала в средние века, делом Псевдо-Исидора. Все еще находят немало авторов, придерживающихся этого мнения и согласно которым можно было бы поставить под вопрос легитимность организации Католической церкви. С другой стороны, г-н Вальтер и сторонники так называемых ультрамонтанских доктрин утверждают, что Псевдо-Исидорова коллекция нисколько не способствовала основанию или упрочению монархического принципа Церкви; так что папская теократия средних веков установилась бы даже в том случае, если бы ложных декреталий никогда не существовало.

Оба мнения кажутся нам ошибочными. Что мы считаем основанным на истине, так это то, что ложные декреталии помогли упрочению иерархического порядка средних веков, порядка, основы которого существовали задолго до составления Псевдо-Исидорова сборника. Таково же мнение г-на Лорана: «Не будь ложных декреталий, – говорит он, – папство не менее бы господствовало в средние века. Декреталии лишь ускорили и упрочили революцию, зародыши которой существовали и развились бы и без них»[99].

Мы нашли в «Истории Каролингов» Гфрёрера[100] странное утверждение относительно истории ложных декреталий. Этот автор подробно излагает, но не подкрепляя решительными доказательствами, что духовенство Франкской империи раскололось на две большие фракции, одну псевдо-исидоровскую, другую противоположных взглядов. Он предполагает со стороны первой заговор против установленного порядка, как церковного, так и политического; связывает с этим знаменитый процесс, возбужденный против монаха Готшалька из-за его теории о предопределении, осужденной несколькими соборами. Он даже возводит происхождение раскола к последним годам VIII века. Эта система была победоносно опровергнута г-ном Венком в его сочинении о Франкской империи после Верденского договора.

Наследственность феодов, датируемая той же эпохой, также является предметом, вызвавшим оживленные споры. Вопрос, однако, кажется нам легким для решения, когда учитывают исторические факты и положение момента.

Последний из сыновей Лотаря, император Людовик II, умерший без детей мужского пола 13 августа 875 года, оставил наследство, которое по праву переходило к его дяде, Людовику Немецкому, бывшему младшим братом Лотаря. Но Карл Лысый немедленно отправился в Италию и короновался императором папой Иоанном VIII в день Рождества 875 года. Затем он вернулся в Галлию и сообщил о своем избрании императором епископам и сеньорам, собравшимся в Понтьоне в июне 876 года. Людовик Немецкий, пославший двух своих сыновей в Италию, чтобы оспорить у него императорскую корону, умер в том же году, 28 августа; но его старший сын, Карломан, которому он уступил свои права, вскоре вторгся в итальянские владения императора. Тогда-то и состоялось знаменитое собрание в Кьерзи, где была санкционирована 14 июня 877 года наследственность почестей и должностей.

Прежде чем предпринять кампанию за Альпами, Карл Лысый хотел обеспечить в свое отсутствие сохранение своей власти и покой своих государств. Он не придумал ничего лучше, как полностью удовлетворить требования обеих аристократий, военной и церковной. Первые статьи капитулярия в Кьерзи[101] составлены в форме предложений, сделанных королем его левдам, на которые те ответили. Так, статья 8 сформулирована в следующих выражениях: «Если до нашего возвращения какие-либо почести окажутся вакантными, как ими распорядятся?» Ответ церковных левдов, следующий непосредственно, таков: «Если в ваше отсутствие умрет архиепископ, соседний епископ по согласию с графом будет управлять епархией, пока его смерть не будет доведена до вашего сведения. Если умрет епископ, архиепископ назначит визитатора, который по согласию с графом будет наблюдать за управлением Церковью, пока смерть этого епископа не дойдет до вашего сведения. Если умрет аббат или аббатиса, епископ, в приходе которого находится монастырь, будет наблюдать за этим учреждением вместе с графом, пока вы не распорядитесь иначе».

Ответ светских левдов находится в следующей статье. Король, который, без сомнения, получил его, пишет сам, говоря от первого лица: «Если умрет граф, сын которого находится с нами, пусть наш сын совместно с нашими другими верными выберет среди друзей и родственников умершего кого-нибудь, кто по согласию с чиновниками графства и епископом будет управлять графством, пока факт не будет нам объявлен. Если этот умерший граф имеет малолетнего сына, пусть этот сын совместно с чиновниками графства и епископом в епархии которого он проживает, управляет графством, пока мы не будем извещены. Если умерший граф не имеет сына, пусть наш сын с нашими левдами укажет кого-нибудь, кто совместно с чиновниками графства будет управлять этим графством, пока мы не распорядимся. И пусть никто не сердится, если нам угодно будет дать это самое графство кому-либо другому, а не тому, кто управлял им до тех пор. То же будет сделано и с нашими вассалами».

Оспаривали значение этих постановлений. Некоторые толкователи утверждают, что они сделали наследственными лишь феоды сеньоров, которые должны были участвовать в экспедиции[102]. Г-н Фориэль считает, что они не содержат ничего, что можно было бы принять за уступку наследственности должностей, политических достоинств. «Более того, – говорит он, – в них ясно выражено противоположное: во всех предусмотренных случаях, требующих или допускающих временную замену умершего графа, король прямо оставляет за собой окончательное назначение; и чтобы предотвратить всякий сюрприз, всякую неопределенность в этом отношении, он объявляет и заранее оправдывает свободу, которую он оставляет за собой окончательно назначать на вакантные графства других людей, а не тех, которые были бы назначены туда временно»[103].

Эти возражения не совсем точны. Если король оставляет за собой окончательное назначение умершего графа, когда сын этого графа находится с ним в его экспедиции, или когда этот сын слишком молод, чтобы самому управлять графством, то это потому, что он не хочет, чтобы воспользовались отсутствием или несовершеннолетием этого сына, чтобы лишить его его владения; и когда он оставляет за собой право окончательно назначать на вакантные графства других людей, а не тех, которые были бы назначены туда временно, это постановление применяется лишь к случаю, когда умерший граф не оставил сына.

Но есть другой документ, который, как нам кажется, не оставляет никакого сомнения по вопросу. Тридцать три статьи капитулярия в Кьерзи сопровождаются у Баллюза приложением в четыре статьи, в которые сам Карл Лысый велел вставить наиболее важные постановления в ясных и точных выражениях. Вот как вышеупомянутые статьи переданы в этом тексте: «Если умрет граф этого королевства, сын которого находится с нами, пусть наш сын совместно с нашими верными выберет среди самых близких друзей и родственников графа кого-нибудь, кто по согласию с чиновниками графства и с епископом в епархии которого окажется вакантное графство, будет управлять этим графством, пока мы не будем извещены о факте, дабы мы оказали сыну умершего графа, который находится с нами, честь почестями его отца»[104]. «Если умерший граф имеет малолетнего сына, пусть этот сын совместно с чиновниками графства и епископом епархии, в которой расположено графство, управляет графством, пока известие о смерти графа не дойдет до нас, и чтобы в силу нашей уступки его сын был почтен его почестями»[105]… «То же будет с нашими вассалами».

Этот второй текст не оставляет никакого сомнения в смысле постановления; известно, кроме того, что все феоды стали наследственными с этой эпохи. Поэтому несомненно, что Карл Лысый в своем капитулярии в Кьерзи дал феодальной системе конституционное основание, которое оставалось незыблемым более десяти веков; но он оставил трон без авторитета и силы. Когда он умер 6 октября 877 года, королевская власть была лишь пустым титулом, служившим для датировки публичных актов, как говорит г-н Боргне.

Примечания:

1 Основные источники собраны в VII томе "Сборника" Дома Букэ. Наиболее современные авторы, писавшие об истории этой эпохи: Люден, "История немецкого народа", т. VI, стр. 134; Гфрёрер, "Каролинги", т. I, стр. 158, и т. II, стр. 1 и след.; Венк, "Франкская империя после Верденского договора", Лейпциг, 1851; Дамбергер, "Синхронистическая история Средних веков", т. III, стр. 1 и след. Труд Циммермана "О политических отношениях Франкской империи после Верденского договора", Берлин, 1830, является по сути лишь сводом хроник каждого королевства и имеет небольшую ценность.

Французские авторы: Сисмонди, "История французов", т. III; Мишле, "История Франции", т. I, стр. 3-27 и след.; Анри Мартен, "История Франции", т. II, стр. 441 и след.; см. также "Общие размышления" в т. V г-на Лорана "Варвары и католицизм", стр. 251.

2 "Письма об истории Франции", XI и XII.

3 Когда мы используем слова "народ" или "нация", мы имеем в виду классы, участвовавшие в общественных делах.

4 "История государственного устройства Германии", т. IV, стр. 535 и след.

5 "История государственного устройства", т. IV, стр. 542.

6 "История государственного устройства", т. IV, стр. 544-547.

7 "История государственного устройства", т. IV, стр. 549.

8 "История государственного устройства", т. IV, стр. 554 и след.

9 "Ваала и Людовик Благочестивый", стр. 22.

10 Гизо, "Курс новой истории", 24-я лекция; извлечение в D. Bouquet, т. VII, стр. 302 и след.

11 Основные источники: анналы Эйнхарда, Питхеана, Сигеберта из Жамблу, Сен-Бертена, Фульды, Меца и Святого Бавона. Мы также консультировались с Деппингом, "История морских экспедиций норманнов", и г-ном А. Мартеном, "История Франции".

12 Эйнхард, "Анналы", год 800.

13 Эйнхард, "Анналы", год 800. Мы используем перевод г-на Теле.

14 Эйнхард, "Жизнь императора Карла", гл. 14.

15 Эйнхард, "Анналы", год 810.

16 "Анналы", год 810.

17 "Анналы", год 811.

18 Это выражения Эйнхарда.

19 Эйнхард, "Анналы", год 811.

20 Пертц, т. I, стр. 199.

21 Эйнхард, "Анналы", 811.

22 Эйнхард, "Анналы", год 813.

23 Норвегия, согласно Экхарту; Южная Ютландия, согласно г-ну Пертцу, т. II, стр. 200, прим.

24 Эйнхард, "Анналы", год 814.

25 Эйнхард, "Анналы", год 819.

26 Эйнхард, "Анналы", год 820.

27 А. Мартен, "История Франции", т. II, стр. 382, изд. 1861.

28 А. Мартен, "История Франции", т. II, стр. 369.

29 Деппинг, "История морских экспедиций норманнов", т. I, стр. 108.

30 Эйнхард, "Анналы", год 828.

31 Эйнхард, "Анналы", год 828.

32 "История морских экспедиций норманнов", Париж, 1826, 2 тома.

33 Анналы Питхеана, год 837. Сигеберт из Жамблу, там же; Анналы Фульды и др.

34 Деппинг, т. I, стр. 136.

35 Анналы Святого Бавона.

36 А. Мартен, т. I, стр. 431.

37 "Собрание в Марсне" (Conventus apud Marsnam), т. VII "Историков Франции".

38 Анналы Меца, цит. по Деппингу, т. I, стр. 145.

39 См. Анналы Святого Бавона, в Пертце, "Script.", т. II, стр. 185 и след.

40 А. Мартен, т. I, стр. 441.

41 Анналы Сен-Бертена, год 855.

42 "История Лангедока" Дома Вэссета, 5 томов in-folio, новое издание которого обогащено примечаниями и дополнениями, является главным трудом, посвященным истории Аквитании. Он послужил основой для превосходного сокращения, опубликованного г-ном Фориэлем в его "Истории Южной Галлии". В 4-м томе, стр. 113 и след., содержится обстоятельный рассказ о событиях, местом действия которых была эта страна со смерти Людовика Благочестивого. "Искусство проверки дат" также содержит хороший обзор истории этого периода (т. IX, стр. 323). Специальными источниками по истории войн Карла в Аквитании являются Анналы Фульды и Сен-Бертена.

43 Фориэль, указ. соч., стр. 277-282.

44 Фориэль, указ. соч., стр. 284-290.

45 "Искусство проверки дат", т. IX, стр. 366.

46 Мы следуем Сисмонди (т. III, стр. 161, 188, 197), который указывает в примечаниях источники, которыми пользовался.

47 Анналы Бертена, годы 862 и 863.

48 Письмо папы весьма любопытно; у Сисмонди, "История французов", т. II, стр. 151–155, приводится его перевод следующего содержания: "Адриан, епископ, слуга слуг Божьих, Карлу, королю. В то же время, как ты полагаешь, что присвоил себе чужие блага, которые ты узурпируешь, мы также относим к числу твоих прегрешений то, что, превосходя жестокостью самих зверей, ты не страшишься обрушиться на собственную утробу, на твоего сына Карломана: ты подражаешь, таким образом, страусу, как мы узнаем из священной книги Иова; ты ожесточаешь, как он, твое сердце против твоего сына, как будто он не твой. Не только ты лишил его отеческой милости и его бенефициев, но ты изгнал его за пределы твоего королевства, и ты домогался, что еще нечестивее, подвергнуть его отлучению. Но Карломан обратился к апостольскому престолу через своих депутатов; он воззвал к нам письмами, которые нам адресовал; поэтому, в силу апостольской власти, мы налагаем узду на твои предприятия; мы увещеваем тебя затем, для твоего собственного спасения, не навлекать на апостола самого гнев твоего сына. Возврати ему скорее твою милость, как подобает отцу; прими его с отеческой любовью, как твоего собственного сына; восстанови его во владении бенефициями и почестями, которыми он пользовался, по крайней мере до тех пор, пока посланники нашего апостольского престола не явятся к тебе, и не прикажут и не распорядятся, с сохранением чести для вас обоих, что покажется более спасительным в этом отношении. Берегись добавлять грех на грех; исправься в твоих прежних узурпациях и твоей алчности; старайся, всей твоей мощью, получить апостольское прощение, показывая, что ты совершенствуешься под исправлением; размышляй же до конца, дабы не погибнуть целиком. Тогда конец твоих злодеяний будет также концом моих упреков; и с помощью Божьей, ты достигнешь одновременно конца вины и конца наказания". (Лаббе, "Вселенские соборы", т. VIII, стр. 929.)

49 Анналы Бертена, год 873; "Очерк истории цивилизации в Италии" Огюста Буйе, Париж, 1861, т. II, стр. 240.

50 См. Хронику Регинона, год 870 (Пертц, т. II, стр. 583), и Анналы Меца (D. Bouquet, т. VII, стр. 198).

51 Г-н Пертц, указ. соч., говорит Efternach; Дом Букэ – Ecternach.

52 Это собрание известно под названием Conventus ad Theodonis villam. Его акты включены в собрание Баллюза и Пертца, "Законы", т. I, стр. 380.

53 Нитгард называет его Comes Mansuariorum. (Пертц, "Monumenta", т. II, стр. 663.) Г-н Гфрёрер полагает, что он был графом Маасгау и, таким образом, проживал в окрестностях Ахена. В описании пагов мы говорили, что такое Мансуария.

54 "Искусство проверки дат", т. II, стр. 470.

55 Анналы Бертена и Фульды, год 876; Сисмонди, III, 803.

56 См. акты этого собрания в Пертце, "Законы", т. I, стр. 388 и 410.

57 Гфрёрер хорошо изложил эту перемену в политике Карла, т. I, стр. 127 и след.; однако на стр. 142 его суждение кажется нам несколько преувеличенным. Г-н Венк в целом того же мнения (стр. 141), и г-н Дамбергер также разделяет эту точку зрения (т. III, стр. 259).

58 Дамбергер, т. III, стр. 286.

59 Люден, "История немецкого народа", т. VI, стр. 39.

60 Гфрёрер, "Каролинги", т. I, стр. 159 и след.

61 Венк, стр. 55-56.

62 Анналы Фульды, стр. 167.

63 Рудольфа, Анналы Фульды, год 858, у Bouquet, т. VIII, стр. 166; Пертц, т. I, стр. 371; Сисмонди, "История французов", т. II, стр. 128; Анри Мартен, "История Франции", т. II, стр. 599; Фориэль, "История Южной Галлии", т. IV; Гфрёрер, "Каролинги", т. I, стр. 265.

64 Бёмер, "Регесты Каролингов", стр. 81.

65 Дамбергер, указ. соч., стр. 353. См. акты в Пертце, "Законы", т. I, стр. 469.

66 Мишле, "История Франции", т. I, стр. 384 и 510.

67 См. акты в Пертце, указ. соч., стр. 478.

68 Дамбергер, указ. соч., стр. 400-412.

69 См., среди прочего, для истории Балдуина I, "Историю Фландрии" г-на Кервина де Леттенхове, 2-е изд., т. I, стр. 75 и след.

70 Флодоард, "Церковная история Реймса", № 258 и 282, изд. 1611, Париж. См. также письмо Гинкмара папе Николаю, у Мирея, "Oper. diplom.", т. I, стр. 25.

71 "Новые мемуары Брюссельской академии", т. II; Рапсат, "Право бельгийцев", ч. 1, разд. 3 и 55; Девёз, "Всеобщая история Бельгии", 2-е изд., т. II, стр. 231 и след.

72 "Monumenta Germaniae historica", т. I "Leges".

73 Пертц, указ. соч., стр. 465 и 503.

74 Пертц, указ. соч., стр. 510.

75 Пертц, "Законы", т. I, стр. 423.

76 Пертц, "Законы", т. I, стр. 424.

77 Пертц, "Законы", т. I, стр. 470.

78 Пертц, "Законы", т. I, стр. 473.

79 Пертц, "Законы", т. I, стр. 488.

80 Пертц, "Законы", т. I, стр. 501.

81 Пертц, "Законы", т. I, стр. 518.

82 Пертц, "Законы", т. I, стр. 475; Баллюз., т. II, стр. 148.

83 Баллюз., т. II, кол. 296 и Пертц, стр. 553.

84 Факт указан Агобардом, архиепископом Лиона. (D. Bouquet, т. VI, стр. 355.)

85 Пертц, "Законы", т. I, стр. 490.

86 Гизо, "История современной цивилизации", т. II, стр. 356 и след. Наибольшая догматико-богословская полемика была связана с доктриной предопределения, выдвинутой монахом Готшальком. Она вновь подробно изложена в "Истории соборов" г-на Гефеле, т. IV.

87 См., относительно их упразднения, Бенедикт Левит, кн. II, гл. 21, и кн. III, гл. 260. Гинкмар написал мемуар против них. См. его письма, "Epist.", гл. 16. Mansi, "Concil.", XVI.

88 Мы полагаем, что видим доказательство этого в великом церковном капитулярии 789 года (Пертц, I, 53). В начале IX века "Codex Hadrianus" считался таковым в империи. См. Анналы Лувена, хроника Муассака, в Пертце, "Monumenta", I, стр. 39 и 306.

89 Наиболее новые сочинения, опубликованные о Псевдо-Исидоровой коллекции: Вассершлебен, "Вклады в историю ложных декреталий", Бреслау, 1844; Гефеле, "Книга о современном состоянии псевдо-исидоровского вопроса", в "Theologische Quartalschrift", Тюбинген, 1847, стр. 533 и след.; Гфрёрер, "Исследования о возрасте, происхождении и цели ложных декреталий", Фрайбург, 1846; Г. Денцингер, пролегомены к его изданию "Isidorii Mercatoris decretalium collectio", Париж, 1853; И. Вайцзеккер, "Псевдо-исидоровский вопрос в его современном состоянии", у фон Зибеля, "Исторический журнал", т. III, стр. 42-96. Во Франции авторами, недавно занимавшимися ложными декреталиями, являются г-да Лаферрьер, "История французского права", т. III, стр. 475; Озанам в его "Германских этюдах", т. II, и А. Мартен, "История Франции", т. II, стр. 303-306.

90 "Historische Zeitschrift", т. III, стр. 42-96.

91 Это мнение было общепринято в прошлом веке. В недавнее время его защищал г-н Эйхгорн.

92 Нам кажется, что сборник уже существовал около 847 года; Бенедикт, диакон Майнца, должен был его знать.

93 Это подозрение, кажется, разделял г-н Гизо, "Курс новой истории", т. II, стр. 325. А. Мартен также приписывает составление ложных декреталий Бенедикту Диакону в Майнце.

94 Это мнение, поддержанное и развитое в 1845 году в сочинении, опубликованном профессором Вассершлебеном.

95 Есть авторы, которые не считают Исидора Севильского автором этой коллекции, хотя она и имеет предисловие от него. (Рихтер, 5-е изд., 1858, стр. 71.)

96 Вальтер, "Церковное право", 12-е изд., 1836, стр. 176.

97 См. его сочинение под названием: "Историко-критическое предисловие к подлинному и истинному собранию древних канонов Испанской церкви". Брюссель, год VIII.

98 Нас заверили, что некоторые церковники, движимые неверно понятым религиозным рвением, уговорили вдову Ласерны передать им эти рукописи, которые они если не уничтожили, то по крайней мере скрыли до сего дня.

99 "Этюды по истории человечества", т. V, стр. 411.

100 "Каролинги", т. I, стр. 71, т. II, стр.75, т. III, стр. 224 и 284.

101 Баллюз., т. II, стр. 259; D. Bouquet, т. VI, стр. 699; Пертц, "Законы", т. I, стр. 533.

102 "Искусство проверки дат", т. V, стр. 471; Лоран, т. V, стр. 241, прим. 3.

103 "История Южной Галлии", т. IV, стр. 374.

104 Баллюз., т. II, стр. 270.

105 Баллюз., указ. соч.