Содержание главы:

§1. Личные качества. Карл Великий представлен как выдающийся государь, соединивший в себе таланты полководца, политика и законодателя. Он не только создал обширную империю, но и заложил основы государственности для Франции, Германии и Италии. Источники (особенно биография Эйнхарда) описывают его как человека высокого роста, крепкого телосложения, с величественной осанкой, простого в быту, но любящего охоту, верховую езду и плавание. Он был умерен в еде и питье, благочестив, заботился о семье и образовании детей, щедр к бедным и поддерживал дружеские связи с иностранными правителями ради помощи христианам.

§2. Войны и завоевания. Военная система франков основывалась на обязанности свободных землевладельцев служить по призыву (heerban). Карл Великий реформировал её, связав службу с владением бенефициями. Его армия состояла преимущественно из конницы. Правление Карла было отмечено непрерывными войнами, которые удвоили территорию государства, унаследованного от Пипина Короткого. Были покорены Аквитания, Гасконь, Италия (с низложением лангобардского короля Дезидерия), Саксония (после долгой и жестокой борьбы, включая массовые казни и насильственное переселение), Бавария, земли аваров и отвоёвана часть Испании у арабов (создана Испанская марка). Неудачным эпизодом стало поражение арьергарда в Ронсевальском ущелье, где погиб Роланд.

§3. Восстановление Западной империи. В 800 году папа Лев III короновал Карла императором в Риме. Это был продуманный политический акт, укрепивший союз империи и Церкви. Карл рассматривал свою власть как теократическую, данную Богом для управления и защиты религиозных интересов. Он требовал новой присяги от всех подданных, упорядочил законы и стремился к синтезу германских и христианских принципов в управлении. Хотя папа оставался светским господином Рима, верховная власть над империей, включая церковные дела, принадлежала императору.

§4. Политические институты. Карл провёл административную реформу, разделив империю на графства (comitatus) во главе с графами, которых контролировали императорские посланцы (missi dominici). Он учредил коллегии постоянных судей-эшевенов (scabini), сократив обязательные судебные собрания свободных людей (placita) до трёх в год. Missi dominici, часто священнослужитель и граф, обладали огромными полномочиями: инспектировали администрацию, суды, финансы, обеспечивали исполнение законов. Центральное управление состояло из императора, его постоянного совета и общих собраний (placita generalia) весной и осенью, где наряду с знатью присутствовали и местные представители (minores). Здесь обсуждались и принимались законы (капитулярии). Финансовая система была неразвита, доходы казны сливались с личными доходами императора и пополнялись дарами, данью, эксплуатацией королевских доменов и церковных владений. Карл также укрепил церковную иерархию, подчинив епископов митрополитам и сделав Церковь частью государственного аппарата.

§5. Цивилизация; прогресс. Карл Великий активно способствовал интеллектуальному и культурному возрождению («Каролингское возрождение»). Он основал дворцовую школу в Ахене, куда привлёк учёных со всей Европы (Алкуин, Теодульф, Эйнхард и др.), и предписал создание школ при монастырях и епископских кафедрах для обучения клириков и мирян грамматике, риторике, диалектике, арифметике, астрономии и музыке. Сам император изучал науки и стремился усовершенствовать родной германский язык. Он покровительствовал искусствам, строительству (собор в Ахене, дворцы, мосты), пытался построить канал между Рейном и Дунаем, укреплял оборону побережья от норманнов, реформировал монетную систему и меры, поощрял торговлю и ярмарки, проявляя терпимость к иудейским купцам. Его правление стало поворотным пунктом от многовекового упадка к становлению новой европейской цивилизации, основанной на синтезе римского, германского и христианского начал. Несмотря на критику за усиление роли Церкви, его государственный замысел признаётся грандиозным и опередившим своё время.

§ 1. ЕГО ЛИЧНЫЕ КАЧЕСТВА.

В различные эпохи истории были люди, являвшиеся гениями и производившие великие перемены в обществе, открывавшие новые эры в религиозной, политической, научной, художественной, литературной и даже промышленной деятельности народов. Кажется, будто одна из вечных идей, данных человеческому духу в качестве нравственных инстинктов, воплотилась в этих необыкновенных людях, и они были предназначены вести своих современников по пути прогресса – будь то как основатели империй или религий, философы, поэты или художники. Именно через них движение цивилизации время от времени получает новый импульс; к тому же учреждения, которые они основывают, или шедевры, которые они создают, делают их бессмертными: так, спустя многие века их имена по-прежнему произносятся с благоговением.

Среди этих корифеев человеческого рода самые редкие – это политические реформаторы и великие законодатели. История сохранила память о достаточно большом количестве завоевателей, которым она пожаловала титул «великих»; но сколько из них действительно заслужили эту честь? Сколько, даже среди основателей огромных империй, таких, чье эфемерное здание рухнуло без славы!

Карл Великий был так же велик как политик и законодатель, как и как воин. Он не только создал самую обширную монархию, но и был, так сказать, основателем различных государств, из которых она состояла; так что когда империя распалась, единый суверенитет императора уступил место ряду местных суверенитетов, которые, согласно выражению г-на Гизо [2], «почерпнули в его силе и приобрели под его сенью условия реальности и длительности». Кроме того, Карл Великий сумел дать империи институты, которые пережили её падение и влияние которых на политическое состояние Европы ощущалось на протяжении веков. Лишь в наши дни исчезли их последние следы, ещё недавно видимые.

Мы не игнорируем того, что у этого государя есть и свои хулители, и мы далеки от того, чтобы отрицать, что в его жизни можно найти пятна; но история, судящая людей с высоты, всегда будет признавать в нём самого необыкновенного гения, наиболее достойного бессмертия, появившегося в мире со времени падения Римской империи. Конечно, есть доля правды в критике Сисмонди, Мишле, г-на Эллендорфа, этого пылкого противника основателя империи; но великая фигура Карла Великого от этого не перестанет быть тем, чем она является: фигурой человека, создавшего политическую организацию Франции, Германии, Италии и долгое время доминировавшего в социальном движении Европы.

Г-н Гизо рассматривает Карла Великого под тремя основными аспектами: 1) как воина и завоевателя; 2) как администратора и законодателя; 3) как покровителя наук, словесности, искусств, интеллектуального развития в целом. Нам позволят, надеемся, не ограничиваться рамками этой схемы. Мы предпочитаем видеть в Карле Великом прежде всего основателя европейской империи, состоявшей из Франции, Германии и Италии, объединившей три национальности и утвердившей единство каждой из них; во-вторых, организатора этого обширного владения с помощью четких принципов, почерпнутых из двойного источника: германского элемента и христианского элемента; выдающегося государя, руководствовавшегося мыслью соединить мощь Церкви с упрочением императорской власти; и, наконец, человека прогресса, который сумел с силой, невиданной до него и ставшей весьма редкой после, дать импульс религиозной, нравственной, гражданской, научной и даже промышленной жизни народов, подвластных его скипетру.

Мы намерены последовательно рассмотреть деяния царствования Карла Великого под этими различными углами; но прежде чем приступить к этому большому труду, прежде чем изучать творения императора, позволим себе расспросить о человеке и показать нашего героя в его частной жизни, лишённого всего того блеска, престиж которого порой так обманчив. Один из его современников, воспитанный при его дворе и вместе с его детьми, оставил нам интересные подробности о его личности, характере, образе жизни, привычках, вкусах, основные черты которых, как нам кажется, должны занять место в этом мемуаре [3].

«Он был плотен и крепок телом, – говорит Эйнхард, – рост его был высок, хотя и не превышал должной пропорции, ибо достоверно известно, что он был не выше семи своих ступней. Он имел округлую макушку головы, большие и живые глаза, нос несколько длинный, прекрасные белые волосы и весёлое, приятное выражение лица: во всей его осанке, будь то стоя или сидя, царило величие и достоинство; и хотя у него была толстая и короткая шея, и выдающийся живот, в остальном он был так хорошо сложен, что эти недостатки не были заметны. Его походка была тверда, и весь его вид представлял нечто мужественное; но его ясный голос не вполне соответствовал его статному виду» [4].

В эпоху, когда физическая сила в значительной степени способствовала моральному авторитету вождя, небезынтересно знать, что вообще думали о росте и силе Карла Великого. Вот что говорит на этот счет хроника Сен-Дени: «Был человеком огромного тела и крепкого сложения; семь ступней был в длину, по мере своей ступни; голову имел круглую, глаза большие и крупные и столь ясные, что когда он гневался, они сверкали, словно карбункулы; нос был велик и прям и немного высок посередине; тёмные волосы; лицо румяное, радостное и бодрое; столь великой силой обладал, что разгибал три подковы вместе с легкостью, и поднимал вооружённого рыцаря на своей ладони от земли вверх. Мечом своим, Радостным, разрубал рыцаря в полном вооружении; все члены его были хорошо сложены».

Возьмёмся снова за рассказ Эйнхарда:

«Он усердно предавался верховой езде и удовольствию охоты. Это было у него национальным вкусом, ибо едва ли найдётся на всей земле народ, который мог бы соперничать с франками в этих двух занятиях. Купания в водах естественных горячих источников ему очень нравились. Страстно увлечённый плаванием, он достиг в нём такого искусства, что никто не мог с ним сравниться. Именно поэтому он построил дворец в Ахене и постоянно проживал там в последние годы своей жизни» [5]. Его одежда была одеждой его народа, то есть франков. Он носил на теле льняную рубаху и штаны из той же ткани, поверх – тунику, обшитую шелковой бахромой; на ногах – плотно облегающие шерстяные чулки, перевязанные тесьмой; на ступнях – полусапожки. Зимой куртка из выдры или соболя покрывала ему плечи и грудь. Поверх всего этого он надевал синюю сагум (плащ), и всегда был подпоясан своим мечом, рукоять и портупея которого были из золота или серебра; иногда он носил меч, украшенный драгоценными камнями, но только в торжественные праздники и когда ему предстояло принимать послов какой-либо иностранной державы. Он не любил костюмы других народов, как бы красивы они ни были, и никогда не хотел их носить, за исключением разве что в Риме, когда по просьбе папы Адриана сначала, а затем по мольбе папы Льва, его преемника, он позволил надеть на себя длинную тунику, хламиду и обувь римлян. В большие праздники его одежды были расшиты золотом, а полусапожки украшены драгоценными камнями; золотая пряжка держала его плащ, и он шествовал, увенчанный диадемой, сверкающей золотом и драгоценностями; но в остальные дни его костюм был прост и мало отличался от одежды простолюдинов» [6].

«Его воздержность заставляла его избегать всех излишеств за столом, особенно в питье. Ибо он ненавидел пьянство в ком бы то ни было, а тем более в себе и своих близких. Однако ему не так-то легко было воздерживаться от еды, что он часто жаловался на неудобство, причиняемое ему постами. Он крайне редко устраивал большие пиры, кроме главных праздников, и тогда приглашал многочисленных сотрапезников. Его обычная трапеза состояла из четырёх блюд, не считая жаркого, которое ему обычно приносили на вертеле охотники, и которое он ел с большим удовольствием, чем всё остальное. За столом он любил слушать рассказ или чтение, и обычно ему читали истории и деяния прошлых времён. Он также получал большое удовольствие от сочинений святого Августина, и в особенности от того, что озаглавлено «О граде Божием». Он был столь умерен в употреблении вина и всех видов напитков, что редко выпивал более трёх раз за одну трапезу. Летом, после трапезы в полдень, он съедал немного фруктов, выпивал один глоток и, сняв одежду и обувь, как он делал на ночь, отдыхал два или три часа. Что касается ночного сна, он прерывал его четыре или пять раз, не только просыпаясь, но и вставая с постели. Пока он обувался и одевался, он допускал к себе своих друзей, и если пфальцграф (градоправитель) извещал его, что какое-то дело может быть завершено только его решением, он немедленно приказывал ввести заинтересованные стороны, знакомился с делом и выносил приговор, как если бы заседал на своём трибунале. И это были не только подобного рода дела, которые он решал в это время, но и всё, что надлежало обсудить в тот день, и распоряжения, которые нужно было отдать каждому из своих министров» [7].

«Всегда готовый помочь бедным, не только в своей стране и своём королевстве он расточал ту щедрую милостыню, которую греки называют элеосыной (eleemosyna), но и за морями – в Сирии, Египте, Африке, в Иерусалиме, Александрии, Карфагене, везде, где он знал, что христиане живут в бедности, он сострадал их нужде и любил посылать им деньги. Если он с такой тщательностью искал дружбы заморских королей, то в особенности для того, чтобы даровать христианам, живущим под их владычеством, помощь и облегчение» [8]…

Эти подробности, которые мы позволили себе позаимствовать у современного биографа Карла Великого, должны быть достаточны, чтобы дать точное представление о его личности, чувствах и вкусах. Что касается его семейных отношений, они не только не были запятнаны никаким преступлением, что отличает его от большинства Меровингов; но нам кажется, что они были безупречны. Если он развелся со своей первой женой, Дезидератой, дочерью Дезидерия, короля лангобардов, можно ли его в этом упрекнуть? Эта принцесса, на которой он женился, уступая желаниям своей матери, была всегда больна и неспособна дать ему детей [9]. Он был одно время в ссоре, по поводу этого развода, с Бертрадой, вдовой Пипина; но, кроме этого мимолётного облачка, он не переставал оказывать своей матери величайшее почтение; она состарилась подле него, осыпанная почестями [10]. Он всегда питал также самую нежную привязанность к своей сестре Гизеле, посвятившей себя монашеской жизни. Что касается его брата Карломана, с которым он разделил королевство после смерти их отца, Эйнхард уверяет, что он так терпеливо сносил враждебность и ревность этого брата, что для всех это было предметом удивления, что он даже не позволял себе движения гнева [11]. Известно, что Карломан умер 4 декабря 771 года в замке Самусси. Его жена и сыновья немедленно отбыли в Италию с частью знати своего двора. Без причины, говорит Эйнхард, и невзирая на брата своего мужа, она отправилась под защиту Дезидерия, короля лангобардов. Карл Великий мало обратил внимания на это бегство, которое он считал делом довольно малой важности. Думая о воссоединении двух частей королевства, он отправился в Корбени, близ Лана, где увидел, как к нему явились несколько прелатов, графов и высших сановников его брата. Среди них отмечали Вильхария, епископа Сиона, священника Фульрада, Варина и особенно Адаларда, внука Карла Мартелла, который впоследствии стал аббатом Корби. Все эти лица признали его преемником своего брата и единственным королём Франкской монархии.

Мы считаем излишним говорить о его жёнах и наложницах. Он имел их достаточно много; но истории, как нам кажется, следует воздерживаться от вникания в то, что есть самого интимного в жизни государей. Вот, впрочем, что Эйнхард говорит о его семейных привязанностях: «Согласно плану воспитания, который он принял для своих детей, сыновья и дочери были обучены свободным искусствам (studia liberalia), которые он и сам культивировал. Затем, как только возраст сыновей это позволял, он заставлял их упражняться, по обычаю франков, в верховой езде, владении оружием и охоте. Что касается дочерей, он хотел не только избавить их от праздности, заставляя учиться работать с шерстью, управлять веретеном и прялкой, но и привить им все добропорядочные чувства. Из всех своих детей он потерял до своей смерти только двух сыновей и одну дочь: Карла, который был его наследником, Пипина, которому он дал королевство Италию, и Ротруду, первую из своих дочерей, которую он обручил с Константином, императором греков. Пипин, умирая, оставил сына по имени Бернард и пять дочерей. Поведение короля по отношению к ним было ярким доказательством его доброты, ибо он пожелал, чтобы сын Пипина наследовал своему отцу, а дочери воспитывались вместе с его собственными дочерьми. Он не перенёс потерю своих сыновей и дочери со всей той покорностью, какую можно было бы ожидать от его душевной твердости; отеческая нежность, которая также отличала его, исторгла у него обильные слёзы; и даже, когда ему сообщили о смерти папы Адриана, одного из друзей, к которым он был наиболее привязан, он плакал не меньше, чем если бы потерял сына или брата. Ибо он был поистине рождён для дружеских уз: легко их завязывая, он поддерживал их с величайшим постоянством и лелеял с некоей религиозностью привязанность тех, с кем был соединён узами такого рода. Он с такой заботливостью следил за воспитанием своих сыновей и дочерей, что, находясь внутри королевства, никогда не садился за трапезу, никогда не путешествовал без них: сыновья сопровождали его верхом; что касается его дочерей, они следовали следом, и стражи, выделенные из его охраны, были обязаны защищать последние ряды их кортежа» [12].

Нас, без сомнения, извинят за то, что мы дословно скопировали рассказ Эйнхарда; мы не думаем, что можно представить что-либо лучше на эту тему, и особенно что-либо, предоставляющее столько гарантий точности и правдивости.

§ 2. ВОЙНЫ И ЗАВОЕВАНИЯ.

Империя франков была не только христианской монархией, основанной на германских институтах; это было также воинственное государство, черпавшее свою силу и устойчивость в своей военной организации. Власть оружия принадлежала свободным людям, собственникам или землевладельцам, которые одни имели право его носить; но это право было для них одновременно и обязанностью: они всегда должны были быть готовы выступить по призыву главы государства. Такой порядок вещей существовал с начала Франкского королевства. При Меровингах условием военной службы было качество свободного человека и земельного собственника: свободный человек, лишённый собственности, не был обязан нести военную службу, равно как и серв, даже владеющий землями [13]. Карл Великий смягчил строгость этого принципа, возложив на владельцев бенефициев обязанность являться в армию: вассалы как таковые не были принуждены к военной службе, но как бенефициарии они были к ней обязаны. В случае вторжения в страну иностранного врага, все должны были выступать, даже леты и сервы [14].

Первые капитулярии не устанавливали постоянным образом повинности военной службы и штрафы, налагаемые на нарушителей; но около 811 года Карл Великий полностью организовал эту важную часть администрации. Капитулярий de exercitu promovendo [15] постановляет, что всякий владелец четырёх мансов, в собственность или в бенефиций, должен экипироваться и явиться в армию, или выступить со своим сеньором. Тот, кто владеет тремя мансами, должен найти себе помощника среди владельцев одного манса. Из двух человек, владеющих каждый двумя мансами, один должен выступить при содействии другого; из четырёх человек, владеющих одним мансом каждый, выступит только один, остальные останутся дома. Миссий должны разыскивать тех, кто в предыдущем году не выполнил своих обязательств, либо не явившись в армию, либо отказав от своего содействия в случаях, предписанных законом; они должны требовать, чтобы они заплатили херибан. Граф и сотник, которые освободили бы их от службы, также заплатят херибан. Во всякой сеньории с иммунитетом сеньор ответственен за исполнение этих законов, как граф в своём паге.

Созыв ратников производился по приказу bannitio или bannus, heribannus (на германском языке Heerban). Обычно на весеннем общем плене объявлялся хербан. Затем назначалось место сбора поблизости от той страны, куда хотели нести войну. Гонцы рассылались во все части королевства, чтобы созвать людей, обязанных к военной службе. Капитулярий, данный в Болонье в 812 году [16], постановляет, что свободный человек, не ответивший на призыв, заплатит полный херибан, то есть шестьдесят су; в противном случае он останется в услужении у короля в качестве заложника (pro wadio), пока не заплатит. Наказания становились всё более суровыми. Вообще также преступления, совершённые во время войны, карались строже, чем в иных обстоятельствах. Дезертирство (herislitz) наказывалось смертью. Королевские бенефициарии, уклонявшиеся от ответа на баннус, лишались своих бенефициев. Лишь болезни или преклонный возраст могли служить им оправданием. Однако их вассалы пользовались различными изъятиями, чтобы исполнять особые функции, им порученные. То же касалось графов и аббатов, а также их бенефициариев и держателей.

Хотя законы Церкви запрещали священникам носить оружие, и Пипин освободил аббатов и епископов от личной военной службы, Карл Великий и его преемники позволяли им сопровождать их в их походах. Это было даже своего рода обязанностью для епископа или аббата, который выставлял контингент. Им, правда, запрещалось принимать активное участие в битвах; но они часто делали это, несмотря на запрет. Обязанность епископов и аббатов посылать свой контингент в армию объясняет, как Карл Мартелл и Пипин могли отдавать церковные земли в бенефиций своим воинам: это был способ заставить монастыри выполнять свои обязательства [17]. Людовик Благочестивый освободил своим капитулярием 817 года большое число аббатств от военной службы; пожалования иммунитетов также толковались Церковью в смысле этого освобождения.

Считали, что Пипин, Карл Великий и Людовик Благочестивый имели войсковые части, состоящие из бенефициариев-вассалов, и с ними совершали свои походы. Это заблуждение, ныне оставленное. У них не было никакой императорской или королевской гвардии [18]; их войска даже не получали жалованья. Обязанности военной службы состояли не только в том, чтобы служить лично, но и в том, чтобы самому обеспечивать себя оружием и всем необходимым для своего пропитания на определённый срок. Нельзя было, впрочем, ожидать никакого возмещения, кроме доли в добыче, захваченной на войне. Огонь, вода и фураж для лошадей и вьючных животных могли требоваться жителями любым путешественником, а тем более военными на марше. Когда же, что было не редкостью, они требовали также и постоя, это было исключением и выходило за рамки строгой законности. Согласно старинному обычаю, воин должен был иметь оружие и одежду на полгода, и продовольствие на три месяца. Тем не менее, служба не всегда ограничивалась этим сроком: во время Саксонской войны кампании велись зимой; то же самое произошло во время Итальянского похода [19].

Что касается вооружения, капитулярий в Ахене 813 года [20] предписывает копьё и щит, или лук с двумя тетивами и двенадцатью стрелами. Оружие конных войск составляли копьё, щит, меч, полумеч или кинжал, лук и стрелы. Шлем и кирасу носили лишь вельможи. Кольчуга требовалась от всякого собственника двенадцати мансов. Однако количество тяжеловооружённых воинов, по-видимому, уже в ту эпоху было довольно значительно. Полагали, что большинство армии состояло из пехотинцев, и что обычная служба выполнялась пешими войсками; но г-н Вайц доказал на множестве примеров, что это было не так, по крайней мере, для дальних походов, которые назывались heerfahrt, в противоположность landwehr, обороне страны [21]. Было бы весьма трудно, учитывая плохое состояние дорог, перемещать большие массы пехотинцев из одного конца империи в другой. В источниках, то есть в современных анналах, где описываются военные события, упоминается прежде всего о конных войсках [22]. Конечно, армия Карла Великого не была совершенно лишена пехотинцев; известно, что саксы имели обычай сражаться пешими, и они могли сохранять этот обычай, сопровождая франков; кроме того, всегда должно было быть довольно многочисленное пешее войско для сопровождения обоза; но само вооружение, требуемое от людей, обязанных к службе, доказывает, что большинство франков сражалось верхом. Лишь ландвер, который особенно использовался для обороны побережья от набегов норманнов и сарацин, по-видимому, состоял в значительной степени из пеших войск.

Огромное расширение, данное империи франков, было достигнуто лишь войной и завоеванием. Карл Великий последовательно направлял своё победоносное оружие во Францию, Италию, Испанию, Германию, Фрисландию; он сражался, в более отдалённых регионах, со славянами, аварами, норманнами или датчанами, арабами Испании, сарацинами, греками и т.д. Мы можем дать лишь очень краткий очерк истории этих войн, будучи вынуждены уместить в узкие рамки общие черты истории Каролингов; но мы постараемся дать оценку их важности с точки зрения их политических результатов [23].

Одним из первых результатов походов Карла Великого было значительное расширение границ той части Галлии, которая сохранила название Франции, включив в неё Аквитанию, Гасконь и цепь Пиренеев вплоть до Эбро. Аквитания включала тогда всю страну, простирающуюся между Луарой и Гаронной, и образовавшую впоследствии Гиень, Сентонж, Берри, Пуату, Бурбонне, Овернь и восточную часть Лангедока. Это примерно четверть современной Франции. Пипин считал, что завершил это завоевание смертью герцога Вайфара; но отец последнего, Гунальд, который двадцать три года провёл в монастыре, вышел из него, чтобы вернуть своей семье владение герцогством. Карл, едва взойдя на престол, решил идти сражаться с ним. Он рассчитывал на содействие своего брата [24]; лишившись этой помощи, он тем не менее продолжил своё предприятие; он двинулся против Гунальда со своими соратниками и некоторыми войсками, которые смог собрать в Ангулеме. Старый герцог бежал при его приближении; ему удалось спастись бегством лишь покинув страну и отправившись искать убежища в Гаскони. Карл, который не желал позволить ему там оставаться, пересёк Гаронну и потребовал выдачи беглеца. Герцог гасконцев, Лупуc или Лупа, был племянником Гунальда и сыном Хаттона, которому этот бесчестный брат двадцать четыре года назад выколол глаза. Он не только с готовностью выдал своего дядю, но и сам отдался во власть Карла вместе с провинцией, которой командовал [25].

Война в Италии последовала вскоре за Аквитанской [26]. Со смерти Айстульфа папа жил в добром согласии с лангобардами, последний король которых, Дезидерий, был, так сказать, созданием Стефана II. Лишь в 768 году этот король поссорился со Стефаном III, только что вступившим на престол. Дезидерий тогда задумал отобрать часть Экзархата. Мы сказали выше, как это предприятие осталось без последствий. Но в 770 году независимость папы подверглась новой опасности из-за союза короля лангобардов с франкскими королями. Мать последних договорилась о двойном браке: с одной стороны, между её сыном Карлом и дочерью Дезидерия, с другой, между её дочерью и сыном этого принца. Отныне, под защитой франков, лангобарды становились для римского понтифика грозными врагами. Именно в этих обстоятельствах и чтобы предотвратить эти браки, Стефан III написал Карлу те резкие письма, о которых мы уже говорили: «Народ лангобардов, – говорил он, – самый вероломный и отвратительный из народов, тот, что наслал проказу на землю, и тот, который менее всего заслуживает быть причисленным к народам». Эти словесные излишества не имели успеха; но, к счастью для Святого Престола, союз Карла с дочерью Дезидерия был недолгим; он был расторгнут разводом, и Карл отослал Дезидерату к её отцу. Злоба, которую Дезидерий затаил из-за этого, привела его к гибели. Он принял вдову и детей Карломана, только что умершего; он потребовал, но тщетно, от папы Адриана, преемника Стефана III, помазать этих детей на царство. Вскоре после этого он потребовал города Феррару, Фаэнцу и Комаччо, не входившие в дарение Пипина, и предпринял войну, чтобы завладеть ими. Это давало Карлу повод перейти Альпы.

Действительно, папа, послав к нему посольство с просьбой о поддержке против лангобардов, Карл переправился в 773 году со всеми силами франков сначала в Женеву. Оттуда он перешёл Альпы через Мон-Сени, в то время как его дядя Бернард вел часть его войск через перевал Мон-Жу, названный впоследствии Большой Сен-Бернар. Король Дезидерий тщетно пытался их остановить; он был обращён в бегство, и Карл осадил его в Павии, куда тот заперся. Осада была долгой, а война упорной. «Однажды начав военные действия, – говорит Эйнхард, – Карл не остановился, пока не заставил короля Дезидерия сдаться на его милость; не изгнал его сына Адельгиса, на которого, казалось, были перенесены все надежды лангобардов; пока не возвратил римлянам всё, что у них было отнято, не обезоружил Ротгауда, герцога Фриульского, не покорил всю Италию и не поставил королём своей новой завоеванной страны своего сына Пипина» [27].

После осады Павии в 774 году Карл увёл пленными короля Дезидерия и его жену. Он назначил им сначала местом ссылки и плена епископский дом в Льеже [28]; но затем велел перевести их в монастырь Корби. Их сын Адельгис оставил Италию и отправился в Грецию, к императору Константину; там он состарился в звании и почёте патрикия. Ротгауд, которого Карл назначил герцогом Фриуля и который стремился к королевской власти, попытался поднять население; уже несколько городов примкнули к его партии: но это восстание было быстро подавлено. Ротгауд был убит, города, объявившие за него, были взяты без боя, и король Карл поставил в каждом из них франкских графов. Затем он отправился в Рим, чтобы окрестить своего сына Карломана, который с тех пор принял имя Пипин. По этому случаю папа Адриан совершил королевское помазание обоих сыновей Карла Великого и короновал их обоих. Пипин, который был старшим, был утверждён королём Ломбардии, а Людовик, младший, – королём Аквитании [29].

Таким образом, результатами этой войны были подчинение значительной части Италии, вечная ссылка короля Дезидерия, изгнание его сына Адельгиса и восстановление Адриана, главы Римской церкви, во всех владениях, отнятых у него лангобардскими королями. Несколько позже, в 786 году, Карл Великий распространил своё господство на герцогство Беневентское, которое тогда охватывало почти всю территорию, соответствующую Неаполитанскому королевству. Греки сохранили лишь Калабрию и города Террачину, Неаполь и Амальфи.

Уже можно было заметить эту черту характера, отмеченную Эйнхардом, что Карл Великий никогда не предпринимал войны, не доводя её до последних последствий. Его враг должен был быть повержен, чтобы он сложил оружие. Так, Аквитанская война была начата Пипином, который оставил её незавершённой… Карл, так сказать, возобновил её; он преследовал Гунальда даже на чужой территории, пока не овладел его особой. В Италии Пипин, державший короля Айстульфа запертым в Павии, удовлетворился тем, что потребовал от него заложников, заставил вернуть римлянам то, что он у них отнял, с обещанием не отбирать вновь… Карл осадил Дезидерия в том же городе Павии, и отступил лишь тогда, когда король лангобардов стал пленником, его сын изгнан, его династия упразднена навсегда. Эту твёрдость характера, эту непреклонную, можно сказать, неумолимую решимость мы найдём вновь в войне с саксами, которая длилась уже три столетия и, казалось, должна была длиться вечно.

Однако, по-видимому, не с самого начала этой войны Карл имел намерение придать ей те масштабы, которые она приобрела впоследствии. Сначала речь шла лишь о том, чтобы пресечь враждебные акты, убийства, поджоги, грабежи, которые непрестанно совершались вдоль восточных границ. На общем собрании, состоявшемся в Вормсе в 772 году, было решено, чтобы положить конец этим беспорядкам, отправить экспедицию в самое сердце Саксонии, чтобы нести туда войну и ужас [30]. Действительно, Карл немедленно выступил в поход; он захватил замок Эресбург, ныне Штадтберг, в округе Арнсберг в Пруссии; он разрушил некое подобие идола, которое саксы называли Ирменсуль, опустошил всю страну огнём и мечом, а затем приблизился к Везеру, где получил заложников от побеждённых. Цель, казалось, была достигнута; саксы были наказаны и покорились; нельзя было предвидеть, что они вскоре соблазнятся начать снова. Совершенно успокоившись на этом направлении, Карл совершил Итальянскую кампанию; но едва он удалился, как саксы предались возмездию, вторгшись в Гессен и попытавшись поджечь церковь в Фрицларе, освящённую святым Бонифацием. Пришлось послать против них новую экспедицию и подвергнуть их новым строгостям. Лишь тогда, по-видимому, Карл Великий, находясь в своём поместье в Кьерзи, где он провёл зиму, решил завоевать их страну. Ещё в 555 году саксы были подчинены Хлотарем. С тех пор они не переставали возобновлять враждебные действия против франков. Они были побеждены Карлом Мартеллом в 738 году, Карломаном в 747, Пипином в 753 и 758 годах. Карл Великий снова разбивает их в 772 году, и уже в следующем году они возобновляют свои набеги. Нельзя было надеяться исправить этот народ, изменить его природу, его нравы, до тех пор, пока он оставался в варварском состоянии. Вот почему Карл Великий решил вести против него непрерывную войну и не складывать оружия, пока не заставит саксов принять христианское крещение, либо не истребит их [31]. Это было крайнее решение; требовался непреклонный характер Карла, чтобы полностью его исполнить.

В ту эпоху война велась не так, как в наши дни. Каждый год приходилось набирать новые войска, которые по окончании кампании возвращались по домам. Более того, обязанность следовать за королём на войну не была столь строгой у франков, чтобы они иногда не могли от неё отказаться, особенно когда речь шла о дальних экспедициях. Мы видели тому пример при Пипине, когда в Итальянской войне франки, которых этот государь обычно, как говорит Эйнхард, спрашивал совета, воспротивились его воле до такой степени, что открыто объявили, что оставят его и вернутся домой. Сам Карл Великий в начале своего правления был вынужден испрашивать согласия своих левдов, чтобы вести их в свои походы. Лишь позднее, будучи императором, он восстановил, как мы видели выше, хербан, вышедший из употребления при последних Меровингах; он установил тогда суровые наказания для всякого, кто откажется от военной службы.

Война против саксов не могла быть, как и все прочие, чем иным, как серией отдельных экспедиций, за каждой из которых следовали новое восстание и новые акции возмездия. Но Карл постоянно отвоёвывал пространство; он расширял круг своих операций и укреплялся на главных стратегических пунктах страны. Так, уже в первую кампанию он штурмом берёт цитадель Зигбург; он восстанавливает замок Эресбург, разрушенный саксами, и в этих двух фортах размещает войска для их охраны и защиты. Достигнув берегов Везера, он опрокидывает саксов, которые хотели оспорить у него переправу через реку, и уничтожает укрепления, возведённые ими на горе Бруненберг, где и сегодня видны рвы, известные под названием Саксенграбен. Он оставляет часть своей армии в местечке Хлидбек, ныне Люббеке, и совершает разведку до берега Оккера.

Его вторая экспедиция приводит его в те же края; он восстанавливает замок Эресбург, вновь взятый и разрушенный саксами, возводит другой на берегах Липпе и оставляет в каждом из них сильный гарнизон.

В следующем году (777) Карл решил отправиться для проведения общего плена в Падерборн и прибыл туда со значительной армией. Прибыв в этот город, он находит там собравшихся сенат и народ саксов; они собрались туда, чтобы повиноваться его приказам и принести акт покорности. Все, действительно, предстали перед ним, за исключением Видукинда, одного из главных вождей вестфалов, укрывшегося у Сигфрида, короля датчан. Остальные подчинились требованиям, которые к ним предъявили, и многие крестились. Но они снова восстали в 778 году, пока король был в Испании; они продвинулись тогда до Рейна и принялись опустошать огнём и мечом города и деревни от Дойца, напротив Кёльна, до устья Ланна, чуть выше Кобленца. Церкви, равно как и дома, были разрушены, жители перебиты; они не щадили ни возраста, ни пола, желая доказать этим, как говорит Эйнхард, что вторглись на территорию франков не для грабежа, а для осуществления мести [32]. Вопреки своей обычной практике, Карл воздержался от того, чтобы самому покарать эти бесчинства. Он приказал восточным франкам [33] и алеманнам выступить против саксов. Что касается его самого, он прибыл провести зиму в Герстале, и лишь в следующем году (779) он вступил в Вестфалию, скорее чтобы принять там покорность народов этих краёв, чем чтобы сражаться. Он вернулся туда ещё в 780 году с внушительными силами, остановился на несколько дней у истоков Липпе, затем, повернув на восток, достиг берегов Оккера. Страна казалась умиротворённой; Карл занялся урегулированием отношений саксов и славян, обитавших на противоположных берегах этой реки. После этого он отправился в Рим со своей семьёй.

Но вскоре среди саксов вспыхнуло всеобщее восстание. Видукинд вернулся в страну и поднял всё население. Первые войска, посланные против него, были разбиты; они состояли по большей части из восточных франков и саксов; к ним присоединился небольшой отряд рипуариев[34] под командованием графа Теодориха, родственника короля. Карл Великий извлёк из этого поражения страшную месть: он велел казнить в местечке под названием Ферден на Аллере четыре тысячи пятьсот человек, которые были выданы ему как зачинщики восстания. Вскоре после этого он одержал знаменательную победу над саксами при Детмольде, а затем вторую победу на берегу Хазы близ Оснабрюка. Видукинд тогда отступил на другой берег Эльбы, ожидая нового благоприятного случая, чтобы начать снова. Карл Великий воевал с аварами на Дунае в 793 году, когда узнал, что саксы снова в состоянии полного мятежа. Он отправился во Франкфурт и решил войти в Саксонию с юга, в то время как его сын Карл перейдёт Рейн у Кёльна и войдёт туда с запада. Эта страна вновь была отдана на несколько лет ужасам вооружённого вторжения. Карл опустошил её, как обычно, говорит Эйнхард[35], и отступил лишь после того, как прошёл Саксонию во всей её протяжённости, ибо он проник до её крайних пределов, до места, где её омывает Океан, между Эльбой и Везером. Затем он решил, чтобы покончить с саксами, провести зиму в самой Саксонии. Взяв с собой всю свою свиту, он отправился разбить лагерь на Везере и приказал, чтобы место, где был размещён лагерь, называлось Герсталь. Это место известно и сегодня под названием Херстелль; оно расположено между Карлсхафеном и Хёкстером в Вестфалии.

Рассказ обо всех этих войнах в хрониках ужасен. Для того, кто становится на варварскую точку зрения, нет такого проклятия, которое не оправдывало бы поведение Карла Великого; но когда рассматриваешь короля франков как защитника и распространителя цивилизации и христианства, приходится признать, что упорство саксов должно было быть обязательно сломлено и что было невозможно укротить этот народ иначе, как силой. Позади него, на севере, находились норманны или датчане, которые позже приобрели столь страшную известность своими набегами на побережья Галлии. Эти ярые враги христианства постоянно подстрекали, питали саксонские восстания. Это был очаг язычества и варварства, если позволительно употребить это выражение. Карл Великий это так хорошо понимал, что попытался отделить саксов от норманнов, поместив между ними славянское население. Опустошив и обезлюдив по возможности, огнём и мечом, всю часть Саксонии, расположенную между Эльбой и Везером, он приказал удалить оставшихся жителей с обоих берегов Эльбы и распределил десять тысяч человек этой расы с их жёнами и детьми между различными местами в Галлии и Германии. Довольно распространено мнение, что значительная часть этих переселенцев была расселена на побережье Фландрии[36]. Что касается обезлюдевшей страны, Карл отдал её ободритам, славянскому народу, союзному франкам. Он велел воздвигнуть для их поддержки две крепости: одну на северном берегу Эльбы, напротив Магдебурга, другую на восточном берегу Зале, в местечке под названием Галле. Эти меры положили конец восстаниям саксов, которые в итоге обратились в христианство и таким образом вошли в круг цивилизованного мира. Доказательством того, насколько было необходимо достичь этого результата, служит морская экспедиция Готфрида, короля норманнов или датчан, в 810 году. Когда ему более не удавалось подталкивать саксов вперёд, он снарядил флот и высадился во Фрисландии, угрожая двинуться на Ахен. Это начало норманнских вторжений; это закончилось смертью Готфрида, неожиданно убитого.

Война в Испании, имевшая место в промежутке между экспедициями против саксов, была краткой, но тем не менее её результатом стало подчинение значительной части страны между Пиренеями и Эбро[37]. Именно в 778 году Карл преодолел ущелья Пиренеев; он сначала атаковал Памплону и без труда овладел этим городом; затем он отправился осаждать Сарагосу, где сарацины капитулировали, заплатив ему значительный выкуп. Барселона, Жирона, Уэска, Хака последовательно открыли ему свои ворота. Установив франкских графов в городах Испанской марки, Карл возвращал свою армию, не понеся никаких потерь, когда был атакован гасконцами в долине Ронсеваль. Именно в этой долине, между Памплоной и Сен-Жан-Пье-де-Пор, произошла знаменитая битва при Ронсевале, где погиб знаменитый Роланд, играющий столь великую роль в каролингских эпопеях. Испанские историки чрезвычайно преувеличили важность этого дела. Вот как Эйнхард рассказывает о фактах:

«Пока армия франков, зажатая в узком ущелье, была вынуждена из-за характера местности двигаться длинной и сомкнутой колонной, гасконцы, укрывшиеся на горном хребте (ибо густота лесов, покрывающих эти места, способствует засадам), спускаются и внезапно обрушиваются на хвост обоза и на войска арьергарда, прикрывавшие всё, что шло впереди; они опрокидывают их на дно долины. Там и завязался упорный бой, в котором все франки погибли до последнего. Гасконцы, разграбив обоз, воспользовались наступившей ночью, чтобы быстро рассеяться. Они были обязаны в этом столкновении всем своим успехом лёгкости своего вооружения и расположению места, где произошло действие; франки же, напротив, тяжеловооружённые и оказавшиеся в невыгодной позиции, сражались с чрезмерным ущербом для себя. Эггихард, королевский стольник, Ансельм, пфальцграф, и Роланд, префект Бретонской марки, погибли в этой битве. Не было возможности в тот момент отомстить за эту неудачу; ибо после нападения враг рассеялся так, что нельзя было собрать никаких сведений о местах, где его следовало бы искать»[38].

Видно, что речь идёт лишь о деле арьергарда, о нападении, совершённом горцами на обоз. Что касается Роланда, которого романисты сделали столь необыкновенным героем[39], то это единственное место во всех анналах того времени, где о нём говорится. Если бы, как говорят испанские писатели более поздних времён[40], все силы Испании соединились с гасконцами, чтобы уничтожить армию Карла Великого при Ронсевале, Эйнхард, который не стремится скрыть неудачу франков, непременно упомянул бы об этом событии, и к тому же Карл Великий не остался бы хозяином Испанской марки, как это и было.

Мы не должны также упустить, чтобы сказать несколько слов о войне с бретонцами[41]. Когда остров Британия был захвачен англами и саксами, значительная часть кельтского населения, переправившись через море, пришла обосноваться на краю Галлии, в стране венетов и куриосолитов. С тех пор эти народы, покорённые и обложенные данью франкскими королями, подчинились и платили наложенную на них подать. Но в начале правления Карла Великого они захотели освободиться от его господства. Против них была послана армия в 786 году под командованием Андульфа, королевского сенешаля. Они были вынуждены дать заложников, которых привезли в Вормс, и обязались отныне признавать верховенство короля франков[42].

Наконец, для полноты рассказа о походах Карла Великого, мы упомянем ещё войну в Баварии, вызванную, по словам Эйнхарда, безумным высокомерием герцога Тассилона[43]. Его жена, бывшая дочерью короля Дезидерия, полагала, что может оружием баварцев отомстить за изгнание своего отца. Подталкиваемый ею, Тассилон заключил союз с аварами, граничившими с его владениями с востока. Но Карл Великий выдвинулся с многочисленной армией к Леху, и Тассилон не осмелился ему противостоять; он пришёл умолять отдаться на милость короля, который приказал его постричь и отправил в монастырь. Бавария с тех пор перестала управляться независимым герцогом; ей дали графов в качестве правителей. Обезглавив Тассилона, Карл Великий двинулся против аваров, которые обещали баварцу служить ему вспомогательными войсками. Эта новая война была более серьёзной.

«Император атаковал аваров с большей энергией, – говорит Эйнхард, – и с более значительными силами, чем любой другой народ. Однако он лично возглавил лишь одну экспедицию в Паннонию; заботу об остальных он поручил своему сыну Пипину, правителям провинций, графам или легатам. Несмотря на проявленную ими энергию, эта война завершилась лишь по прошествии восьми лет. Полное обезлюдение Паннонии, в которой не осталось ни единого жителя, запустение места, где возвышалась королевская резиденция в Хаканбурге, свидетельствуют о том, сколь много было дано сражений и пролито крови. Вся знать гуннов погибла в этой войне, всё их влияние было уничтожено. Все деньги и сокровища, которые они накопили за столь долгое время, были разграблены. По человеческой памяти, франки ещё не вели войны, которая обогатила бы их больше и осыпала бы их такой добычей»[44]. Последующие войны в Богемии и Люнебурге имеют меньшее значение. Обе, под руководством Карла, старшего из законных сыновей императора, были быстро завершены.

В итоге, военные экспедиции франков в правление Карла Великого имели результатом увеличение почти вдвое уже столь обширного и могущественного королевства Пипина Короткого, его отца. Карл добавил к нему Аквитанию и Гасконь, всю цепь Пиренеев вплоть до Эбро, большую часть Италии от Аосты до Нижней Калабрии; Саксонию, значительную часть Германии; а затем обе Паннонии, Дакию, Истрию, Либурнию, Далмацию, за исключением приморских городов; наконец, славянские земли между Рейном, Вислой, Дунаем и Океаном[45]. Когда Карл Великий достиг конца своей славной карьеры, он достиг цели, которую дом Пипинидов преследовал на протяжении трёх поколений: подчинение Западной Европы, верховенство франков.

§ 3. ВОССТАНОВЛЕНИЕ ЗАПАДНОЙ ИМПЕРИИ[46].

Завоевание Ломбардии франками не представляло никакой опасности для Святого Престола; напротив, Карл Великий увеличил дарение Пипина и вёл себя как искренний защитник папы. Он был самым близким другом Адриана до самой его смерти в 704 году. Он сам сочинил эпитафию этому понтифику, чью потерю горько оплакивал. Полное согласие, неизменно царившее между ними, позволило полностью осуществить во всех частях империи правительственные идеи Карла, выполнить его замыслы относительно основания христианского королевства, подчинённого двум властям: власти короля или императора и власти главы Церкви. Все планы Карла Великого, таким образом, были приведены в исполнение. Он был величайшим монархом Европы, пользовавшимся неслыханной славой среди королей своего народа, внушавшим уважение всем своим современникам, даже халифам Азии. Такой могущественный государь, которому его век уже присудил титул Великого, не мог быть сравнен с древними королями франков и лангобардов; каждый должен был думать, что он для своих обширных владений является тем же, чем императоры Константинополя представлялись для Востока; одним словом, его следовало считать восстановителем Западной империи. Требовалось лишь торжественное провозглашение, чтобы дать ему законно этот титул, единственно соответствующий положению, которое он занимал. Кто же мог стать выразителем всеобщего мнения его народов, как не понтифик Рима, который полвека назад превратил фактическое королевство его отца в королевство по праву?

Папой, связавшим своё имя с этим памятным актом, был Лев III, преемник Адриана I. Известно, каким образом он действовал: во время рождественской мессы в ночь на 25 декабря 800 года он застал Карла молящимся, возложил ему на голову императорскую корону среди шумных проявлений толпы. Новый император был приветствуем римским народом, восклицавшим: «Карлу, благочестивейшему Августу, Богом венчанному, великому и мирному императору – жизнь и победа!» (Carolo piissimo Augusto a Deo coronato, magno et pacifico imperatori vita et victoria)[47].

Сегодня считают несомненным, что это коронование не было, как казалось, плодом спонтанного вдохновения понтифика, а исполнением плана, давно согласованного с королём. Это мнение основывается на обстоятельствах, предшествовавших событию. В 799 году в Риме вспыхнул заговор, организованный против папы Льва родственниками его предшественника, заговор, мотивы которого не вполне ясны и который, возможно, не имел иной причины, кроме частной мести. Лев III был схвачен посреди процессии и ужасно истязаем; пытались вырвать ему глаза, отрезать язык; его перенесли умирающим в монастырь. Друзья, освободившие его, помогли ему бежать из Рима и добраться до Карла Великого, занятого тогда новой экспедицией против саксов. Именно в Падерборне он был принят королём; позднее он вернулся в Рим, хотя враги его не покинули этот город; Карл, также прибывший туда, решил, без сомнения в качестве Патриция, созвать плен и осудить там убийц Льва, если они не смогут оправдаться. Однако роли, по-видимому, на мгновение поменялись. Следует полагать, что враги Льва выдвинули против него самого тяжёлое обвинение, ибо речь шла о преступлениях, вменявшихся папе. Было созвано собрание прелатов и знати для рассмотрения фактов и вынесения приговора. Но это собрание отказалось от своей компетенции, сделав столь знаменитое и впоследствии повторявшееся как догмат Церкви заявление, что никто не компетентен судить папу[1]. Лев, однако, пожелал оправдаться: по своей свободной воле и без принуждения, он очистил себя торжественнейшей клятвой от вменяемых ему преступлений. Что касается главарей заговора, они были приговорены к смерти; но благодаря заступничеству понтифика эта кара была заменена изгнанием.

Понятно, что Лев III, имевший величайшие обязательства перед Карлом Великим, захотел выразить ему свою благодарность, совершив акт 25 декабря. Вероятно, восстановление Западной империи было согласовано между ними в Падерборне[48], и, как весьма правдоподобно замечает г-н Люден, по предложению короля, хотя момент исполнения ещё не был определён. Хотя Карл Великий утверждал, что был застигнут врасплох и не пошёл бы в церковь, если бы знал о намерениях Льва[49], тем не менее трудно не согласиться с теми, кто видел в этом лишь своего рода комедию, устроенную между ними. Но поскольку эта церемония должна была состояться, следует признать, что момент не мог быть более подходящим и лучше выбранным. К вышеприведённым соображениям присоединяется ещё довод, приведённый в анналах Лорша и более подробно изложенный в хронике Муассака: а именно, что тогда не было императора, ибо константинопольский престол был вакантен. «Поскольку владычество греков, – говорится в анналах Лорша, – уже не заслуживало названия империи, и правление перешло в руки женщины (Ирины), то показалось уместным Льву, преемнику апостолов, и всем присутствовавшим Отцам, равно как и остальному христианскому народу, наименовать императором Карла, короля франков, уже владевшего резиденцией древних цезарей, государя Италии, Галлий и Германии. Бог, поместив все эти страны под его владычество, они сочли справедливым даровать ему имя императора, поскольку он им действительно был»[50].

Именно после коронования императором Карл Великий стал преследовать до последних последствий свой политический идеал. С этих пор его власть казалась ему сильнее и обширнее; он рассматривал её как теократическую, как дарованную ему Божьей милостью для управления народами, подвластными его скипетру, и в особенности для защиты религиозных интересов. Считая себя государем в смысле Ветхого Завета, он потребовал от всех своих подданных старше двенадцати лет, как духовных, так и светских, новой присяги на верность, в формуле которой были перечислены их обязанности перед Богом и императором[51]. Он также приказал пересмотреть и исправить национальные законы. Эта работа была предпринята, но не завершена; мы знаем лишь очищенные тексты Салического закона и закона алеманнов. Для саксов, фризов и тюрингов он велел составить законы или, скорее, уже существовавшие обычаи. Г-н Вайц превосходно разъяснил и подробно объяснил истинный смысл нового порядка вещей, а также следствия, которые выводили из него сам Карл Великий, его преемник Людовик Благочестивый и церковные авторы их века[52]. Однако есть один пункт, в котором мнение этого глубокого исследователя деяний нашего героя кажется нам проблематичным: это способ преемственности императорского титула. Г-н Вайц полагает, что однажды дарованное Карлу Великому императорское достоинство стало приобретённым правом для всего его потомства без необходимости нового папского коронования для его преемников[53]. Действительно, Людовик Благочестивый не был коронован в 814 году, он был коронован лишь в 823; но последующие императоры короновались в момент избрания на престол. Мы полагаем, что следует различать: право на коронование было наследственным, и наследник престола мог, до совершения этой формальности, присваивать себе титул императора; но для законного инвестирования этим высоким достоинством требовалось коронование. Именно так это и понималось на протяжении всего Средневековья; коронование казалось столь необходимым даже с XVI века, что германские императоры, когда они перестали короноваться, носили титул избранного римского императора (erwählter römischer Kaiser), что отличало их от императоров божественного права.

Карл Великий, как и все его современники, придавал очень большое значение церковным делам; он считал себя вправе управлять и распоряжаться ими так же свободно, как и светскими делами. Церковь была в империи, а не империя в Церкви. Тем не менее, нельзя не признать, что Карл защищал её, даже с помощью уголовных законов; в то время как, с другой стороны, он ограничил германские свободы во многих отношениях, хотя и не уничтожил их полностью. Таким образом, он подготовил правительственный порядок последующих времён, порядок, просуществовавший до Французской революции и, во многих странах, до наших дней. Карл Великий, очевидно, был тем, что сегодня называют доктринёром[54]; его политико-теократическая доктрина стремилась осуществить слияние германского и христианского принципов путём тесного союза Церкви и Государства. Он создал себе идеальный организм общества, которым, по его мнению, должны были управлять две власти, то есть духовная власть, главой которой был папа, и политическая власть, принадлежавшая императору. Именно эта идея или, если угодно, эта социальная теория господствовала на всём протяжении Средних веков; её символизировала доктрина о двух мечах, ниспосланных Богом на землю.

Существует проблема, которую мы не можем обойти молчанием, – это вопрос о том, был ли Карл Великий и считал ли он себя сувереном Рима и присоединённых территорий. До коронования он был, как мы уже сказали, лишь Патрицием римлян и, как таковой, защитником Церкви и папы. Последний был господином в Риме и владетелем стран, дарованных Святому Престолу Пипином и самим Карлом Великим. Рим не входил в состав Лангобардского королевства, корону которого Карл присвоил. Изменил ли восстановление Западной империи этот порядок вещей? Авторы, преданные Церкви, это отрицают; мы не разделяем их мнения. По нашему мнению, Карл Великий стал сувереном всех стран, входивших в империю, подобно тому, как им были римские императоры. Папы признавали свою подчинённость в мирских делах, что, однако, не мешало им оставаться владетелями Патримония святого Петра, подобно тому как все прочие епископы были владетелями территорий, дарованных их церквям. Папский суверенитет относится к более поздней эпохе. Во времена, о которых мы говорим, даже посвящение папы не совершалось без согласия императора, как прежде в Римской империи. Однако империя Карла Великого не была римской: объединённая с королевством франков, она сливалась с ним, образуя германскую империю. Столицей её был Ахен, а не Рим. Римским был лишь императорский титул Августа. Законодательство цезарей не было воскрешено, но император был единственным сувереном во всех частях своих обширных владений. Политическое поведение Карла Великого вполне доказывает, что, признавая авторитет Церкви, он всегда считал свою собственную власть доминирующей. Как и при римлянах, Церковь была в его империи, и он действовал для неё так, как считал нужным. Он хорошо чувствовал, что существуют границы между его властью и тем, что сегодня называют духовной властью; но его представления об этом не были вполне определены. Вне сомнения для него было то, что священники не должны вмешиваться в дела Государства. Он желал, чтобы каждый строго оставался в своих рамках; его воля в этом отношении проявляется, когда он говорит в своём капитулярии 811 года: «Спросить, в каких делах и в каких местах духовные лица препятствуют мирянам, а миряне – духовным лицам в отправлении их обязанностей. Исследовать и обсудить, в какой мере епископ или аббат должен вмешиваться в светские дела, а граф или любой мирянин – в церковные дела. Настойчиво допросить их о смысле этих слов апостола: „Никакой воин, служащий Богу, не обременяет себя житейскими делами“»[55].

§ 4. ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИНСТИТУТЫ.

Римская Галлия некогда была разделена на civitates и подразделена на pagi. Древний Gau (округ) германцев довольно точно соответствовал civitas, хотя ему было заменено название pagus, которое больше подошло бы менее обширному округу, такому как Hundertschaft (сотня). Г-н Вайц, хотя и пытаясь сблизить Gau с civitas, а Hundertschaft с pagus, заметил, однако, что если pagus иногда обозначает часть civitas, то он также употребляется для обозначения всей civitas целиком[56]. Действительно, в неопределённом языке той эпохи безразлично называли pagi как Gauen, так и каждую часть Gau, на которой образовалось одно из тех объединений взаимной гарантии, которые современные немецкие историки называют Gesammtbürgschaft (коллективной порукой)[57]. Некоторые авторы вывели из этого целую систему территориальных разделов и подразделений под названиями pagi majores и pagi minores. Они предположили, что pagi majores управлялись графами, а pagi minores – викариями или сотниками. Достоверность этой системы весьма сомнительна. Г-да Штэлин и Ландау, а недавно гг. Якобс и Тудихум доказали, что выражение pagus применялось к территориям самым различным по протяжённости, от земли самой скромной виллы до округа целой провинции или области. Собрано множество примеров, показывающих слово pagus, применяемое к местечкам, ничтожным местностям, затем к частям города, целым городам, даже к государствам, таким как pagus Antiochensis, pagus Hunnorum и т.д. Отсюда с полным основанием заключают, что слово pagus употреблялось тогда в том же неопределённом смысле, в каком сегодня употребляется слово pays (местность, край). Однако это не доказывает, что pagus не соответствовал никакому административному делению; но правдоподобно, что выражения pagi majores и pagi minores, если они действительно употреблялись, служили лишь для различения pagi по их большей или меньшей территориальной протяжённости.

Карл Великий объединил слишком мелкие pagi, чтобы образовать из них приблизительно равные округа, и разделил слишком обширные pagi на несколько comitatus или ministeria. Во главе каждого из этих округов, состоял ли он из одного pagus или нескольких, или охватывал лишь часть pagus, он поставил графа с подчинёнными магистратами, которые назывались на юге vicarii, на севере centenarii[58]. Для германских по происхождению народов графы заменяли древних graven или graphiones; но вместо того, чтобы быть своего рода племенными вождями, они стали подлинными уполномоченными или агентами правительства. Власть военная, хозяйственная, административная и полицейская принадлежала им исключительно. Кроме того, они участвовали в отправлении судебной власти. Владение землёй или поместьем прилагалось в качестве вознаграждения к этим высоким должностям. Прежде graven, председательствовавшие на местных пленах, не имели иной функции, кроме созыва свободных людей, поддержания порядка во время заседаний и исполнения решений собрания. Такое положение вещей, по-видимому, не изменилось в принципе; но графы были наделены надзорной властью, распространявшейся даже на отправление правосудия. Капитулярий 803 года выражается довольно ясно на этот счёт: «Дабы графы и их викарии хорошо знали законы, – сказано там, – дабы никакой судья не мог судить несправедливо в их присутствии, ни незаконно изменять закон»[59].

Важные изменения были произведены в судебной организации учреждением эшевенов, scabini или scabinei[60]. Вопрос о том, существовали ли scabini до Карла Великого, является весьма спорным. Г-н Гизо, следуя Савиньи[61], говорит, что до Карла Великого слово scabinus встречается лишь в двух или трёх памятниках, подлинность которых по меньшей мере сомнительна[62]. Этими памятниками являются меровингские дипломы 706 и 752 годов[63], которые Савиньи не колеблясь объявляет подложными. Однако вот два других диплома, в конце которых находится подпись свидетеля, именуемого scauuinus или scavinus. Один относится к 745 году и был впервые опубликован в 1835 г. г-ном Варнкёнигом в немецком издании его истории Фландрии, т. I, приложение, стр. 9-11. Подлинный документ находится в архивах Восточной Фландрии в Генте; он происходит из древнего аббатства Сен-Бертен; там ясно читается, среди прочих подписей, подпись Gumbarii scauuini. Точность копии удостоверена гг. Серрюром, архивистом провинции, и Пармантье, архивистом города Гента. Для полноты доказательства своего открытия г-н Варнкёниг позднее опубликовал в первом томе французского издания своей истории Фландрии факсимиле подлинного диплома, с которого он велел снять копию.

Другой диплом относится к 724 году и также содержит подпись scavinus. Он был опубликован итальянским учёным Брунетти в его Code diplomatique des Toscans.

Правда, против этих двух документов выдвигались возражения: в 1847 году г-н Вайц атаковал как неточную подпись диплома 745 года[64], а г-н Меркель в своих дополнениях к истории римского права в Средние века, т. VII, оспорил в 1851 году подпись диплома Брунетти. Г-н Вайц нашёл в г-не Гераре помощника, последний опубликовал тот же диплом 745 года по копии, сделанной бенедиктинским учёным Домом Де Витом, и в которой упомянутая подпись написана Gunbarii sacerdotis, как она значится в сокращённом изложении того же диплома, опубликованном по древнему картулярию Сен-Бертена. Г-н Пардессус, приводя в своём издании меровингских дипломов[65] три текста этого документа, отдаёт предпочтение тому, что опубликовал г-н Герар. Однако, если этот текст является воспроизведением копии, сделанной Де Витом, его необходимо отвергнуть как неточный: ибо подлинник, хранящийся в провинциальных архивах Гента, и есть сам акт, с которого Де Вит сделал копию. Он владел этим актом вместе с большим количеством других дипломов, которые он увёз из Сен-Бертена, чтобы укрыть их от агентов Французской республики при упразднении аббатства. Весьма вероятно, что Де Вит усомнился в точности слова scauuinis и заменил его словом sacerdotis согласно картулярию Сен-Бертена, который он знал.

Полное соответствие издания г-на Варнкёнига и его факсимиле с подлинным дипломом несомненно; в этом, впрочем, легко убедиться путём сличения обоих документов, как можно убедиться в неточности копии Де Вита и, следовательно, текста, опубликованного г-ном Гераром. Этого было недостаточно, чтобы обратить гг. Вайца и Меркеля, которым факсимиле было отправлено позднее. Что сделали эти господа, чтобы спасти утверждение Савиньи? Они заявили, что документ, хранящийся в Генте, является не подлинным актом дарения 745 года, а копией, изготовленной сто лет спустя и в точности имитирующей этот акт. Равным образом, для диплома 724 года г-н Меркель утверждал, что подпись scavinus была добавлена век или два спустя после составления документа. Подобными аргументами можно оспаривать любые факты, даже наилучше установленные.

Нам представляется, во всяком случае, что диплом 706 года и диплом 745 года являются подлинными. Они доказывают, что уже до Карла Великого существовали чиновники, носившие название scavinus или эшевен; но мы далеки от того, чтобы заключить отсюда, что не Карлу Великому следует приписывать учреждение коллегий эшевенов, этих постоянных судебных корпораций, организованных для замены в каждом паге древних рахимбургов. Причина этого учреждения прекрасно объяснена в капитулярии Людовика Благочестивого 829 года. Там сказано, что викарии и сотники умножали плены из корыстолюбия[66] скорее, чем для отправления правосудия, и что именно дабы помешать им так притеснять народ, Карл Великий запретил созывать на плены лиц, не имевших там дела для разбирательства, кроме семи эшевенов, которые должны были всегда там присутствовать.

Таким образом, обязанность присутствовать на пленах пага стала обузой для свободных людей; это легко понять, поскольку в некоторых частях империи эти плены собирались раз в неделю или по крайней мере каждые две недели[67], и сотники или графы не преминули созывать их, дабы обогащаться за счёт штрафов, налагаемых на тех, кто пренебрегал явкой.

Упразднил ли Карл Великий placita pagi (судебные собрания пага), учредив коллегии эшевенов, или лишь сократил их число до трёх, как это принято считать? Этот вопрос спорен. Бесспорно, что Карл Великий провёл реформы, касающиеся пленов или placita. Уже в начале своего правления[68] он возлагает на жителей пага (pagenses) обязанность присутствовать на двух пленах в год: одном весной, другом осенью. В 802 году он постановляет, что сотники и викарии не могут принуждать свободных людей являться более чем на три плена[69]. Правда, это распоряжение касается только лангобардов; но в нём говорится о трёх пленах в таких выражениях, что их следует считать уже установленными по всей империи. Можно даже спросить, действительно ли Карл Великий ввёл этот порядок вещей или лишь упорядочил обычаи, существовавшие до него[70]. Некоторые авторы полагают, что tria placita (три судебных собрания) существуют с глубокой древности. Г-н Вайц, напротив, рассматривает их как нововведение Карла Великого. Бесспорно, что Людовик Благочестивый настаивал на соблюдении этого правила и что оно сохранялось на протяжении веков в Германии и особенно в Бельгии[71]. Таким образом, оно сосуществовало с учреждением эшевенов, которое бесспорно принадлежит Карлу Великому и было благом для страны. С другой стороны, кажется, что это учреждение не препятствовало свободным людям сохранять право участвовать в отправлении правосудия, когда им было удобно являться на плены. Савиньи собрал множество актов, позволяющих по меньшей мере предположить это[72]. Это также мнение г-на Гизо. Есть основания полагать, исходя из этого, что обычные placita pagi вышли из употребления в том смысле, что свободные люди перестали принимать участие в суждениях эшевенов; но было бы неточно сказать, что они были упразднены; кажется лишь, что обязательные плены были сокращены до трёх.

Другой вопрос, касающийся tria placita, вызвал горячие споры с тех пор, как мы занялись этой работой. Спрашивали, обязаны ли были все свободные люди каждого графства собираться таким образом три раза в год, или эти собрания состояли лишь из жителей каждого округа сотника или викария. Г-н Тудихум (стр. 82-100) привёл некоторые аргументы в пользу этого последнего мнения, уже высказанного Эйхгорном, Гриммом и Бетманном-Хольвегом; но они не кажутся нам способными разрешить вопрос. Г-н Вайц придерживается противоположного взгляда[73]; вот его главные возражения: во-первых, если бы tria placita образовывались по округам сотников, графу пришлось бы почти постоянно заниматься этими собраниями, что недопустимо; во-вторых, существуют правовые акты, в которых самих содержится указание, что они были совершены на плене всего пага целиком. Г-н Вайц приводит, среди прочего, в пример диплом, в котором сказано: Factus est publicus conventus T. comitis et totius comitatus sui («Состоялось публичное собрание графа Т. и всего его графства»)[74]. Существуют также документы, упоминающие место, где заседает mallus (суд) графства. Были даже общие плены для нескольких графств. Г-н Вайц заключает отсюда, что tria placita были собраниями, на которых собирались все жители пага, но что они не всегда происходили в одной и той же местности. Что кажется нам решающим в пользу этого мнения, так это капитулярий Карла Лысого 857 года, гл. 2, где сказано: «Дабы епископы в своих диоцезах, а графы в своих графствах проводили плены, на которых, без всякого изъятия, будут присутствовать все государственные чиновники, вассалы и вообще все жители епископства или графства»[75].

В капитуляриях можно найти множество постановлений, свидетельствующих о заботливости Карла Великого о надлежащей организации судов, если позволительно применять это название к пленам того времени, и об обеспечении правильного отправления правосудия. Г-н Гизо цитирует, среди прочих, капитулярии, предписывающие, чтобы графы не откладывали проведение своих пленов и не сокращали их без должной причины, предаваясь охоте или иным удовольствиям[76]; чтобы никто из них не проводил свои плены, не будучи трезвым и здравомыслящим[77]; чтобы каждый епископ, каждый аббат, каждый граф имел хорошего писца и чтобы писцы не писали неразборчиво[78] и т.д. Карл Великий не ограничился предписанием этих правил и множества других в интересе своих народов; он позаботился об обеспечении их исполнения, что было гораздо труднее. Он достиг этого результата, учредив missi dominici (государевых посланцев), обязанных объезжать графства четыре раза в год, исправлять злоупотребления всякого рода и отчитываться ему о своих действиях[79].

Учреждение missi не было создано одним махом и, так сказать, с наскока[80]. Уже до Карла Великого случалось, что комиссары посылались в ту или иную провинцию со специальной либо общей миссией[81]. В капитулярии 779 года мы видим, что уже тогда Карл прибегал к этому средству управления, которым он впоследствии часто пользовался[82]. В 789 году он поручал своим missi отчитываться ему о том, как управляются королевские бенефиции[83]; в Ахенском капитулярии того же года мы видим других missi, на которых возложено урегулирование церковных дел[84]; встречаются также missi, инспектирующие или организующие армии[85]. Но лишь после своего возвышения в императоры Карл Великий придал институту missi нормальную организацию. Монархия была тогда разделена на крупные округа, каждый из которых охватывал несколько графств и диоцезов. Под названием missaticum обозначали то территориальный округ этих округов, то персонал легации, который должен был в них действовать. Этот персонал состоял из одного или двух графов и епископа или архиепископа; их функции были по существу временными.

Карл Великий дал своим missi dominici очень широкие полномочия[86]. Они были непосредственными представителями императора, уполномоченными принимать присягу на верность его особе[87]. Они имели верховную власть не только над графами и подчинёнными чиновниками, но и над епископами, аббатами и аббатисами; они должны были наводить справки о поведении как частном, так и публичном, о жизни и нравах тех и других; они имели специальную миссию следить за тем, чтобы представители церковной власти жили в добром согласии с представителями гражданской власти[88]; чтобы никто из них не злоупотреблял своим положением ни для угнетения или ограбления церквей, бедных, вдов, сирот или иностранцев[89], ни для тирании над монахами, монахинями или иными церковными лицами[90]. Особенно отправление правосудия было вверено вниманию missi. Если они находили графа, пренебрегшего отправлением правосудия в своём графстве, они могли поселиться у него до тех пор, пока ущерб не был бы возмещён[91]. Они сами выбирали в каждой местности способных и честных эшевенов и сотников или викариев; они записывали их имена, чтобы представить императору[92]. Везде, где они встречали дурных викариев или сотников, они должны были смещать их и назначать других. Если они находили дурного графа, они обязаны были доложить о нём императору[93]. Их расследования должны были распространяться также на advocati (защитников), вице-доминов или сотников епископов, аббатов или аббатис; эти чиновники должны были знать законы; быть друзьями правосудия и мира, свободными от корыстолюбия и обмана[94].

Missi сами проводили плены, где принимали жалобы жителей и отправляли правосудие. Placita missorum (плены посланцев), о которых мы уже говорили применительно к пагу, были своего рода провинциальными государственными собраниями[95]. Епископы, аббаты, графы, сеньоры, заступники церквей, викарии и сотники, все те, одним словом, кто имел долю в управлении, духовном или мирском, были обязаны присутствовать на них лично или через представителей. На этих собраниях рассматривались все дела провинции; там изучалось поведение магистратов и нужды как общественные, так и частные; наказывались преступники. Капитулярий 812 года желал, чтобы эти placita проводились четыре раза в год в четырёх разных местах, дабы все графы могли присутствовать на них последовательно[96]. В отсутствие missi каждый из графов проводил плены в своём графстве; упомянутый капитулярий рекомендует им собираться и проводить общие плены как в общем интересе правосудия, так и для более верного поимки воров[97]. Этот капитулярий ограничивает компетенцию сотников; он оставляет за пленами графов и missi суждения, влекущие за собой смертную казнь, лишение свободы или возврат имущества или сервов[98].

Кажется, Карл Великий питал отвращение к судебным тяжбам, ибо он ничем не пренебрегал, чтобы предотвращать их или быстро завершать. В своём капитулярии 812 года он приказывает, чтобы тяжбы, начатые при его правлении, были разрешены без промедления; что же касается тех, что были начаты до смерти его отца Пипина, он объявляет их утратившими силу, за исключением обращения к его верховной власти[99]. Он также желает, чтобы епископы, аббаты и графы, имеющие между собой споры, представали перед ним, дабы он их примирил[100]. Но что более характерно, так это его ненависть к адвокатам и прокураторам. Он категорически запрещает в своём капитулярии 802 года вести тяжбу по доверенности; он желает, чтобы каждый сам излагал своё дело и лично являлся на плен, если только недуги не препятствуют этому[101].

Инспекция missi распространялась на королевских вассалов, равно как на епископов, аббатов и графов. Известно, что вассалы осуществляли юрисдикцию в своих землях; они тем не менее подлежали надзору missi dominici. Один капитулярий предписывал относительно них, как и относительно графов, что если они не будут отправлять правосудие своим людям, missus и граф могут поселиться у них и жить за их счёт до тех пор, пока правосудие не будет отправлено[102]. В другом капитулярии предусматривается случай, когда воры укрылись бы в доме сеньора, и приказывается местному судье доставить их на плен графства: «Тот, кто пренебрежёт этим, – сказано там, – потеряет свой бенефиций; а если у него нет бенефиция, он заплатит штраф. То же будет и для наших собственных вассалов, которые в таком случае будут лишены своих бенефициев и почётных званий»[103].

В сфере собственно администрации полномочия missi dominici были не менее обширны. Случалось, например, что вассалы и даже графы использовали на улучшение своих собственных владений то, что принадлежало королевским доменам; так что последние оказывались в запустении или заброшены[104]. Даже в некоторых местах бенефициарии продали свои бенефиции в полную собственность другим лицам и употребили вырученные деньги на покупку аллодов[105]. Карл Великий обратил внимание своих missi на злоупотребления этого рода; он приказал им представлять ему точный отчёт о состоянии королевских бенефициев и извещать его о всяком ущербе, растратах или отчуждениях, которые они обнаружат[106]. Он также рекомендовал им разыскивать земли, обложенные королевским чиншем, и следить, чтобы никто не давал убежища беглым фискалинам, ложно объявлявшим себя свободными[107]. Наконец, общие постановления предписывают missi исправлять все злоупотребления, приводить в порядок всё, что они найдут сделанным в нарушение законов или распоряжений императора[108]; возмещать всякую несправедливость; восстанавливать порядок во всём; отчитываться перед императором о своих действиях и даже указывать ему на то, что в законах покажется им противоречащим правосудию и справедливости[109].

Напрасно было бы искать в капитуляриях элементы регулярной финансовой системы; по этому предмету там можно найти лишь небольшое число разрозненных постановлений, предназначенных для пресечения злоупотреблений. Доходы государства не были отделены от доходов императора; все они поступали в казну, учреждённую во дворце в Ахене[110]. Ничто не указывает на существование высшей власти во главе финансового управления. Государственные расходы были невелики; большая часть их шла на содержание и хозяйственные нужды двора. Однако существовали оплачиваемые чиновники, но в небольшом числе.

Что касается общественных повинностей, отмечаются те, которые ложились на религиозные учреждения, епископства и аббатства, среди прочего, обязанность принимать и содержать императора и его многочисленную свиту во время его столь частых путешествий. Графы были обременены теми же повинностями, но они заботились о том, чтобы получать компенсацию от своих подданных или подчинённых, которым налагали сбор, называвшийся adventus regis (появление короля). Другая повинность – это фураж, то есть поставка корма, необходимого для прокорма лошадей в военных походах. Позднее эта повинность была расширена так, чтобы включать даже военный постой. Существовала ещё повинность, называвшаяся parafridi, или paraveredi, и заключавшаяся в поставке лошадей для перевозки войск и свиты короля. Все эти повинности могли быть востребованы, в определённых пределах, графами при их инспекционных объездах, равно как и missi dominici. Капитулярий Людовика Благочестивого подробно определяет, что могли требовать missi[111]. Послы иностранных держав также имели право на бесплатный постой, содержание и перевозку.

Основными источниками доходов были, во-первых, дань, уплачиваемая вассальными князьями, даже некоторыми иностранными народами[112], и затем ежегодные дары свободных людей. Этот род сборов сохранялся при Людовике Благочестивом и даже стал регулярным налогом, которым были обложены церкви. В памятниках каролингского права также упоминается stiora[113], census regalis, своего рода дань, выплачиваемая королю. Г-н Вайц полагает, что речь идёт о повинностях, основанных на титулах частного права; он не верит в существование общей системы прямых налогов, но лишь, в некоторых областях, местных сборов, основанных на древних обычаях[114]. К числу средств обогащения казны следует также отнести конфискации, которые иногда осуществлялись без достаточных правовых оснований. Впрочем, королевские домены были значительны, и Карл Великий, кроме того, считал, что может распоряжаться по своему усмотрению церковным имуществом. Вот почему при разделах империи епископства и монастыри так часто фигурируют в долях, отводимых совладельцам. Церковь не переставала требовать свободной собственности на свои владения; но короли, напротив, утверждали, что им нужны доходы Церкви для поддержания Государства[115].

Однако Карл Великий никогда не забывал, что прежде чем быть императором, он был патрицием и, как таковой, обязательным защитником Церкви и её главы. Можно сказать о нём, что он организовал церковное общество в том смысле, что укрепил и усилил иерархию и сделал Церковь неотъемлемой частью империи[116]. Мы уже видели, что в римской Галлии во главе духовенства каждой провинции стоял архиепископ-митрополит, власть которого распространялась на все диоцезы провинции. Но этот институт претерпел немало неудач: атакованный епископами, которые не желали иметь столь непосредственного начальника, он был, так сказать, оставлен папами из-за честолюбия некоторых митрополитов, которые, пользуясь событиями, стремились возвыситься до патриархов и основать национальные Церкви[117]. Не в силах противостоять этой двойной причине упадка, он опустился так низко, что можно было подумать, будто он более не существует. Карл Великий восстановил власть митрополитов; он формально приказал, чтобы епископы-суффраганы были им подчинены[118]; более того, он обобщил институт и распространил его на части своих владений, где он был ещё неизвестен. Вскоре в империи франков насчитывалось двадцать четыре митрополии, а именно: Рим, Равенна, Милан, Фрежюс, Градо, Кёльн, Майнц, Зальцбург, Трир, Санс, Безансон, Лион, Руан, Реймс, Арль, Вьенн, Мутье-ан-Тарантез, Амбрён, Бордо, Тур, Бурж, Ош, Нарбонна и Экс[119].

Не только епископы были подчинены власти своих митрополитов, но те же обязанности подчинения были соответственно возложены на все ступени священнической иерархии. Император пожелал, во-первых, чтобы новые епископы были поставлены везде, где их недоставало[120], и чтобы низшее духовенство, подчинённое их руководству, было укомплектовано[121]; затем он приказал, чтобы епископы имели верховную власть над аббатами и монахами[122], равно как над священниками (presbyteri) и клириками, их подчинёнными[123]. Каждый из них должен был объезжать свой диоцез по крайней мере раз в год[124] и следить за тем, чтобы монахи и монахини жили согласно уставу, чтобы аббатисы проживали в своих монастырях[125], чтобы слуги Божьи не предавались удовольствию охоты[126] и т.д. Карл Великий особо занимался реформой нравов духовенства и восстановлением дисциплины. Своим капитулярием 769 года он запретил епископам и священникам носить оружие. Однако, по-видимому, духовные лица оставались привязаны к военной службе из страха, что их бенефиции будут отданы светским воинам. Но на собрании, состоявшемся в Вормсе в 803 году, сами эти воины пожелали успокоить их на этот счёт; они обратились к королю с прошением, в котором говорилось: «Мы просим, чтобы епископы впредь были освобождены от обязанности идти на войну. Когда мы выступим с вами против врага, пусть они остаются в своих диоцезах, занятые своим святым служением… Они помогут нам более своими молитвами, чем мечом, воздевая руки к небу, по примеру Моисея. Мы не желаем позволять им приходить с нами, и просим того же относительно прочих священников… Мы вносим это прошение не с намерением воспользоваться церковным имуществом. Мы заявляем, что не хотим ни присваивать его, ни допускать, чтобы его присваивали»[127]. Именно это прошение дало повод для капитулярия 803 года, где формально приказывается, чтобы ни один священник не ходил в армию, за исключением тех, которые необходимы для служения мессы и оказания воинам духовной помощи[128]. Управление мирскими делами Церкви централизовалось, как и в графствах, посредством missi dominici, которые повсюду представляли императора и давали чувствовать его власть даже в самых отдалённых уголках империи.

После краткого описания всех колёс этой великой административной машины нам остаётся обратить внимание наших читателей на центральный пункт, то есть на собственно правительство. Мы, естественно, воспользуемся столь известным описанием Адаларда, или скорее изложением, оставленным нам знаменитым Гинкмаром, архиепископом Реймсским[129]. Центральное правительство состояло из императора, его тайного совета и общих собраний, называвшихся placita generalia или generales conventus. Эти собрания созывались лишь дважды в год, весной и осенью[130]; но тайный совет был постоянным. Он делился на две секции: одна, председательствуемая апокрисиарием или королевским капелланом, занималась исключительно церковными делами; другая, председательствуемая пфальцграфом (comes palatii), рассматривала гражданские дела (contentiones legales). Плен осеннего сезона состоял лишь из советников короны и сеньоров (seniores), то есть наиболее значительных лиц империи[131]. Это было второе собрание в году, но первое в порядке дел, ибо это собрание было в некотором роде подготовительным для большого собрания в мае. Император получал там общие дары королевства; начинали рассматривать дела следующего года, если среди них были такие, которыми следовало заняться заранее. Missi являлись отчитываться перед императором как о том, что они сделали от его имени, так и о том, что они видели и наблюдали. Король спрашивал у каждого, что тот должен был доложить ему, сообщить ему относительно части королевства, которую он посетил[132].

Собрание в мае, которое часто происходило в июне, июле и даже в августе, состояло из тех же элементов и, кроме того, из народного элемента, который Гинкмар обозначает именем minores. Рапсэ полагает, что minores были нотаблями или эшевенами городов и округов, которых графы и правители должны были приводить с собой на общее собрание[133]. Это мнение основывается особенно на капитулярии Людовика Благочестивого 819 года, который устанавливает в двенадцать на графство количество эшевенов, которые должны сопровождать графа[134]. Цель созыва этих нотаблей состояла, по мнению Рапсэ, в получении от них сведений о местных ресурсах и нуждах, в принятии их мнений и в том, чтобы заставить их присутствовать при совещаниях собрания, дабы они, в свою очередь, могли убедить своих сограждан в полезности или необходимости принятых мер[135].

Общие заседания предварялись совещаниями в комитете, состоявшем из самых видных лиц. Собрание делилось на несколько секций: сначала были две главные палаты, палата епископов и аббатов и палата графов и князей; в одной рассматривались дела Церкви, в другой – мирские дела; обе палаты объединялись, когда речь шла о смешанных делах. Остальные присутствующие, то есть множество minores, собирались в различных помещениях. Из объяснений Гинкмара довольно ясно следует, что только первые две палаты имели право и обязанность[136] обсуждать предложения правительства. На их рассмотрение и обсуждение представлялись статьи законов, именуемые capitula; они обсуждали их один, два или самое большее три дня, в зависимости от важности предмета; результат затем сообщался императору, который принимал решение. Что касается minores, они действовали лишь путём влияния и посредством сведений, которые они имели возможность давать seniores.

Г-н Гизо попытался приуменьшить значение этого института, дав части письма Гинкмара перевод, более или менее соответствующий его системе. Конечно, способ совещания, практиковавшийся тогда, не был способом современных собраний; но тем не менее верно, что в общих пленах времён Карла Великого решались дела всего королевства; что ни одно событие, если только не настоятельная или всеобщая необходимость, не могло изменить того, что было постановлено[137]. Рапсэ справедливо замечает, что если бы вмешательство пленов не было необходимо во всех делах, затрагивавших Церковь и Государство, старейший, учёнейший, ближайший советник короля, Гинкмар, консультируемый Людовиком Заикой, не отказался бы предвосхитить своим советом мнение общего собрания[138].

Действительно, капитулярии, названные так из-за их разделения на capitula, состоят не исключительно из декретов или ордонансов; в них находят самые разнообразные постановления; но отсюда вовсе не следует, что те капитулярии, которые носят характер закона, исходят от автократической власти императора; это акты, торжественно одобренные и принятые общими пленами. Некоторые содержат прямое упоминание об этом общественном согласии. Таким образом, общие собрания, именуемые placita, не были столь незначительными, как, кажется, полагает г-н Гизо. Их история имеет для нашей страны особенно огромный интерес: ибо в ней находят источник Генеральных Штатов, а следовательно, и наших современных парламентских институтов.

За время правления Карла Великого состоялось тридцать пять общих собраний, вот их перечень:

1. В 770, в Вормсе;

2. В 771, в Валансьене;

3. В 772, в Вормсе;

4. В 773, в Женеве;

5. В 775, в Дюрене;

6. В 776, в Вормсе;

7. В 777, в Падерборне;

8. В 779, в Дюрене;

9. В 780, в Эресбурге;

10. В 781, в Вормсе;

11. В 782, у истоков Липпе;

12. В 785, в Падерборне;

13. В 786, в Вормсе;

14. В 787, снова в Вормсе;

15. В 788, в Ингельхайме;

16. В 789, в Ахене;

17. В 790, в Вормсе;

18. В 792, в Регенсбурге;

19. В 793, снова в Регенсбурге;

20. В 794, во Франкфурте;

21. В 795, в Куффенштейне;

22. В 797, в Ахене;

23. В 799, в Липпенхайме;

24. В 800, в Майнце;

25. В 803, снова в Майнце;

26. В 804, у истоков Липпе;

27. В 805, в Тионвиле;

28. В 806, в Неймегене;

29. В 807, в Кобленце;

30. В 809, в Ахене;

31. В 810, в Фердене;

32. В 811, снова в Фердене;

33. В 812, в Булони;

34. В том же году, в Ахене;

35. В 813, в Ахене.

§ 5. ЦИВИЛИЗАЦИЯ; ПРОГРЕСС.

«Действия Карла Великого в пользу нравственной цивилизации, – говорит г-н Гизо, – не образуют никакого целого, не проявляются ни в какой систематической форме; это действия обособленные, разрозненные, то основание некоторых школ, то некоторые меры, принятые для усовершенствования церковных служб и прогресса зависящей от них науки; в иных местах – общие рекомендации для обучения клириков и мирян; чаще всего – заботливая защита выдающихся людей, особенная забота окружать себя ими»[139].

Эта оценка кажется нам мало благоприятной и ниже истины. Карл Великий старался поднять уровень учёности в части своей империи, древнее цивилизованной, и породить вкус к ней в части, ещё недавно варварской. Это не меньшая его заслуга в признательности народов. Его усилия по восстановлению словесности и возобновлению публичных школ тем более удивительны, что, далёкий от праздной жизни, его деятельность была чрезвычайна, его перемещения постоянны. Именно ведя войну, он занимался тем, что кажется принадлежностью мира. Эта страсть к свободным искусствам, кажется, была наследственной у Каролингов: ибо уже Пипин начал составлять библиотеку; это следует из письма, адресованного этому государю папой Павлом I в 758 году[140]. Эта библиотека, без сомнения, была значительно пополнена Карлом Великим, ибо мы видим в его завещании, что он собрал большое количество книг[141]. Хотя он и разрешил их продажу, вероятно, это собрание не было полностью рассеяно после его смерти[142], поскольку ещё в конце IX века существовала дворцовая библиотека, раздел которой между своим сыном, аббатством Сен-Дени и аббатством Сент-Мари де Компьень приказал Карл Лысый[143].

Согласно монаху из Ангулема, написавшему жизнь Карла Великого[144], особенно после своего третьего путешествия в Рим в 787 году король активно занялся народным просвещением. Он привёз из Италии учителей грамматики и счёта и поручил им распространять в Галлии блага обучения. С этого времени и датируется его столь известное письмо к Баугульфу, аббату Фульды. Г-н Гизо дал перевод[145], который, без сомнения, здесь будет благосклонно принят.

«Да будет ведомо твоему угодному Богу благочестию, что, по совещании с нашими верными, мы сочли полезным, чтобы в епископствах и монастырях, вверенных, по благоволению Христову, нашему правлению, заботились не только о том, чтобы жить регулярно и согласно нашей святой религии, но и о том, чтобы обучать науке письмен тех, кто с Божьей помощью может учиться, сообразно способностям каждого… Ибо, хотя лучше делать добро, чем знать, необходимо знать прежде, чем делать… Итак, многие монастыри в последние годы присылали нам писания, в которых возвещалось, что братья молятся за нас в священных службах и своих благочестивых молениях, мы заметили, что в большинстве этих писаний чувства были хороши, а слова грубо невежественны: ибо то, что благочестивое усердие внушало внутри, язык неумелый, которому пренебрегли дать обучение, не мог выразить без ошибки. Мы с тех пор начали опасаться, что, подобно тому как было мало умения писать, так же и понимание Священных Писаний было много меньше, чем должно быть… Мы увещеваем вас не только не пренебрегать изучением письмен, но трудиться с сердцем смиренным и угодным Богу, чтобы быть в состоянии легко и верно проникать в таинства Священных Писаний. Ибо достоверно, что, как есть в Священных Писаниях аллегории, фигуры и иные подобные вещи, тот поймёт их легче и в их истинном духовном смысле, кто будет хорошо обучен науке письмен. Пусть же изберут для этого дела людей, имеющих волю и возможность учиться и искусство обучать других… Не премини, если желаешь снискать наше благоволение, отослать экземпляр этого письма всем епископам-суффраганам и всем монастырям»[146].

Этот документ, по-видимому, является одним из королевских циркуляров, называвшихся Epistolæ generales и адресовавшихся митрополитам, епископам и аббатам. «Он не остался пустой рекомендацией, – говорит г-н Гизо; – он имел результатом возобновление учёности в епископских городах и больших монастырях». С этого времени ведут своё происхождение большинство школ, которые вскоре приобрели большую известность и из которых вышли наиболее выдающиеся люди следующего века. Действительно, Карл Великий основал для молодёжи школы, которые могут считаться источником наших начальных и средних учебных заведений, несмотря на различия, естественно вытекающие из того, что времена и нравы не одинаковы. Своим капитулярием 789 года он побуждает епископов учреждать два рода школ: одни для обучения детей чтению и письму, другие – для обучения арифметике, грамматике, нотам, пению и псалмам[147].

Эти предписания исполнялись с большим или меньшим усердием и пониманием. Почти повсюду они имели действие лишь относительно литературного образования клириков. Однако у нас есть документ той эпохи, учреждающий публичные школы не только для городского населения, но и для сельского: это капитулярий Теодульфа, епископа Орлеанского, об обязанностях священников. Там читается, среди прочих статей, следующая: «Дабы священники содержали школы в посёлках и в сельской местности; и если кто-либо из верных желает доверить им своих малых детей для изучения письмен, дабы они не отказывались принимать их и обучать, но, напротив, учили бы их с совершенной любовью, помня, что было написано: „Мудрые будут сиять, как светила на тверди, и обратившие многих к правде – как звёзды, вовеки, навсегда“ (Дан. 12:3). И дабы, обучая детей, они не требовали за это никакой платы и не брали ничего, кроме того, что родители предложат им добровольно и по расположению»[148].

Г-н Гизо также говорит о Смарагде, аббате Сен-Миэля в диоцезе Вердена. Этот прелат, который в 809 году был занят различными переговорами с Римом, особенно заботился о школах своего диоцеза и, в школах, об обучении грамматике. Излагая и обсуждая предписания Доната, грамматика IV века, бывшего наставником святого Иеронима, он написал латинскую грамматику, знаменитую в своё время и от которой сохранилось несколько рукописей[149]. Наконец, у нас есть письмо Лейдрада, библиотекаря Карла Великого и одного из его missi, назначенного архиепископом Лиона в 798 году. Это письмо, перевод которого дал г-н Гизо, показывает его постоянно занятым распространением вкуса к словесности и искусствам: «У меня есть школы певчих, – говорит он, – из которых некоторые уже достаточно обучены, чтобы могли обучать других. Кроме того, у меня есть школы чтения и т.д.» Несколько церквей и аббатств стали знамениты своими школами. Таковы были во Франции: Фонтенэль, Ферьер, Корби, Сен-Дени, Сен-Жермен, Сен-Бенуа-сюр-Луар; в Бельгии: Сен-Аманд, Сен-Бертен, Льеж[150], Прюм, Лобб; в Нидерландах: Утрехт; в Германии: Фульда и Санкт-Галлен; в Италии: Монтекассино. Были также латинские и греческие школы в Оснабрюке[151].

Карл Великий, обладавший гением организации, захотел создать центр науки, как он создал административный центр империи[152]. Он призвал ко двору учёных из всех стран. Он выписал из Англии Алкуина, который был саксонского происхождения; из Италии – Теодульфа, которого считают рождённым лангобардом, и Хильдуина, одного из самых учёных людей своей эпохи. Он нашёл в Зальцбурге того самого Лейдрада, о котором мы только что говорили и который родился в Норике, на границе Италии и Германии. Он отыскал в Павии знаменитого грамматика Петра Пизанского, который давал ему уроки[153]. «Диакон Пётр Пизанский, бывший тогда в старости, – говорит Эйнхард, – давал ему уроки грамматики. Учителем в других науках у него был другой диакон, Альбин по прозвищу Алкуин, рождённый в Британии и саксонского происхождения, учёнейший человек своего времени. Король посвятил много времени и труда на изучение с ним риторики, диалектики и особенно астрономии. Он изучил счисление и прилагал все старания изучать течение светил со столь же большим вниманием, как и проницательностью. Он также пытался писать, и у него всегда под изголовьем постели лежали листы и таблички, чтобы приучать руку выводить буквы, когда у него было время. Но он мало преуспел в этой работе, которая уже не соответствовала его возрасту и которую он начал слишком поздно»[154].

Это место у Эйнхарда дало повод к многочисленным комментариям; много спорили о том, умел ли Карл Великий писать или нет. Г-н Тёле делает на этот счёт весьма справедливое замечание: из самих выражений текста, кажется, следует, что Карл Великий умел писать; но вероятно, что он не смог достичь той твёрдости, той изящности письма, в употреблении в его время и от которой у нас ещё сегодня есть многочисленные образцы[155]. Действительно, нельзя разумно предположить, что при столь выраженных литературных вкусах Карл Великий не умел бы писать. Правда, как замечает Гайяр, в его латинских письмах не обходится без солецизмов; но когда он хотел постараться, его стиль был столь же правилен в стихах, как и в прозе. У нас есть тому неоспоримые доказательства, в частности, в эпитафии, которую он сочинил для папы Адриана[156].

В портрете, оставленном нам Эйнхардом, Карл Великий представлен как один из наиболее образованных людей своего века: «Одарённый обильным и неисчерпаемым красноречием, – говорит он, – он выражал ясно всё, что хотел сказать. Не довольствуясь знанием своего родного языка, он также прилагался к изучению других наречий и особенно латыни, которую выучил достаточно хорошо, чтобы говорить на ней как на своём собственном языке. Что касается греческого, он понимал его лучше, чем произносил. В целом, он говорил с такой лёгкостью, что даже казался немного болтливым. Страстный к свободным искусствам, он всегда питал великое почтение и осыпал всякого рода почестями тех, кто их преподавал…»

Учёные, которых он выписал из-за границы, действительно были осыпаны почестями и богатствами. Теодульф получил во владение епископство Орлеанское и аббатство Флёри или Сен-Бенуа-сюр-Луар; Лейдрад, помимо епископства Лионского, имел ещё и другие бенефиции; Хильдуин владел одновременно аббатством Сен-Дени, аббатством Сен-Жермен-де-Пре и аббатством Сен-Медард в Суассоне; Алкуин объединял аббатства Ферьер, Сен-Лу в Труа, Сен-Жосс-сюр-Мер и Сен-Мартен в Туре; его упрекали за то, что у него было двадцать тысяч сервов на землях своих бенефициев. Два монастыря в Генте были даны Эйнхарду[157], который уже владел церковью Сен-Серва в Маастрихте. Письмо этого аббата, адресованное священнику Лиутхарду и вице-домину Эремберту, показывает нам, что этот род владения был не только почётным, но и приносил весьма реальные преимущества: «Знайте, – сказано там, – что мы поручили священнику Виллибальду, которого считаем одним из наших верных, получить с наших людей, как монастыря Сен-Бавона, так и Бланденского, чинш, который нам причитается. Мы направляем его к вам, дабы вы помогли ему собрать этот чинш полностью и доброй монетой; и после того как он его получит, дабы вы ещё помогли ему доставить нам вырученное»[158].

Ко всем этим славным именам вскоре присоединились имена учеников, взращённых этими великими наставниками. Знаменитый Гинкмар, архиепископ Реймсский, был учеником Хильдуина; Агобард, архиепископ Лионский, и Рабан, архиепископ Майнцский, основавший знаменитую школу в Фульде, были учениками Алкуина; Эйнхард считается учеником самого Карла Великого[159]. То же можно сказать о двух Амалариях, из которых один стал архиепископом Трира, другой был священником церкви в Меце, аббатом и хорепископом.

Из этого собрания выдающихся людей император образовал своего рода академию, в которой он занял место как рядовой член: каждый из академиков получил литературное имя, соответствующее его специальности. Карл Великий звался Давидом; Эйнхард – Каллиопий; Ангильберт, аббат Сен-Рикье в Понтьё, женатый на одной из дочерей императора, взял имя Гомер; Рикульф, архиепископ Майнцский, основавший аббатство Сен-Альбан, носил имя Паллиат. Алкуин звался Альбином; Адалард, аббат Корби, потомок Карла Мартелла, именовался Августином; Теодульф был Пиндаром. Это славное общество занималось главным образом углублённым изучением грамматики и восстановлением орфографии; оно также предавалось эрудиционным изысканиям и культивировало риторику, поэзию, арифметику и астрономию.

Наряду с этой Академией, быть может, в её же недрах, возникла школа высшего образования, которая была названа дворцовой школой и послужила образцом для всех прочих. Алкуин был главным основателем этой школы[160]; его лекции посещались высочайшими особами двора и самим императором. Вот, согласно г-ну Гизо, список его обычных слушателей:

1) Карл Великий;

2) Карл, сын Карла Великого;

3) Пипин, сын Карла Великого;

4) Людовик, сын Карла Великого;

5) Адалард, обычный советник императора;

6) Ангильберт, обычный советник императора;

7) Флавий Дамет, обычный советник императора;

8) Эйнхард, обычный советник императора;

9) Рикульф, архиепископ Майнцский;

10) Ригбод, архиепископ Трирский;

11) Гизела, сестра Карла Великого;

12) Гизела, дочь Карла Великого;

13) Риктруда, монахиня Шельского монастыря;

14) Гундрада, сестра Адаларда.

Медицина имела своё место в этом высшем образовании; здание, называемое Гиппократовыми чертогами (Hippocratica tecta), было посвящено во дворце изучению этой науки. Капитулярий 805 года настоятельно рекомендует преподавать её в монастырях[161]. У Карла Великого при дворе были искуснейшие врачи его времени; однако он мало пользовался ими для самого себя и не любил их: «Здоровье его было постоянно хорошим, – говорит Эйнхард, – кроме четырёх лет, предшествовавших его смерти. У него были тогда частые приступы лихорадки; он даже начал хромать на одну ногу. В это время страданий он лечил себя скорее по своему усмотрению, чем по советам врачей, которые стали ему почти ненавистны, потому что запрещали ему жаркое, к которому он привык, принуждая есть только варёное мясо»[162]. Известно, что в своей последней болезни он упорно отказывался от врачебной помощи: «Его охватила, – говорит Эйнхард, – сильная лихорадка, которая заставила его лечь в постель. Немедленно прибегнув к средству, которое он обычно применял для борьбы с лихорадкой, он воздержался от всякой пищи, будучи убеждён, что эта диета достаточна, чтобы прогнать или по крайней мере смягчить болезнь; но к лихорадке присоединилась боль в боку, которую греки называют плевритом. Тем не менее он упорствовал в воздержании, поддерживая тело лишь питьём, принимаемым через долгие промежутки»[163].

Если Карл Великий мало доверял медицинскому искусству, то есть другое искусство, которое нашло в нём просвещённого покровителя: это музыка. Эйнхард сообщает, что он ввёл большие улучшения в чтения и псалмопение; что сам он был в этом весьма искусен, хотя никогда не читал публично и пел лишь вполголоса и вместе с остальными присутствующими[164]. Он выписал из Рима двух учителей пения; одного оставил для своей капеллы, а другого поручил основать школу в Меце, откуда вышли ученики и учителя для всех церквей королевства[165]. Некоторые капитулярии свидетельствуют о важности, которую он придавал этому элементу цивилизации. В капитулярии 805 года он формально приказывает, чтобы певчие набирались из Мецкой школы[166]. Карлу Великому также принадлежит введение органа, уже известного при Пипине, но усовершенствованного и распространённого волей его преемника[167].

По правде говоря, все занятия были главным образом направлены к религии; учили грамматике, чтобы лучше понимать Священное Писание, музыку – чтобы лучше петь в церкви. Сам Алкуин, знаменитый Алкуин, упрекал архиепископа Трирского за то, что тот предпочитает «Энеиду» четырём евангелистам; он опасался, что чтение великих поэтов древности заставит потерять со стороны нравов и религии больше, чем можно было бы приобрести со стороны вкуса. Но это отвращение высоких сановников Церкви к поощрению развития литературных занятий лишь добавляет заслуг просвещённому государю, который принял решение защищать их. Впрочем, Карл Великий был вынужден брать науку там, где она находилась. С конца VI века в Галлии больше не было светских школ; лишь церковные школы пережили падение империи. Традиция древних занятий была исключительно в руках духовенства. Именно в Риме и в провинциях юга, где Церковь была всемогуща, школы лучше всего сохранили эту традицию. Да и не следует упускать из виду, что в мысли Карла Великого идея религии была неотделима от идеи цивилизации. Христианство для него было не только целью; оно было также средством цивилизовать и нравственно усовершенствовать варварские народы. Так, как уже заметил г-н Гизо, Карл Великий широко пользовался духовными лицами; они были его главным средством управления.

Доказательством же того, что он повиновался собственному импульсу и отнюдь не влиянию Церкви, служат его усилия по установлению правил тюдского или тевтонского языка, несмотря на антипатию галло-римских епископов к этому наречию, которого они не понимали. Он сам составил грамматику, которая впоследствии была переработана и исправлена бенедиктинцем из аббатства Вайсенбург по имени Отфрид, учеником Рабана Мавра. Он дал тюдские названия двенадцати месяцам года: январь, зимний месяц, был назван Wintarmanoth; февраль, месяц грязи, – Hornungmanoth; март, месяц весны, – Lentzinmanoth; апрель, пасхальный месяц, – Ostarmanoth; май, месяц наслаждений, – Winnemanoth; июнь, месяц расчисток, – Brachmanoth; июль, месяц сенокоса, – Heuvimanoth; август, месяц жатвы, – Aranmanoth; сентябрь, месяц ветров, – Witumanoth; октябрь, месяц сбора винограда, – Windumemanoth; ноябрь, осенний месяц, – Herbitsmanoth; декабрь, святой месяц, – Heilagmanoth.

Он также занимался наименованиями ветров на тюдском языке: разделив горизонт на двенадцать частей, он различал ветра следующими названиями: восточный, Ostroniwint; восточно-южный, Ostsundroni; юго-восточный, Sundostroni; южный, Sundroni; юго-западный, Sundwestroni; западно-южный, Westsundroni; западный, Westroni; западно-северный, Westnordroni; северо-западный, Nordwestroni; северный, Nordroni; северо-восточный, Nordostroni; восточно-северный, Ostnordroni.

Он хотел усовершенствовать свой родной язык, чтобы договоры и законы были понятны германцам. Ничто не казалось ему более нелепым, чем составлять на учёном или иностранном языке законы, созданные главным образом для народа. Чтобы развить вкус к тевтонскому языку, он велел записать древние поэмы германцев, в которых воспевались войны и славные деяния их князей[168].

Заботы Карла Великого не ограничивались умственным развитием его народов; он также дал сильный импульс материальному, сельскохозяйственному, промышленному и даже торговому прогрессу. Его вкус к искусствам не был чужд этому движению; он проявился в постройке великолепной церкви в Ахене, украшенной золотом и серебром, канделябрами, решётками и дверями из бронзы и для которой Карл Великий велел привезти мраморы из Рима и Равенны. Культовые здания были предметом его особой заботы на всём протяжении его владений и вплоть до самого Рима: он желал, чтобы церковь Святого Петра превосходила все прочие церкви убранством и богатством. Он также велел построить дворец в Ахене и содействовал возведению двух других дворцов, первого неподалёку от Майнца во владении Ингельхайм, другого – в Неймегене на Ваале. Он построил мост через Рейн напротив Майнца; но пожар уничтожил его за год до его смерти. У него не хватило времени, говорит Эйнхард, чтобы исправить это бедствие; однако он помышлял об этом и хотел употребить камень вместо дерева при этой новой постройке[169]. Содержание общественных сооружений, таких как мосты, дороги, лежало на обязанности графов; но когда речь шла о новой постройке, все богатые лица области, герцоги, графы, епископы, аббаты, должны были вносить свою долю в этот расход. Карл Великий желал, чтобы рабочие были хорошо накормлены, хорошо одеты, хорошо оплачены и чтобы им в изобилии доставлялось всё необходимое для их работы[170].

Самым замечательным из предпринятых им общественных работ был канал, который должен был соединить Рейн с Дунаем и Балтику с Чёрным морем[171]. Владыка земель, простиравшихся от Бельгии до Венгрии, он желал, чтобы можно было плавать по Рейну, Майну и Дунаю от Океана до Константинополя. Он сам осмотрел местность, велел промерить реки, и когда убедился в возможности предприятия, велел взяться за него с рвением. Эйнхард сообщает, что он тогда отправился на место со всем своим двором, собрал там множество рабочих и посвятил всю осеннюю пору наблюдению за работами[172]. К сожалению, средства исполнения не соответствовали обширному замыслу короля; предприятие было остановлено встречей болота у истоков Рецата близ Деттенхайма. Ещё сегодня видны некоторые следы этого канала, который представляет собой лишь ров, и память о котором сохраняется в названии, данном местечку Грабен.

Карл Великий также велел построить корабли для отражения нападений норманнов; он устроил станции, дозоры, маяки на всех портах, всех устьях рек. Многочисленные капитулярии также свидетельствуют о его заботливости относительно содержания дорог, постройки мостов, шлюзов, дамб[173]. Интересы торговли не были чужды этим распоряжениям: он принял несколько мер для обеспечения гостеприимства путешественникам вообще; он особо защищал купцов, отправлявшихся на ярмарки, не исключая иудеев. Это характерная черта этого превосходного ума. Карл Великий предоставил израильтянам покровительство, которым пользовались все иностранные купцы. Он лишь запретил им иметь христиан-сервов и предписал им при браках соблюдение степеней родства, запрещающих такой союз. В остальном он оставил им свободу торговли. Его терпимость по отношению к ним простиралась так далеко, что в Нарбонне был иудей, входивший в состав магистрата. Сам Карл Великий приставил иудея по имени Исаак к посольству, отправленному к халифу Гаруну аль-Рашиду, и поручил ему специально часть переговоров[174].

Капефиг, описывая в своём живописном стиле торговое движение при Карле Великом, выражается так: «Обмены и закупки товаров происходили на ярмарках, ландях и рынках, разрешённых и указанных хартиями. Поскольку дороги были небезопасны, купцы приходили караванами. Некоторые из этих рынков и ландей вокруг соборов, куда приходили снабжаться знатные люди, монастыри и народ, стали знамениты; там выставлялись товары, драгоценные украшения; там видели собравшихся под своими шатрами саксонских, лангобардских, бретонских, греческих, сарацинских и особенно иудейских купцов под защитой святого покровителя места и аббатского посоха. Все товары были свободны от налогов, кроме подати монастырю, который предоставлял место. Несколько дипломов Карла Великого разрешают эти рынки; согласно древним обычаям, там продавали всё, даже серва, купленного в Саксонии или Бретани и постриженного как служителей Божьих в монастырях… Перевозка товаров осуществлялась по рекам, по тропам или дорогам, следы которых ещё остаются. Римляне пересекли Галлию тысячью мощёных дорог, полезными памятниками своего величия; по этим путям товары доставлялись на ярмарки и рынки; в течение пути они были освобождены от мостовой, таможенных пошлин и множества других сборов, которые обычай установил в пользу графа или епископа»[174].

Как важную меру с торговой точки зрения можно рассматривать улучшение монетной системы[175]. Капитулярий, который считают относящимся к 744 году, сообщает нам, что уже тогда стало необходимым принимать меры пресечения для предотвращения подделки монеты[176]. Карл Великий сделал больше, чем карать это преступление; он предотвратил его совершение своими капитуляриями 805 и 808 годов, приказывающими, чтобы монета чеканилась лишь во дворце императора, и особенно умножив разменную монету и заменив старые золотые су, которые, должно быть, были изношены и обрезаны всяческими способами, на новые серебряные су и денарии. Золотой су по Салическому закону равнялся сорока денариям, новый серебряный су стоил лишь двенадцать денариев. Однако стоимость первого была сохранена для выплаты композиций; капитулярий 803 года говорит ясными словами: «Всё, что причитается королю, платится в целом су в двенадцать денариев, за исключением freda по Салическому закону, которая платится су по другим композициям кодекса»[177].

Денарий был маленькой серебряной монетой, стоимость которой, по-видимому, варьировалась. Согласно Давуду-Оглу, новый каролингский денарий стоил на одну шестую больше, чем старый. Он равнялся одной мере овса, половине меры ячменя, трети меры ржи, четверти меры пшеницы, двенати пшеничным хлебам весом каждый в два фунта, двадцати ячменным хлебам, двадцати пяти овсяным хлебам[178]. Тем же капитулярием Карл Великий приказывает: «Дабы эти новые денарии имели хождение во всех местах, во всех городах, на всех рынках, и дабы никто не отказывался их принимать. Если эти монеты от нашего имени, говорит он, если они из доброго серебра и правильного веса, тот, кто откажется от них при продаже или покупке, заплатит пятнадцать су в королевскую казну, если это свободный человек. Если это серв и он ведёт торговлю на свой собственный счёт, он будет высечен на публичном месте. Если он действует по поручению своего господина и отказ от монеты происходит с его ведома, господин заплатит пятнадцать су»[179].

Карл Великий, по-видимому, также ввёл новую систему мер. Основанием для такого мнения служат эти слова Франкфуртского капитулярия: modium publicum et noviter statutum (общественная и недавно установленная мера)[180]. По крайней мере несомненно, что проверка весов и мер была постоянным предметом его забот. В своём Ахенском капитулярии 789 года он рекомендует, чтобы меры и весы были равны и справедливы в городах, как и в монастырях, как для дачи, так и для приёма[181]. Этот приказ повторяется в главе VIII капитулярия 803 года, в главе XIX капитулярия 806 года и в главе XIII капитулярия 813 года[182]. Кажется, следует из одного места капитулярия de villis, что император хранил в своём дворце эталоны различных мер, находящихся в употреблении, и велел хранить их экземпляры в каждой из своих вилл; ибо в главе IX этого капитулярия сказано: «Мы желаем, чтобы каждый судья, в месте, где он отправляет правосудие, имел меры для сыпучих тел и жидкостей, так же как мы имеем их в нашем собственном дворце»[183].

Мы не будем далее продолжать изложение этих подробностей, сколь интересными они ни могли бы быть. Когда охватываешь совокупность деяний Карла Великого, политических, административных или законодательных, следует признать, что он намного опередил свой век. Он понял то, что немецкие авторы называют идеей государства, Staatstidee, то есть высшую цель социального порядка и правительства, проблему, подлежащую решению людьми, облечёнными великой публичной властью. Нельзя слишком восхищаться контрастом, который представляет эта эпоха по сравнению с меровингскими временами, эпоха, когда под импульсом Карла Великого интеллектуальная деятельность была столь велика. История с V по VIII век, говорит г-н Гизо, это история постоянного, всеобщего упадка. В человеке индивидуальном, как и в обществе, в мире религиозном, как и в мире гражданском, всюду видишь, как всё более и более распространяются анархия и бессилие: видишь, как все вещи истощаются и распадаются. Но, начиная с Карла Великого, облик вещей меняется, упадок останавливается, прогресс возобновляется. Карл Великий обозначает границу, на которой завершается распад древнего римского мира и где начинается формирование современной Европы, нового мира. Именно при его правлении произошёл толчок, посредством которого европейское общество, сделав поворот, вышло из путей разрушения, чтобы войти в путь созидания[184].

Тем не менее, можно упрекнуть Карла Великого в том, что он дал слишком большое преобладание церковной власти; но он был проникнут мыслью, что его варварские народы могут цивилизоваться лишь через религию; он хотел дать своей империи моральное основание, материал для которого, как он полагал, могла дать лишь Церковь. Мы были удивлены, встретив г-на Вайца в числе авторов, бросающих порицание на деяния этого государя[185]: если несомненно, что институты великого императора не предотвратили падения монархии, нельзя ли спросить, какой иной политической организацией было бы возможно предотвратить эту катастрофу? Мы понимаем, однако, что можно не одобрять общее направление его политики; один из нас даже зашёл столь далеко, насколько можно идти по этому пути[186]; но он становился на точку зрения исключительно германскую или варварскую. Когда принимаешь как необходимый факт и продиктованный ситуацией синтез двух элементов, варварского и цивилизованного, под влиянием христианства, то, как нам кажется, это недостаток уважения к гению – не признавать в творении Карла Великого великого, поразительного правительственного замысла.

Примечания.

1 Источники по истории Карла Великого. Среди анналов того времени выделяются анналы Лорша и анналы Эйнхарда (последние основаны на первых), а также анналы Санкт-Галлена. Широко известна биография Карла Великого, написанная Эйнхардом. Далее по важности следуют сочинения монаха Санкт-Галлена о Карле Великом. Кроме того, можно обратиться к капитуляриям великого монарха, дипломам, письмам и т.д. Среди множества современных авторов, писавших о Карле Великом, выделяются Люден, Гизо, Сисмонди, Мишле, Мартен, Гайяр, Вайц, Лоран, Озанам, Риттберг. Монографии на немецком языке включают работы Хеговиша, Диппольдта, Бредеро и Иделера. Труд Вайца превосходит все прочие в изложении политического устройства и организации империи Карла Великого.

2 Гизо. Курс современной истории. Лекция 20.

3 Эйнхард. Жизнь императора Карла.

4 Эйнхард. Vita Karoli imperatoris, гл. 22. Использован перевод Тёле.

5 Там же, гл. 22.

6 Там же, гл. 23.

7 Там же, гл. 24.

8 Там же, гл. 27.

9 Монах Санкт-Галленский. Деяния Карла Великого, кн. II.

10 Эйнхард. Vita Karoli imperatoris, гл. 18.

11 Там же.

12 Там же, гл. 19.

13 Вайц. Немецкая история государственного права, т. IV, стр. 449-453, 455.

14 Вайц цитирует капитулярий 802 года о свободных людях, живущих в прибрежных районах.

15 Перц. Законы, т. I, стр. 119; Балюз, т. I, стр. 490.

16 Балюз, т. I, стр. 494.

17 Вайц, т. IV, стр. 506.

18 Там же, стр. 505.

19 Там же, стр. 455-457.

20 Перц. Законы, т. I, стр. 188.

21 Вайц, т. IV, стр. 458.

22 Эйнхард. Анналы, год 791.

23 Обзор войн Карла Великого у Филиппса.

24 Эйнхард. Анналы, год 769.

25 Эйнхард. Vita Karoli imperatoris, гл. 5. См. также Фориэль.

26 Иделер, т. I, стр. 140 и далее. В его комментарии к главе 6 Эйнхарда собраны все соответствующие свидетельства хронистов.

27 Эйнхард. Vita Karoli imperatoris, гл. 6.

28 См. труд Эно о рождении Карла Великого и его же заметку о каролингском дворце в Льеже, где приводятся свидетельства о пленении Дезидерия в Льеже.

29 Эйнхард. Анналы, год 781.

30 Самая точная история войн Карла с саксами у Мезера.

31 Эйнхард. Анналы, год 775.

32 Эйнхард. Анналы, год 778.

33 Речь идёт не об австразийских франках, а о тех, кто поселился в части Германии, названной Франконией. Эйнхард прямо определяет, кого он называет восточными франками.

34 Различение Эйнхардом восточных франков и рипуариев подтверждает вышесказанное.

35 Эйнхард. Анналы, год 795.

36 Эйнхард. Анналы, год 804; Vita Karoli imperatoris, гл. 7. См. также Дом Буке, различные анналы.

37 Основные авторы: Педро де Марка, Лембеке, Ашбаде, Функ, Иделер.

38 Эйнхард. Vita Karoli imperatoris, гл. 9. Перевод Тёле.

39 См. «Песнь о Роланде».

40 Педро де Марка; Фориэль.

41 В. де Курсон. История бретонских народов… Источники собраны в т. V Дома Буке.

42 Эйнхард. Vita Karoli imperatoris, гл. 10.

43 См. капитулярий Карла 794 г. О Тассилоне см. Ланг.

44 Эйнхард. Vita Karoli imperatoris, гл. 13.

45 Там же, гл. 15.

46 Основные источники: Анастасий Библиотекарь (Жития пап), Анналы Лорша, Хроника Муассака, Эйнхард. Из новейших авторов: Мартен, Люден, Филиппс, Грегоровиус, Вайц, Гизибрехт.

47 Анналы Лорша (большие), год 801.

48 Иоанн Диакон. Житие неаполитанских епископов; Муратори.

49 Эйнхард. Vita Karoli imperatoris, гл. 28. Алкуин, друг Карла, по-видимому, был посвящён в планы папы.

50 Анналы Лорша, год 801; Хроника Муассака.

51 Капитулярий 802 года, гл. 2.

52 Вайц. История государственного права, т. III, стр. 189-289.

53 Там же, стр. 219.

54 Мнение Ластири, который видит в Карле апостола цивилизации.

55 Балюз, т. I, стр. 117; Перц. Законы, т. I, стр. 161.

56 Вайц. История государственного права, т. II, стр. 290.

57 О связи жителей пага (contubernium) по Салическому закону и указам Хильдеберта.

58 Варнкёниг и критика взглядов Вайца и Ландау на должности викария и сотника.

59 Капитулярий 803 г., гл. 19.

60 Об этимологии слова scabinus.

61 Савиньи. История римского права в Средние века, т. I, гл. 4, прим. 73.

62 Гизо. Опыты по истории Франции, 4-й Опыт, гл. III, § 1.

63 Пардессус о дипломах 706 и 752 гг.

64 Вайц. История государственного права, т. II, стр. 421; т. IV, стр. 326.

65 Пардессус, т. II, стр. 395, 346, 474.

66 Капитулярий Людовика Благочестивого 829 г., гл. 5.

67 Закон алеманнов 630 г., гл. 36, § 2.

68 Капитулярий 769 г. О различии местных и общих пленов.

69 Капитулярий 802 г., гл. 14, и другие согласующиеся с ним капитулярии.

70 Тудихум. Окружное и марковое устройство в Германии.

71 Капитулярии Людовика Благочестивого 817 и 829 гг.

72 Савиньи. История римского права, стр. 200-211.

73 Вайц. История государственного права, т. IV, стр. 312.

74 Там же, стр. 313, прим. 3.

75 Капитулярий Кьерсийского собора 857 г., гл. 2.

76 Капитулярий Карла Великого 807 г., гл. 4.

77 Капитулярий Карла Великого 803 г., гл. 15.

78 Капитулярий Карла Великого 805 г., гл. 4.

79 Капитулярий 802 г., гл. 15.

80 Самый полный и точный трактат об институте missi принадлежит Вайцу.

81 О существовании missi dominici в Византии.

82 Капитулярий 779 г., гл. 21.

83 Капитулярий 789 г., гл. 19.

84 Капитулярий 789 г., предисловие.

85 Упоминания missi в анналах и капитуляриях.

86 Великий капитулярий 802 года, данный посланцам.

87 Там же, гл. 2.

88 Там же, гл. 1.

89 Там же, гл. 5.

90 Там же, гл. 11.

91 Капитулярий 779 г., гл. 21.

92 Капитулярий 803 г., гл. 3.

93 Капитулярий 805 г., гл. 12.

94 Капитулярий 802 г., гл. 13.

95 Гайяр. История Карла Великого, т. III, стр. 125.

96 Капитулярий 812 г., гл. 8. О протоколе миссии в Истрию у Вайца.

97 Капитулярий 812 г., гл. 12.

98 Там же.

99 Капитулярий 812 г., гл. 1.

100 Там же, гл. 2.

101 Капитулярий 802 г., гл. 9.

102 Капитулярий 779 г., гл. 21.

103 Там же, гл. 9.

104 Капитулярий 806 г., гл. 7.

105 Там же, гл. 8.

106 Капитулярий 807 г., гл. 7.

107 Капитулярий 813 г., гл. 10-11; Капитулярий 802 г., гл. 4.

108 Капитулярий 812 г., гл. 9; неизданный капитулярий Перца о борьбе с разбоем.

109 Капитулярий 802 г., гл. 1.

110 Вайц. История государственного права, т. IV, стр. 7. Последующие сведения заимствованы у Вайца.

111 Капитулярий 817 г., гл. 18.

112 Примеры подобных обязательств у Вайца.

113 О слове stiora (ср. нем. steuern – облагать налогом).

114 Вайц, т. IV, стр. 101.

115 Там же, стр. 138, цитата из Vita Walæ.

116 Изложение церковного законодательства Карла у Эллендорфа.

117 Попытки создания национальных церквей в VI-VII вв.

118 Капитулярий 779 г., гл. 1.

119 Эйнхард. Vita Karoli imperatoris, гл. 33, и примечание Тёле.

120 Капитулярий 779 г., гл. 1. Об основании епископств в Германии.

1845.

121 Капитулярий 804 г., гл. 1.

122 Капитулярий 802 г., гл. 15.

123 Капитулярий 779 г., гл. 4.

124 Капитулярий 769 г., гл. 7.

125 Капитулярий 779 г., гл. 3.

126 Капитулярий 802 г., гл. 19.

127 Прошение народа к императору.

128 Восьмой капитулярий 803 г.

129 Документ (трактат Гинкмара "О порядке дворца") часто публиковался и комментировался, в т.ч. Рапсэ. Новейшая и полнейшая история общих пленов у Вайца.

130 Капитулярий 769 г., гл. 12.

131 Гинкмар. О порядке дворца, гл. 20-21.

132 Там же, гл. 33.

133 Рапсэ. Вайц, цитируя похожее постановление Саксонского капитулярия 797 г., не считает, что оно касается общих пленов.

134 Капитулярий 819 г., гл. 2 (касается пленов, проводимых missi).

135 Рапсэ.

136 Участие знати в общих пленах было скорее обязанностью, чем правом (Вайц).

137 Гинкмар. О порядке дворца, гл. 29.

138 Письмо Гинкмара Людовику Заике, гл. 10. См. Рапсэ.

139 Гизо. Курс современной истории, 20-я лекция.

140 Дом Буке, т. V, стр. 513.

141 Эйнхард. Vita Karoli imperatoris, гл. 33.

142 Примечание Тёле к переводу сочинений Эйнхарда, 1856 г., стр. 46.

143 Капитулярий 877 г., гл. 12.

144 Монах из Ангулема.

145 Гизо. Курс современной истории, 22-я лекция.

146 Постановление о школах.

147 Ахенский капитулярий 789 г., гл. 70. См. также "Второе добавление к капитуляриям", гл. 5.

148 Капитулярий Теодульфа, § 20.

149 Исторические и литературные редкости, Париж, 1861.

150 О школе в Льеже см. речь генерального прокурора Райкема (1861 г.).

151 Предписание 804 г. об учреждении греческих и латинских школ при церкви Оснабрюка. Это простая хартия, не переизданная Перцем.

152 Бэр. О возрождении литературных занятий Карлом Великим и восстановлении дворцовой школы, 1855 г., и его же более ранний превосходный труд "История римской литературы в каролингскую эпоху", § 6-7. Также Эллендорф и Эбеле.

153 Алкуин. Письмо 85.

154 Эйнхард. Vita Karoli imperatoris, гл. 25.

155 Сочинения Эйнхарда в переводе Тёле, стр. 35, прим., изд. 1856 г.

156 Эпитафия Адриану в "Recueil des historiens de France" и "Concilia Galliæ".

157 Эйнхард получил монастыри Бландин (с 814 г.) и, по Мейеру, Св. Бавона (ок. 819 г.).

158 Тёле. Перевод сочинений Эйнхарда, стр. 187.

159 Гайяр. История Карла Великого, т. III, стр. 155 и далее.

160 Его преемником был Клемент, прозванный Скотом.

161 Капитулярий 805 г., гл. 5: "Дабы детей посылали изучать врачебное искусство".

162 Эйнхард. Vita Karoli imperatoris, гл. 22.

163 Там же, гл. 30.

164 Там же, гл. 26.

165 Монах Санкт-Галленский. О церковных заботах Карла Великого, кн. I, гл. 10.

166 Капитулярий 805 г., гл. 2. См. также капитулярий 789 г., гл. 78.

167 Монах Санкт-Галленский, кн. II, гл. 10.

168 Эйнхард. Vita Karoli imperatoris, гл. 17; Монах Санкт-Галленский, I, 32.

169 Монах Санкт-Галленский. О церковных заботах Карла Великого, кн. I, гл. 32-33.

170 Эйнхард. Анналы, 793 г. Гравюра с изображением трассы канала у Экхарта.

171 Там же.

172 Вайц, т. IV, стр. 28.

173 Йост. Всеобщая история израильского народа, 1832 г., т. II, стр. 307 и далее. Защита иудеев усилилась при Людовике Благочестивом, но после его смерти сменилась беспрецедентной нетерпимостью со стороны духовенства: запреты на профессии, браки, публичное унижение, изгнания и т.д. (Приводятся ссылки на многочисленные капитулярии 839, 814, 832, 855, 864, 877 гг.).

174 Капефиг. Карл Великий, Париж, 1842, т. II, стр. 88.

175 О монетной системе см. Давуд-Оглу, Леблан, Глоссарий Герара в издании Полиптиха аббата Ирминона.

176 Балюз, т. I, стр. 154-155.

177 Капитулярий 803 г., гл. 9.

178 Франкфуртский капитулярий 794 г., гл. 2.

179 Там же, гл. 3.

180 Капитулярий 794 г., гл. 2: "общественная и недавно установленная мера".

181 Капитулярий 789 г., гл. 72.

182 Балюз, т. I, стр. 393, 456, 503.

183 Там же, стр. 333.

184 Гизо. Курс современной истории, 20-я лекция.

185 Вайц. История государственного права, т. IV, стр. 53 и далее.

186 Франкская варварство и римская цивилизация, П.А.Ф. Жерар. Брюссель, 1845.