Краткое содержание главы IX:

Глава посвящена упадку династии Каролингов в Западно-Франкском королевстве (Франции) и переходу власти к Капетингам, с особым вниманием к роли Бельгии (Лотарингии).

§1. Карл Простоватый (893-929). После смерти Карла Толстого законным наследником был малолетний Карл Простоватый, но знать избрала королем Эда Парижского. При поддержке архиепископа Реймсского Фулькона Карл был коронован в 893 году, но реальную власть получил лишь после смерти Эда в 898. Его правление было ослаблено могущественными вассалами, стремившимися к независимости, особенно герцогом Нейстрии Робертом (братом Эда). В 912 году Карл унаследовал Лотарингию, что усилило его позиции, но вызвало сопротивление нейстрийской знати, боявшейся усиления короля. Он столкнулся с мятежами своего лотарингского вассала Гизельберта и заговорами Роберта. Карл был предан, пленен графом Вермандуа Гербертом и умер в заточении в 929 году. Автор оспаривает прозвище "Простоватый", утверждая, что оно было придумано капетингскими хронистами для дискредитации Каролингов, и защищает решения Карла, включая договор с норманнским вождем Роллоном.

§2. Людовик Заморский (936-954). После междуцарствия Рауля Бургундского знать призвала на трон сына Карла Простоватого, Людовика, воспитывавшегося в Англии. Реальная власть принадлежала герцогу Гуго Великому, который стремился править как майордом. Людовик, энергичный и способный правитель, попытался освободиться от опеки Гуго. Это привело к союзу Гуго с вероломным Гербертом Вермандуаским и войне. Людовик, получив поддержку своего шурина, германского короля Оттона I, и норманнов, нанес поражение мятежникам (битва при Суассоне, 923), где погиб Роберт, но не смог упрочить победу. В 945 году он был предательски захвачен норманнами, а затем выдан Гуго Великому, который отпустил его лишь в обмен на город Лан. С помощью Оттона I Людовик восстановил свои позиции. Гуго, отлученный церковью, был вынужден покориться. Людовик умер в 954 году от несчастного случая на охоте.

§3. Лотарь (954-986) и Людовик V (986-987). После смерти Людовика королем стал его малолетний сын Лотарь под опекой своего дяди, архиепископа Кельнского и герцога Лотарингии Бруно (брата Оттона I), который успешно поддерживал порядок. Повзрослев, Лотарь попытался вернуть Лотарингию, воспользовавшись малолетством Оттона III. Он вступил в союз с мятежным герцогом Баварским Генрихом Сварливым и своим братом Карлом, герцогом Нижней Лотарингии, и ненадолго захватил Верден (984). Однако под давлением императрицы Феофано и архиепископа Реймсского Адальберона он отступил. Лотарь умер в 986 году, возможно, от отравления. Его сын Людовик V, правивший менее года, вступил в конфликт с архиепископом Адальбероном, обвиняя его в измене, но внезапно умер в 987 году от несчастного случая (или отравления), не оставив наследника.

§4. Карл Лотарингский и Оттон. Падение Каролингов. После смерти Людовика V законным наследником был его дядя Карл, герцог Нижней Лотарингии. Однако архиепископ Адальберон Реймсский, опираясь на поддержку германского императорского дома (бывшего в родстве с Капетингами), организовал избрание и коронацию Гуго Капета (1 июня 987 г.). Карл, имевший поддержку лишь в северных регионах, захватил Лан и Реймс, оказав серьезное сопротивление. Гуго Капет не мог одолеть его в открытой борьбе. В 991 году епископ Ланский Адальберон (тезка архиепископа) предательски захватил Карла и его племянника Арнульфа (архиепископа Реймсского) в Лане и выдал Гуго Капету. Карл был заключен в тюрьму, где и умер (вероятно, после 991 г., возможно, в 1001 г.). Автор подробно разоблачает версию хронистов о "вырождении" последних Каролингов, доказывая энергичность Карла в борьбе, и резко критикует теорию Огюстена Тьерри о "национальной" и "галльской" революции Капетингов. Он утверждает, что переворот 987 года был результатом дворцовых интриг, предательства и опоры Гуго Капета на германскую (саксонскую) партию, а отнюдь не народного движения.

Заключение прослеживает судьбу потомков Карла Лотарингского. Его сын Оттон унаследовал герцогство, но умер бездетным. Дочери вышли замуж за графов Лувенского и Намюрского, породнившись с местной знатью. Через эти браки каролингская кровь передалась в дома Лувенских (будущих герцогов Брабантских) и Намюрских, а через них – графам Булонским и даже, по некоторым генеалогическим гипотезам, ландграфам Тюрингии и Саксонским Веттинам, что подчеркивает европейские связи Бельгии и укорененность ее истории в каролингском наследии.

§ 1. КАРЛ ПРОСТОВАТЫЙ

После смерти Карла Толстого 12 января 888 года, королевство Запада по праву переходило к Карлу, называемому Простоватым, посмертному сыну Людовика Заики. Но этот государь был еще ребенком: рожденный 17 сентября 879 года, ему было восемь лет и несколько месяцев; Фулькон, архиепископ Реймсский, заботился о его воспитании и служил ему, так сказать, отцом. Страна была слишком взволнована, чтобы позволить столь юному королю спокойно взойти на трон. Князья королевства, говорит Ришер, побуждаемые алчностью, оспаривали власть друг у друга. Каждый всеми средствами стремился умножить свое состояние; никто не думал защищать короля или охранять империю. Приобретать добро других было для всех главным делом, и тот, кто ничего не прибавлял к своему наследству за счет других, казался не сделавшим ничего для своих интересов. Так, доброе согласие превратилось в непримиримый раздор, который привел к поджогам, грабежам, опустошениям[1].

Норманны воспользовались этими раздорами среди знати, чтобы вторгнуться в Нейстрию; они предавались там самым ужасным опустошениям, до тех пор пока франкские сеньоры, признав необходимость объединиться вокруг одного вождя, не возвели на трон герцога Одо или Эда, сына Роберта Сильного; последний был, согласно Ришеру, сыном сакса по имени Виттехин, а согласно «Искусству проверять даты», правнуком Хильдебранда, брата Карла Мартелла. Роберт был назначен герцогом Франции в 861 году; а Эд, наследовавший ему в 866 году, был избран королем франков 15 февраля 888 года.

Однако Карл Простоватый не собирался отказываться от трона своих предков. Едва он приближался к юношескому возрасту, как уже горько выражал своим друзьям и людям своего дома сожаление о потерянной короне. Фулькон ждал случая попытаться восстановить его; он подготавливал средства с приверженцами каролингской династии, которые почти все находились в Бельгии. Все князья Бельгии и некоторые из Кельтики, говорит Ришер, говоря о Карле, были целиком ему благоприятны: их присяга была отдана, под клятвой, в руки архиепископа Реймсского[2].

Ожидаемый Фульконом случай наконец представился. Эд отправился в Аквитанию, чтобы усмирить сеньоров этой страны, отказывавшихся повиноваться ему. В назначенный день, в базилике Сен-Реми в Реймсе собрались под ее сводами, от Бельгии, митрополиты Кёльна, Трира и Майнца с их суффраганными епископами; от Кельтики – архиепископ Реймсский и лишь некоторые из его суффраганов, а именно: епископы Ланский, Шалонский и Теруаннский. Представленный этому августейшему собранию, Карл был там помазан и коронован королем франков 28 января 893 года. Мецские анналы указывают, как способствовавших этому акту, Герберта графа Вермандуа и Пепина графа Санлисского, которые оба происходили от крови Карла Великого. Похоже, что и граф Фландрии не был к нему непричастен; но мы не видим, чтобы эти сторонники Карла сделали что-либо, чтобы поставить его во владение его королевством.

Вскоре этот молодой король был вынужден пуститься в бегство; он искал убежища сначала в Лотарингии, а затем в Бургундии. Арнульф, от которого он надеялся получить помощь, вмешался, но лишь для того, чтобы обеспечить своему сыну Цвентибольду корону Лотарингии. Он созвал Эда и Карла на общее собрание в Вормсе, как будто желая их примирить. Карл, бывший шестнадцатилетним юношей, послал туда представителей; Эд прибыл лично и был принят с большими почестями. Он получил, говорят хроники, все, чего желал, то есть признание его королем Нейстрии; но мы читаем, что он присутствовал при возведении Цвентибольда на трон Лотарингии.

Мы уже сказали несколько слов о безумной экспедиции нового короля лотарингцев, чтобы захватить город Лан и остальную Францию, если бы успех увенчал его оружие. Предлогом для этой экспедиции было восстановление Карла Простоватого на троне его предков. Но сторонники последнего, которые не обманывались насчет истинной цели Цвентибольда, достаточно ловко воспользовались этим случаем, чтобы получить в пользу Карла своего рода соглашение: они отправили послов к Эду с просьбой уступить какую-либо часть королевства. Эд согласился, и на пленуме, состоявшемся весной 896 года, часть территории – вероятно, графство Ланское и Реймсская область – была присуждена Карлу Простоватому. Король Эд умер 3 января 898 года; тогда Карл вступил во владение всем королевством. Роберт, брат покойного короля, подчинился законному королю, и тот сделал его герцогом Нейстрии, то есть страны между Сеной и Луарой.

Итак, Карл Простоватый правил Францией уже четырнадцать лет, когда, после смерти Людовика Дитяти в 912 году, он был призван получить корону Лотарингии. Чьему влиянию следует приписать это новое воссоединение двух стран, которые разделились к удовлетворению той и другой? Влиянию ли епископов или влиянию самых могущественных вассалов, таких как Ренье, граф Эно? Или же это интриги Карла Простоватого привели к такому результату? Точного ответа на эти вопросы в исторических источниках не найти. Один отрывок из Анналов Лоббского, воспроизведенный в нескольких других хрониках, просто говорит: «Karolus jam tandem Occidentalium rex, regnum etiam Lothariense recepit» (Карл, наконец, король западных, принял также королевство Лотарингское)[3]. Мы видели выше участие, которое епископы Бельгии приняли в коронации Карла в 893 году, и то, что говорит Ришер о сторонниках этого принца. Девез полагает, что Ренье, граф Эно, мощно способствовал дарованию этой прекрасной короны Карлу: это было, говорит он, чтобы вознаградить его за рвение и преданность, что тот сделал его герцогом Лотарингии, и что после его смерти он пожаловал то же достоинство его сыну Гизельберту[4].

Г-н Борнье, как нам кажется, весьма близко подходит к истине, когда выражается так:

Следует полагать, что пришествие Карла было популярным; без сомнения, привязанность к семье Карла Великого способствовала успеху движения. Однако не следует преувеличивать влияние этого чувства. В ту эпоху народ был лишен всякого участия в общественных делах; владельцы феодов, которые присвоили себе, вместе с властью, монополию на общественное мнение и которые руководили этим восстанием в пользу легитимности, едва ли были способны на какую-либо другую страсть, кроме как на увеличение своих владений и своего влияния. Поэтому необходимо искать в другом месте мотив, который объясняет их поведение… Преемник Людовика Дитяти, Конрад, имел в Бамбергской войне противников в лице нескольких вассалов Лотарингии и особенно двух графов, Герхарда и Матфрида, могущественных между Маасом и Мозелем. Герхард и Матфрид были связаны дружбой с Рагенером (Ренье), который уже ранее принимал их сторону в борьбе с Цвентибольдом. Поэтому не исключено, что чувство личной неприязни способствовало успеху движения, отдавшего Лотарингию Карлу[5].

Еще одно чувство, помимо неприязни, должно было, как нам кажется, оказать влияние на умы лотарингцев и особенно графа Ренье. Конрад, король Германии, был сыном того Конрада, который был убит в Бамбергской войне. Ренье и все сеньоры, принявшие участие в этой войне, были бы потеряны, если бы ему удалось восстановить над вассалами Лотарингии права сюзеренитета, переданные ему его предшественниками. Это, вероятно, и есть главная причина, побудившая их обратиться в сторону Франции и броситься в объятия Карла Простоватого, который не был для их страны чужим.

Прежде чем глубже войти в рассмотрение фактов, касающихся Карла, называемого Простоватым, позволим себе позаимствовать из столь замечательной и слишком малоизвестной работы г-на Борнье его исследования о происхождении этого уничижительного эпитета:

Важно заметить, что обозначения simplex, hebes, insipiens, stultus, sollus, follus (ибо действительно есть изобилие выражений для унижения несчастного короля) принадлежат лишь XI веку, эпохе, когда династия Капетингов, прочно утвердившись, начинала иметь своих восхвалителей, когда хотели скрыть их узурпацию, возвысить заслуги основателей этой новой королевской расы в ущерб их противникам. Этот пункт показался нам заслуживающим некоторых исследований, и мы тщательно его проверили. Мы не будем цитировать Анналы Сен-Бертена, которые обрываются на 889 г., вскоре после рождения Карла, и чье молчание объяснимо; но Анналы Сен-Вааста и Фульдские, которые доходят до начала X века и дают большинство известных нам фактов о первой части этого царствования, также не содержат никаких следов этих унизительных прозвищ. Монах-Аноним сочинил, о осаде Парижа норманнами, поэму, которая может сойти за панегирик Одо, первого короля из семьи Капетингов; он с энтузиазмом воспевает триумф своего героя над Карлом, чье имя неоднократно появляется под его пером без сопровождения эпитета. Это не со стороны нестрийского монаха остаток деликатности к низложенной династии, ибо он с явно злонамеренным умыслом напоминает прозвище Людовика, отца Карла.

У нас есть еще три современника-хрониста: Регинон, Флодоард и Ришер. В этом отношении все трое одинаково безобидны; иногда даже их выражения доброжелательны, далеки от того, чтобы благоприятствовать осуждению, так несправедливо, как мы полагаем, приставшему к несчастному монарху. Титмар – первый хронист, у которого появляется, при имени Карла, оскорбительная квалификация; там читаем: «Fuit in occiduis partibus quidam rex, ab incolis Karl sot, id est stolidus, ironice dictus» (Был в западных краях некий король, местными жителями Карл Сот, то есть глупый, иронически прозванный)[6].

Но Титмар умер в 1018 году, и его слова свидетельствуют нам, что уже тогда в этой части франкской империи, которой уже можно дать имя Франции, начали преобладать оскорбительные для Каролингов выражения. По этому поводу ученый издатель «Monumenta Germaniae Historica» указывает на довольно любопытное обстоятельство: два манускрипта, принадлежащих один королевской библиотеке в Дрездене, другой – в Брюсселе, были в его распоряжении для публикации этой хроники; из фразы, которую мы только что процитировали, слова «ab incolis Karl sot, id est solidus, ironice dictus» находятся только во втором манускрипте, почерк которого относится к XV веку; в первом, который считается автографом, эти слова были вычеркнуты, без сомнения, сторонником Каролингов, чье доброжелательное намерение мы можем лишь предположить.

Наименование simplex или какое-либо другое равнозначное выражение встречается присоединенным к имени Карла у большинства хронистов XI века, особенно у тех, кто принадлежит к южной и западной части франкской империи, к Бургундии, Аквитании, Нейстрии, провинциям, где династия Каролингов была постоянно непопулярна, в качестве династии, навязанной вслед за сильной реакцией. Едва ли мы нашли одного, принадлежащего к Австразии, родине Пипинидов. И даже среди западных хронистов есть такие, которые пытаются благоприятным образом объяснить эти оскорбительные наименования: «simplex dicitur» (называется простодушным), читаем в хронике Сен-Бенинь де Дижон, «ob benignitatem animi; sanctus nunc recte potest vocari, quoniam injuste ab infidelibus suis et per juris longa custodia carceris afflictus est» (по доброте души; святым теперь справедливо можно назвать, ибо был несправедливо угнетаем своими неверными и долгим тюремным заключением)[7]. Чувствуется, что в XI веке нестрийское духовенство еще не потеряло память о том, что сделала для него во времена своего расцвета семья Карла Великого; позже всякое снисхождение исчезает, французская Церковь предала забвению прошлые щедроты, и хроники Сен-Дени беспощадно обращаются как с побежденными с последними потомками этой славной расы[8].

Первые годы после восшествия Карла на трон Лотарингии были отмечены лишь попытками Конрада овладеть этой страной. Карл Простоватый, проживая в Нейстрии, поручил бенефициарное управление своим новым королевством, с титулом герцога, Ренье, графу Эно. Тот оказался достойным высокого доверия своего государя и отразил атаки короля Германии в 912 и 913 годах[9]. Некоторые хронисты сообщают, что Конрад завоевал Эльзас, но это справедливо ставится под сомнение г-ном Борнье; можно даже совершенно отрицать этот факт, когда просматриваешь правительственные акты короля Карла в Эльзасе, относящиеся к периоду после 913 года[10].

Ренье умер в 916 году, во дворце Мерсене, близ Маастрихта. Карл, присутствовавший на его похоронах, был так огорчен, что проливал обильные слезы. Ришер сообщает, что в присутствии знати королевства, которая собралась, он инвестировал сына Ренье фьефами и достоинствами его отца[11]. Собрание, на котором был совершен этот торжественный акт, вероятно, то самое, о котором упоминается в дипломе от 19 января 916 года[12] и которое имело место в древнем дворце Каролингов в Эрстале.

Похоже, что Гизельберт, наследуя герцогу Ренье, не унаследовал добродетелей своего отца: ибо вскоре после этого, поддавшись духу времени, он захотел стать независимым от того, кому был обязан своим высоким положением. Он пытался создать себе партию, щедро раздавая бенефиции. Карл был в Нейстрии, когда его известили об этих симптомах измены. Положение этого короля, увенчанного двумя коронами, было поистине странным. Все его государства оказались разделены между его великими вассалами; он имел непосредственный и прямой суверенитет только над городом и графством Ланским в Вермандуа, которые были возвращены ему Эдом. За пределами территории этого маленького графства его власть могла осуществляться лишь через посредство его вассалов, когда они того желали. Лотарингия, Нейстрия, Бретань, Бургундия и Аквитания имели своих собственных герцогов; Фландрия и Вермандуа имели своих графов. Все эти феодалы стремились к абсолютной независимости, и у короля не было другого средства их укротить, как натравливая их друг на друга или поднимая против них их арьер-вассалов.

Пока жив был Ренье, Карл находил в Лотарингии точку опоры, которой ему не хватало при Гизельберте. Нейстрия также ускользала от него, поскольку герцог Роберт имел притязания на корону своего покойного брата Эда. В Бургундии герцог Ришар всегда верно защищал дело сюзерена; но его сын Рудольф, который наследовал ему, принял сторону Роберта и стал его зятем; более того, после смерти своего тестя он был избран королем и коронован в церкви Сен-Медар в Суассоне. Во Фландрии граф Бодуэн, политика которого, говорит г-н Борнье, состояла в том, чтобы постоянно переходить из одного лагеря в другой, смотря по тому, что советовали ему его интересы, сначала числился среди открытых сторонников династии Каролингов, но в конце концов принес присягу верности королю Эду. Что касается графа Вермандуа, то он лишь слишком печально известен своим вероломством.

Ришер приписывает очень серьезные последствия факту, который с точки зрения современных идей кажется довольно незначительным. Он сообщает, что Карл питал особую привязанность к человеку незнатного происхождения по имени Аганон; что этот человек унижал королевское достоинство, выставляя себя советником принца, как будто бы не было знати; что возмущенные вельможи жаловались на это королю, угрожая, если он не откажется от такой фамильярности, полностью удалиться от его совета. Карл, говорит он, не принял во внимание эти увещевания и не удалил своего фаворита[13]. Ришер и Флодоард[14] приписывают этим обстоятельствам заговор, который, как нам кажется, имел гораздо более глубокие причины.

Генрих Птицелов, который наследовал, как мы уже сказали, Конраду, королю Германии, в апреле 920 года, по-видимому, с самого своего вступления возобновил проект своего предшественника вновь присоединить Бельгию к Германии. Это, без сомнения, и побудило его принять предложения Роберта и вступить в заговор, целью которого было свергнуть короля Франции и Лотарингии. Встреча, которую Карл имел с ним в Вормсе, закончилась кровавой схваткой. Подробности этого дела неизвестны, но у Ришера можно найти ценные сведения о том, какую пользу извлекли из этого враги династии Каролингов. Роберт, говорит он, узнал, что Генрих был вынужден бежать, преследуемый гвардией короля, и он тотчас заверил его в своей преданности. Укрепившись поддержкой Генриха, тиран (герцог) незамедлительно принялся за захват королевства; он делал для этой цели многочисленные подарки и бесконечные обещания. Наконец, он открыто склонял к этому князей, уже склонных к измене; он представлял им короля живущим в Суассоне как частного человека, а бельгийцев, за очень малым исключением, уже вернувшимися по своим домам. Случай был благоприятный, говорил он им; он, кроме того, уверял их, что короля можно легко захватить, и это справедливо, если они все прибудут во дворец, чтобы посовещаться с ним. Нужно было схватить его в самой середине совещания и задержать в его комнате. Почти все вельможи Кельтики одобрили этот проект и поклялись в руках тирана совершить преступление. Итак, они прибывают во дворец, окружают короля как бы для совещания с ним, уводят его в его комнату, как они рассказали некоторым лицам, захватывают его и держат в плену.

Они уже собирались увезти короля, когда архиепископ Эрве[15] внезапно входит в Суассон с войсками. Он действительно бдительно охранял короля и предугадал планы перебежчиков. Он проник в город с небольшим числом людей, за которыми вскоре последовали другие, благодаря стараниям Риульфа, епископа этого города. Таким образом окруженный вооруженными людьми, Эрве предстал перед перебежчиками, которые все остались ошеломлены и поражены ужасом: «Где король, мой господин?» – сказал он страшным голосом. Из стольких присутствующих очень немногие нашли силы ответить, ибо они увидели, что их предали; однако они собрались с духом и ответили: «Он держит совет там внутри». Митрополит ломает замки, взламывает дверь и находит короля сидящим с очень немногими лицами, ибо после его захвата его держали в плену и приставили к нему стражу. Митрополит взял его за руку, сказав ему: «Иди, мой король, лучше пользуйся своими слугами», и так вывел его из среды перебежчиков. Король сел на коня, покинул город с полутора тысячами вооруженных людей и направился в Реймс. После его отъезда перебежчики, покрытые стыдом, пришли в ярость от того, что их провели; они смущенно вернулись к Роберту и рассказали предателю о неудаче их предприятия. Что касается короля Карла, то он вернулся внутрь Бельгии с архиепископом и небольшим числом людей, которые сначала его покинули, но мудрые советы вернули их к нему, и он удалился в город Тонгерен[16].

Когда представляешь себе положение короля Карла, столь несправедливо называемого Простоватым, не понимаешь, как история могла упрекать его в том, что он принял в число своих вассалов норманнского вождя Роллона (Хрольфа) и уступил ему герцогство Нормандское, которым тот уже владел и из которого король был совершенно неспособен его изгнать. Роллон представляется нам вассалом столь же почтенным, а может быть, и более почтенным, чем Роберт и Гизельберт, которые, презрев свои клятвы, не переставали строить заговоры против своего сюзерена. Историки, осуждающие поведение Карла, не дали себе достаточно точного отчета о его одиночестве; они недостаточно обратили внимание на эту сцену в Суассоне, где король, застигнутый врасплох сторонниками Роберта, который собирался свергнуть его, спасен священником, Эрве, архиепископом Реймсским. Ни один из его вассалов не бросается к нему на помощь и не принимает его сторону; наоборот, герцог Гизельберт, кажется, был причастен к заговору, не в интересах брата Эда, но чтобы создать для себя независимый суверенитет в Лотарингии. Священник должен освободить короля из рук его врагов; и когда он освобожден, он может найти убежище опять же только у этого священника. Действительно, Карл пробыл в Реймсе несколько месяцев; он перешел в Бельгию лишь тогда, когда собрал достаточно сил, чтобы идти искать Гизельберта и других мятежников этой страны.

Этот Гизельберт имеет достаточно оригинальную физиономию в портрете, оставленном нам Ришером: «Он предавался безрассудно дерзкой наглости; на войне его отвага была такова, что он не боялся предпринимать невозможное. Он был среднего роста, но тучен; члены его были очень сильны; он имел толстую шею, злые, дикие глаза, и столь подвижные, что никто не знал в точности их цвета. Ноги его постоянно двигались; ум его был легкомыслен, речь темна, вопросы лживы, ответы двусмысленны; редко была последовательность и ясность в том, что он говорил. Чрезвычайно расточительный в отношении своего добра, он жадно домогался чужого»[17].

Это последнее свойство объясняет поведение Гизельберта. Он раздал сеньорам почти все свои владения: наиболее значительным он давал земли, бенефиции; мелких он привлекал большими суммами золота и серебра. Когда Карл вступил в страну с армией, заговорщики не осмелились оказать ему сопротивление в открытом поле, но укрепились в своих замках и городах. Король велел передать через посланцев каждому из них, что он утвердит королевским и торжественным актом все, что им было дано Гизельбертом в землях и домах, и что он возьмет их под свою защиту даже против самого Гизельберта, если тот захочет отобрать у них пожалованные им бенефиции. Средство это оказалось чудесным. Все покинули сторону Гизельберта, твердо присоединились к королю и выступили с ним против герцога. Гизельберт укрепился с небольшим числом людей в месте под названием Харбурк, у слияния Геулы и Мааса[18]. Он бежал, когда войска короля приблизились, и отправился искать убежище за Рейном.

Среди лотарингцев, которые покинули сторону короля, фигурирует аббат Лоббский, Хильдуин. Поведение этого прелата изложено в документе, который проливает много света на мораль революционеров того времени. Капитулярий Карла III Простоватого, озаглавленный «Tungrensis episcopatus controversia» (Спор о Тонгеренском епископстве), от 921 года[19], представляет собой своего рода циркулярное послание, обращенное ко всем архиепископам и епископам королевства, чтобы объявить им о низложении этого прелата и об избрании Ришера, аббата Прюма, на епископскую кафедру Льежа. В нем видно, что поведение Хильдуина стало предметом расследования, на котором присутствовали шестнадцать архиепископов и несколько вассалов, знатных лиц, proceres, маркизов, графов и вельмож, optimates, королевства. Факты, установленные этим расследованием, весьма любопытны. Король рассказывает сначала, в общих чертах, что несколько его левдов изменили данным ему клятвам верности, что они замышляли против его жизни и короны; что они вступили в сговор с его врагами и отправились просить у них бенефиции и епископства его королевства. Хильдуин, в частности, отправился к врагам короля за Рейном; забыв все свои клятвы и поправ все свои обещания, он выпросил у короля Генриха, «inimico nostro» (врага нашего), епископство Тонгеренской церкви, и, чтобы его получить, он дал Генриху и его левдам, знатным лицам, proceres, несколько фунтов золота и серебра, которые он украл у Тонгеренской церкви. Он также явился к архиепископу Кёльнскому Герману; ложно поклялся ему, что король дал ему епископство Тонгерена, и заставил дать ту же клятву некоторых клириков и мирян. Он применил угрозы и насилие по отношению к Герману, чтобы заставить его страхом совершить над ним епископское посвящение. Тот заявил, что, если бы он на это не согласился, Хильдуин лишил бы его жизни и церковных имуществ и перебил бы всю его familla (челядь). Получив свое рукоположение путем угроз, Хильдуин отправился завладеть имуществом Тонгеренской церкви; он похитил сокровища этой церкви и сокровища Ахенской церкви, которые были спрятаны у тела святого Ламберта, и роздал их епископам и графам, своим сообщникам.

Этот документ подтверждает в своей основной части рассказ Ришера. Король Генрих назван в нем по имени как один из врагов Карла Простоватого, и ясно видно, что заговорщики рассчитывали на его поддержку. Тем не менее, оба короля в конце концов поняли, что, будучи окружены столь бесчестными людьми, лучшее, что они могли сделать, – это договориться и примириться. Боннский договор, который дошел до нас и текст которого можно прочитать у Мирея[20], сообщает нам, что, находясь лагерем на двух берегах Рейна, они встретились в лодке, привязанной посреди реки, 7 ноября 921 года, и там скрепили взаимной клятвой соглашения, достигнутые их послами. Карл, король западных франков, клянется быть другом Генриха, короля восточных франков, при условии, что тот даст ему ту же клятву и сдержит свое обещание. Генрих клянется, в тех же выражениях, быть другом Карла. Епископы и графы, с той и другой стороны, добавляют к этому договору гарантию своих клятв и подписей. Замечают, что среди них нет епископа Льежского.

Вероятно, по случаю этого договора король Генрих выхлопотал у Карла помилование и восстановление Гизельберта. По этому поводу у Ришера можно найти довольно интересные подробности. Отозванный из изгнания, говорит этот хронист, Гизельберт получил прощение у короля посредничеством Генриха, но при условии, однако, что он оставит нынешним владельцам, пока они живы, бенефиции, которые он неразумно отчудил, и что король вернет ему лишь те, владельцы которых умерли за эти годы. Итак, он получил всё, что оставила вакантным смерть владельцев, то есть большую часть своих владений: Маастрихт, Эрсталь, Мерсен, Литтой, Шевремон[21].

Ришер добавляет, что едва вернувшись во владение своим герцогством, Гизельберт начал досаждать через своих людей и жестоко преследовать тех, кто получил от короля владение его бенефициями. Одних он тайно убивал, других нещадно притеснял, чтобы заставить их оставить то, чем они владели. Он в конце концов добился успеха, говорит Ришер, и вернул все свои владения; но лишь для того, чтобы замышлять против короля яростнее, чем когда-либо. Итак, он отправился к своему тестю[22] и старался отвратить его от Карла. Кельтика, говорил он ему, должна быть достаточна для короля; Бельгия и Германия абсолютно нуждаются в другом главе; он, наконец, побуждал его частыми увещеваниями не отвергать корону. Но Генрих, закрывая уши для этих преступных внушений, устоял против всего, что мог сказать Гизельберт, и дал ему, в свою очередь, понять всё, что счел способным отвратить его от преступных замыслов[23].

Далее следует чрезвычайно темный период. Ришер сообщает, что король Карл, после восстановления Гизельберта в большей части его бенефиций, что, без сомнения, подразумевает бенефициарное управление Лотарингией, вернулся в Нейстрию, чтобы отражать набеги норманнов, и затем приехал проживать в Тонгерен. Но, с другой стороны, г-н Борнье, ссылаясь на Флодоарда, утверждает, что Карл провел всю зиму 921–922 годов, сражаясь за сохранение своей власти в Лотарингии; что затем он вернулся в Лан, где оказался осажден сыном Роберта, Гуго, впоследствии прозванным Великим; что, слишком слабый для борьбы, Карл не захотел попасть в руки своих врагов и покинул Лан; что Гуго преследовал его до Мааса; что там он встретил Гизельберта, который сопровождал его на совещание, где было решено короновать Роберта[24].

По словам того же автора, Карлу удалось собрать небольшую армию, во главе которой он вернулся в Нейстрию. Флодоард дает более или менее подробный рассказ о событиях этой кампании; он изображает несчастного короля, борющегося с решимостью и проявляющего активность, которая контрастирует с упреками, которым он подвергался. Однако, поскольку число его врагов не переставало расти, Карл был вынужден вернуться в Лотарингию, чтобы оспаривать там у Гизельберта остатки своей власти в этой стране. Как бы то ни было с этой кампанией, о которой Ришер не говорит, хронисты согласны в том, что Карл находился в Лотарингии в июне 922 года. Роберт, ободренный его отсутствием, созвал в Суассоне вельмож Кельтики, чтобы договориться с ним о средствах свержения короля. Гизельберт не преминул туда явиться, говорит Ришер, и, не дожидаясь совещания, кричал повсюду, что Роберта следует возвести на трон. Единодушной волей всех присутствующих сеньоров Роберт был тогда избран и, к великому торжеству своего честолюбия, отведен в Реймс, где получил титул короля в базилике Сен-Реми 29 июня. Похоже, что теория совершившихся фактов была уже известна в ту эпоху: ибо вскоре после этого король Генрих имел встречу с Робертом на Рёре и, несмотря на Боннское соглашение, обещал ему свою дружбу или, по крайней мере, пошел на соглашение[25].

Между тем Карл, проживавший в Тонгерене[26], все еще имел своих сторонников в Лотарингии. Не все сеньоры этой страны должны были желать возвращения Гизельберта, который действовал как абсолютный король, распоряжаясь бенефициями, епископствами, аббатствами[27]. Король обратился с призывом к тем из своих вассалов, чью верность интриги Гизельберта не поколебали. Вскоре, говорит Ришер, по приказу короля явились все те из бельгийцев, кто не изменил королевскому делу. Общую их численность оценивали самое большее в десять тысяч человек; но, насколько это было возможно, были допущены лишь лица, годные к войне, люди крепкие, готовые к бою, и все одинаково воодушевленные против тирана Роберта. Окруженный своей армией, король двинулся на врага через Кондроз и Эсбе; он проник в королевство, которое у него отняли, и вступил в свою старую резиденцию Аттиньи[28].

После нескольких дней отдыха армия направилась на Суассон, где должна была встретиться с нейстрийцами. Карл расположил свои войска для боя: он разделил их на два корпуса; шесть тысяч самых крепких он дал Фульберту, который должен был идти впереди, и оставил под своим командованием остальные четыре тысячи, составлявшие резерв. Затем он проехал по различным легионам и сделал всё возможное, чтобы возбудить их к доблестной битве. Когда армия переправилась через Эну, она оказалась лицом к лицу с врагом. Битва при Суассоне – одно из великих событий той эпохи. Мы уже сказали, что у Карла было всего десять тысяч бойцов; нейстрийская армия насчитывала двадцать тысяч человек[29]; тем не менее Карл готовился к атаке, когда сопровождавшие его епископы попросили, чтобы он сам не принимал участия в сражении, из страха, что королевский род не пресекся бы с ним. Уступая со всех сторон уговорам, король поставил во главе четырех тысяч, которыми командовал, графа Хагеральда; затем, после обращения к своим защитникам, после того как призвал их возложить всю надежду на Бога, врага клятвопреступления и узурпации, он удалился со своим духовенством на соседнюю гору, где возвышалась церковь, посвященная святой Женевьеве, и там ожидал исхода битвы.

Бельгийская армия решительно двинулась навстречу Роберту, который наступал с равной отвагой. Когда два вражеских войска сблизились, они бросились друг на друга; битва завязалась среди ужасных криков, и многочисленные жертвы вскоре пали с обеих сторон. Сторонники Карла выбрали из своей среды пятьдесят человек, чтобы составить своего рода заговор против Роберта: они должны были разыскать его в гуще сражения, схватить и убить. Не знали, где он сражается; но заговорщики, увидев воина, который носился по полю битвы и наносил страшные удары, спросили его, Роберт ли он. Не колеблясь, он назвал себя, открыв свою длинную бороду, и одновременно ударил графа Фульберта. Тот, хотя и смертельно раненый, еще нашел силы нанести узурпатору удар копьем, который пронзил ему грудь. Окруженный заговорщиками, Роберт пал тут же, раненый семью другими ударами копий, рядом с Фульбертом, который бился до тех пор, пока жизнь не оставила его. После смерти Роберта обе армии сражались с таким ожесточением, что, по сообщению Флодоарда, с одной стороны погибло одиннадцать тысяч человек, а со стороны Карла – более семи тысяч.

Хронисты говорят о вмешательстве молодого Гуго, который прибыл бы с подкреплением на помощь нейстрийцам; но они не говорят, что бой возобновился. Однако сообщается, что он без сопротивления остался хозяином поля битвы и задержался там на несколько мгновений, как бы чтобы завладеть добычей врага; так что он, казалось, приписал победу себе. Но и Карл считал себя победителем из-за смерти Роберта[30]. Мы не видим, однако, чтобы он после этого сделал шаг вперед; напротив, он вскоре снова направился в Бельгию.

После битвы при Суассоне король Карл тщетно пытался сформировать новую армию и собрать вокруг себя несколько вассалов. Он обратился к Герберту, графу Вермандуа, к новому архиепископу Реймсскому Сеульфу, который был ставленником Роберта, к Роллону, герцогу норманнов. Последний оказался единственным, кто был расположен взяться за оружие ради своего сюзерена; другие предпочли отдать корону кому-нибудь из своих, с кем могли бы разделить выгоды королевской власти. С другой стороны, Рудольф (Рауль), сын Ришара, герцога Бургундии, и шурин Гуго, поспешил на помощь нейстрийцам и помог им помешать норманнам переправиться через Уазу. На Рауля и обратили свои взоры враги Карла: он был избран королем и коронован в церкви Сен-Медар в Суассоне 13 июля 923 года.

Рауль, более известный под этим именем, чем под именем Рудольф, оплатил услуги Герберта, уступив ему Перонну; он дал Гуго Ле-Ман в качестве возмещения, а затем вернулся в Бургундию, едва занимаясь управлением королевством. Графы Гуго и Герберт управляли большей его частью. Впрочем, Галлия была теперь не более чем федерацией независимых князей, из которых многие и не думали подчиняться новому королю. Графы Тулузский, Руэргский, Овернский и герцог Аквитанский не признавали власти Роберта; они не захотели также признать и власти Рауля.

Однако дело вероломства не было завершено. Карл потерял одну из своих корон, но другая оставалась у него. Он удалился в свое королевство Лотарингию, и там, несмотря на печальное состояние общественного порядка, его враги не были достаточно сильны, чтобы пойти за ним. Они не придумали ничего лучше, чем заманить его в западню. Граф Герберт взял на себя гнусную задачу заставить его попасть в ловушку. Несмотря на репутацию простоватости, которую хотели создать Карлу, его было не так легко застать врасплох; но сеть была соткана с ловкостью, способной обмануть самый подозрительный характер. Г-н Борнье, у которого мы заимствуем это наблюдение, прекрасно прояснил факты, сравнив рассказ Флодоарда с рассказами Ришера и Глабера Родольфа. Вот как он их излагает:

Герберт притворился (в послании, отправленном королю) недовольным правлением Рауля; он, казалось, согласился на него, будучи подавлен множеством врагов Карла. Теперь представился случай исправить зло, и он приглашал короля прибыть на встречу на Сомму; свидание должно было состояться в присутствии немногих свидетелей, чтобы не подвергаться ссоре между их людьми или не поднимать тревоги у Рауля. Столь внезапная перемена возбуждала недоверие, и Карла уговаривали быть настороже; но его бедственное положение не давало ему права быть требовательным, и, поскольку речь шла пока лишь о предварительных условиях, он удовольствовался клятвой, которую ему принесли посланцы графа Вермандуа. Герберт прибыл на место встречи с немногочисленной свитой, как и обещал, и, когда предстал перед своим государем, простерся ниц, чтобы получить королевский поцелуй. Его сын, мало искушенный в притворстве, держался менее почтительно, и граф, заметив это, сильно ударил юношу по затылку: «Научись, – сказал он ему, – не стоя принимать поцелуй короля, твоего господина». Эта притворная ярость обманула даже верных Карлу; заверения в дружбе, которыми предатель не скупился, завершили рассеяние недоверия, и монарх согласился последовать за своим вассалом в его замок Сен-Кантен. В первый день всё шло хорошо; но на следующий день появились подосланные люди, и свита Карла, раздавленная численностью, была вынуждена бежать, оставив нескольких своих убитыми или пленными. Каролинг был оттуда перевезен в Шато-Тьерри, одну из крепостей графа Вермандуа, а последний немедленно отправился к Раулю, чтобы получить вознаграждение, положенное за его предательство[31].

Из Шато-Тьерри Карл III был перевезен в Перонну, где и умер от горя 7 октября 929 года. Этому государю, которого глупо прозвали Простоватым, и который, по выражению Эрнста, перенес несчастья, способные сломить героя, исполнилось тогда пятьдесят лет. Ришер оставил нам его портрет, который должен быть верен, ибо достаточно хорошо согласуется с известными поступками его жизни: «Он был, – говорит он, – чрезвычайно доброжелателен, с любящим и открытым сердцем, красив телом, мало искусен в военных упражнениях, достаточно сведущ в науках, охотно дарил, иногда с расточительностью, и, присоединяя к этим качествам два недостатка: слишком большую склонность уступать привлекательности удовольствий, некоторую нерадивость в исполнении своих замыслов»[32]. Те из французских писателей, которые рукоплещут падению короля Карла, упрекают его особенно в том, что он был достаточно слаб, достаточно простоват, чтобы уступить часть территории норманнам; но они не замечают, что в самый момент, когда этот государь стал жертвой вероломства своих вассалов, банды норманнов вторглись в Артуа, и что Рауль, узурпацией которого они восхищаются, неспособный отразить их, разбитый и раненый ими в январе 926 года, был вынужден купить мир ценою дани, наложенной на Францию и Бургундию[33]. В эту же эпоху норманнский вождь по имени Зигфрид захватил часть фламандского побережья. Арнульф I, граф Фландрии, которого никогда не считали простоватым, поступил тогда в точности так же, как Карл III: он выдал за норманна свою дочь Эльструду и уступил ему графство Гин, на условиях оммажа, чтобы обеспечить спокойствие остальных своих владений[34].

Карл III, прозванный Простоватым, правил Францией без возражений двадцать два года; никто тогда и не думал подвергать сомнению его способности и ум. Трудности начали возникать у него под ногами лишь тогда, когда он присоединил к короне Нейстрии корону Лотарингии. Это присоединение, которое сегодня было бы для французов предметом славы, в ту эпоху рассматривалось иначе. Великие вассалы Нейстрии стремились лишь к независимости и не имели никаких претензий на государства своих северных соседей. Напротив, они боялись, что те окажут королевской власти ту поддержку, которая была ей нужна, чтобы их подчинить. С другой стороны, Гизельберт преследовал ту же цель, что и Роберт: он хотел стать полным и суверенным хозяином своего герцогства. Его соучастие с Робертом и Раулем имело целью не сменить сюзерена, а упразднить само сюзеренитет. Это и объясняет все бедствия Карла III и интриги, жертвой которых он стал, начиная с того дня, когда он вернулся во владение Лотарингией.

Бельгия сохранила от правления Карла Простоватого довольно значительное количество дипломов (грамот). Вот перечень тех, которые стали нам известны:

1° Диплом, данный в Аттиньи в октябре 893 года, которым Карл повелевает вернуть Франкону, епископу Льежскому, владение, которого тот был насильственно лишен[35]. Этот диплом, дата которого удивительно близка ко времени коронации, по-видимому, является одним из тех актов, на которые намекает Ришер, говоря, что они были предназначены утвердить королевство за Карлом: «Carolym quindennem regem creant ac in urbe purpuratum, more regio, edicta dare constituunt» (Пятнадцатилетнего Карла они создают королем и, облеченного порфирой в городе, постановляют давать эдикты по королевскому обычаю)[36].

2° Диплом 910 года, которым Карл Простоватый дает епископу Льежа, Стефану, аббатство Астьер (Hastière), «Hasteriensem Mosam», в графстве Кувен, и аббатство Сен-Ромбо в Мехелене[37].

3° Диплом от 30 декабря 911 года, в котором Карл Простоватый подтверждает каноникам Камбре владения, чья грамота, исходившая от Цвентибольда, была уничтожена при пожаре этого города[38].

4° Грамота от 12 апреля 912 года, данная во дворце Неймегена, которой Карл Простоватый уступает Фульраду, священнику и монаху (Ставло?), по просьбе графов Ренье и Беренгера, некоторые владения для пользования пожизненно, с условием, что после его смерти эти владения перейдут в собственность аббатства Ставло[39].

5° Диплом от июля 913 года, датированный из Бладеля в Кампине (Pladella villa), содержащий дарение нескольких владений и церкви Эгмонда Теодорику (Дирку), графу Голландии[40].

6° Диплом 914 года, которым Карл Простоватый подтверждает основание аббатства Брогн в графстве Намюр, совершенное досточтимым аббатом Жераром[41].

7° Диплом от 25 августа 915 года, которым король Карл дарит кафедральному собору Святого Ламберта в Льеже лес, принадлежавший королевскому фиску Те, который Цвентибольд оставил за собой при дарении этого фиска[42]. Этот лес простирался даже за нынешнюю прусскую границу.

8° Грамота о возвращении аббатства Сустерен (подаренного Цвентибольдом аббатству Прюм), в силу решения пленума, состоявшегося в Эрстале 19 февраля 916 года, о котором мы упоминали выше[43].

9° Диплом, датированный из Эрсталя 9 апреля 916 года, которым Карл Простоватый подтверждает иммунитет и владения монастыря Баньоль в паге Бизульдиненсис (Bisuldinensis)[44].

10° Другой диплом, датированный из Эрсталя 13 июня 919 года, который предписывает, в силу суда знатных лиц двора, возвращение церкви Святого Петра в Трире аббатства Святого Серватия в Маастрихте, отнятого у названной Трирской церкви насилием графа Ренье и его сына Гизельберта[45].

11° Диплом, датированный из Эрсталя 8 сентября 920 года, которым Карл Простоватый дарит аббатство Мароль в Эно епископству Камбре[46].

12° Два диплома января 921 года, содержащие дарение и подтверждение владений аббатству Мароль[47].

13° Диплом, содержащий дарение права пользования виллой, расположенной в Сент-Амане[48].

§ 2. ЛЮДОВИК ЗАМОРСКИЙ

Между моментом, когда Карл III был низложен, и воцарением Людовика IV, прозванного Заморским, прошло несколько лет, в течение которых Каролинги полностью исчезли с политической сцены. Как только королева Огива (Эдгива), бывшая сестрой короля Англии Этельстана, узнала об аресте Карла, она бежала со своим еще ребенком сыном и искала убежища при дворе своего брата. Лотарингия тогда оказалась в довольно трудно определяемом положении. Момент, казалось, настал для Гизельберта, чтобы присвоить себе это королевство; но для этого ему понадобилась бы поддержка Рудольфа или Рауля, ставшего королем Франции. Однако доброе согласие не царило долго между этими двумя бывшими заговорщиками; оно было нарушено Гизельбертом после убийства его дяди Риквина Бозоном, братом Рауля, и вскоре после этого мы находим Гизельберта при дворе короля Германии.

Некоторые хроники содержат на этот счет маловероятную историю. Там говорится, что засада была устроена Гизельберту одним из его друзей по имени Крестьян (Христиан); что этот друг, заманив его одного в свой замок, выдал Генриху Птицелову как мятежника[49]. Но разве можно понять, что он мог считаться мятежником по отношению к королю Германии, чьим вассалом он не был? Да и принял бы Генрих в друзья и осыпал почестями человека, который оказался бы виновен в измене по отношению к нему? Мы скорее склонны верить, что в Бельгии существовала сильная партия сторонников короля Германии, и что Гизельберт был в некотором роде вынужден пойти предложить этому государю корону Лотарингии. По словам Флодоарда, Генрих I был признан королем знатью Трирской области уже в 923 году; он был признан другими лотарингцами в 925 году, в самое время, когда хроники показывают нам Гизельберта среди сеньоров его двора[50].

Известно, кроме того, что бенефициарный герцог Лотарингии был сохранен в своем положении новым королем, который вскоре после этого оказал ему блестящее доказательство своего благоволения, дав ему в жены свою дочь Гербергу.

Король Рауль, умерший 15 января 936 года, вельможи королевства собрались под председательством герцога Гуго, чтобы приступить к избранию короля Нейстрии. Взоры обратились в разные стороны; было различие во мнениях и столкновение честолюбий. После долгих совещаний собрание в конце концов приняло самое мудрое решение, которое одно могло наложить молчание на неумеренные амбиции: это было предложить корону Людовику, прозванному Заморским, сыну Карла Простоватого. Было решено отправить посольство в Англию, чтобы побудить молодого принца, от имени герцога Галлии и других вельмож, вернуться к ним; оно должно было поручиться за его безопасность во время путешествия и объявить ему, что вельможи выйдут встречать его до самого берега моря. Посланцы сели на корабль в Булони и были приняты королем Этельстаном посреди своих в маленьком городке Эвервиче (Йорк). Похоже, что королева Огива согласилась отправить своего сына во Францию только при условии, что вельможи королевства обязуются клятвой уважать его свободу и жизнь, и дадут заложников в обеспечение этого обязательства. Эти условия были приняты, посланцы отправились назад, нагруженные подарками, снова вышли в море и вернулись в Галлию, принеся герцогу благодарности Этельстана и уверение в живой дружбе со стороны этого короля, за то, что он вернул Людовика на трон. Здесь мы предоставим слово Ришеру, ибо в его рассказе есть слишком интересные детали, чтобы их опускать или сокращать.

«Герцог и князья Галлии, – говорит он, – приехали в Булонь, чтобы там ожидать короля, своего господина. Они собрались на берегу моря и подожгли шалаши, чтобы возвестить о своем присутствии тем, кто был на противоположном берегу. Король Этельстан находился там со своей королевской конницей, готовый отправить своего племянника к галлам, которые его ждали; несколько домов, сожженных по его приказу, показали нашим, что он прибыл… Этельстан отправил тогда послом к галлам, расположенным напротив, епископа Одона, который позже стал архиепископом Кентерберийским, человека справедливого и красноречивого; он велел им сказать, что он охотно предоставит им Людовика, если ему окажут в Галлии столько же почестей, сколько он сам получил у себя, ибо галлы не могли сделать меньше; и он требовал, чтобы в этом поклялись; если же откажутся, Людовик получит от него часть своих королевств, где и будет жить довольный среди своих подданных, не будучи обременяем чужими просьбами. Герцог обещал, как и другие сеньоры Галлии, что он сделает то, о чем просят, если Людовик, став королем, согласится следовать его советам; вследствие этого он не отказался от клятвы. Посланный вернулся к королю, который его ждал, и передал ему всё это. Успокоенный Этельстан с большой пышностью посадил на корабль своего племянника Людовика в сопровождении самых могущественных людей страны. Они пустились в море при попутном ветре, который надул паруса, и пенистые весла мирно довели их до берега. Корабли, хорошо привязанные к берегу, Людовик вышел из них и, приветствуя герцога и других лиц, вышедших ему навстречу, связал их узами клятвы. Герцог поспешил подвести ему коня, покрытого королевскими регалиями; но когда он захотел подготовить его к тому, чтобы его оседлали, нетерпеливый конь начал метаться из стороны в сторону; тогда Людовик ловко взвивается и, не пользуясь стременем, одним прыжком садится на ржущего скакуна, что принесло ему рукоплескания и похвалы от всех. Герцог, взяв тогда оружие короля, служил ему оруженосцем до того момента, когда получил приказ передать это же оружие вельможам Галлии. Так Людовик был приведен в Лан, окруженный воинами, спорившими за честь служить ему. Там пятнадцать сеньоров вручили ему королевскую власть; и, к общему удовлетворению, он был провозглашен королем митрополитом Артольдом в сопровождении двадцати епископов[51]. Затем его повели в соседние города, где он был благоприятно принят; все поздравляли друг друга, все были радостны, все господа были единодушны»[52].

Эти факты очевидно доказывают, насколько воображаемо то влияние, которое Огюстен Тьерри приписывает некоей предполагаемой реакции коренного населения. Великие феодалы, восстановившие Людовика IV на троне его предков, не принадлежали, это правда, к этому коренному населению; но только они были хозяевами судеб страны, и их политика имела одобрение епископов, представлявших галльский народ.

Гуго, граф Парижский, был самым могущественным из сеньоров Франции; он управлял всей страной между Луарой и Сеной, вплоть до границ Нормандии и Бретани; более того, он был светским аббатом Сен-Мартен де Тура, Сен-Дени и Сен-Жермен-де-Пре. Его называли Гуго Аббат или Гуго Великий, из-за обширности его владений и его власти; но он был далек от того, чтобы заслужить титул великого своими поступками и характером. Сын короля Роберта, племянник короля Эда и шурин короля Рауля, он сам стремился возложить диадему и казался достаточно могущественным, чтобы преуспеть; но у него не хватило смелости захватить корону. Он помог вернуть сына Карла Простоватого на трон, питая в то же время надежду свергнуть его своими интригами и занять его место. Он хотел временно играть роль древних майордомов, захватить власть и осуществлять ее под именем короля. Но Людовик не был Меровингом; он был воспитан мужественно своей матерью, которая сама была энергичной женщиной.

Сначала Гуго увозит молодого принца в Бургундию, чтобы осмотреть страну. Их там принимают с почестями; начальники городов спешат выйти навстречу королю и, по его просьбе, приносят ему клятву верности. Один только, по имени Гуго, брат покойного короля Рауля, показывает мало расположения подчиниться. Он держал город Лангр и отказал королю во въезде. Возмущенный этим бунтом, Людовик двинул войска против города, который он атаковал энергично. Гарнизон вышел ночью и бежал; с тех пор оставалось только открыть ворота, что и было сделано жителями. Король, овладев Лангром, получил заложников от епископа и других сеньоров и вместе с герцогом отправился в Париж.

Эта поездка определила взаимное поведение короля и герцога на протяжении остального правления. То ли Людовик заметил в Гуго желание господствовать, то ли он считал себя способным править без содействия наставника, он вскоре удалился от герцога. Он приехал в Лан и вверил охрану города своей матери Огиве. Все историки изображают молодого короля Людовика превосходящим своих предшественников. Он обладал большой живостью ума, незаурядным интеллектом, большой храбростью, всем, что было нужно, чтобы поднять королевскую власть из того унижения, в которое она впала. Но эта задача становилась всё труднее; условия королевства не улучшились со времени пленения и смерти Карла Простоватого; они, напротив, стали хуже, чем когда-либо. Даже графство Ланское не было больше цельным; некий граф по имени Рожер был инвестирован им при правлении Рауля, а Герберт Вермандуаский возвел цитадель на самых стенах города.

Как только герцог заметил, что король отстраняет его от дел, он сблизился с графом Гербертом, чьи дурные инстинкты ему были известны, и сговорился с ним, чтобы работать на погибель своего сюзерена. Герберт начал с захвата Шато-Тьерри, подкупив чиновника, командовавшего этой крепостью. Вторжение венгров, случившееся в этот момент, было, без сомнения, тем, что помешало королю пресечь это узурпаторство. После ухода венгров Людовик двинул отряд против Монтиньи в Суассонской области. Это место служило убежищем некоему разбойнику по имени Серейн: оно было взято и срыто. Затем король отправился в приморские области Бельгии; там его принял Арнульф, граф Фландрии, и он занялся с ним средствами восстановить крепость Виссан. Пока он был во Фландрии, Герберт вторгся и взял изменой замок Каузост, или Ла-Шоссе, принадлежавший Реймсской церкви. Он обложил жителей выкупом, опустошил окрестные поля, поместил гарнизон в крепость и сам двинулся в другой пункт. Когда Людовик вернулся, более насущная опасность требовала его внимания: под угрозой оказался его собственный город Лан. Пришлось осаждать цитадель, которую Герберт там возвел и которую занимали его люди. Лишь после довольно долгой и трудной осады королю удалось овладеть ею. Тем временем граф Фландрии воевал с Эрлуином, графом Понтье, который призвал на помощь герцога Нормандского и с помощью войск Вильгельма отбил замок Монтрёй.

Удивительно ли, что в таком положении Людовик Заморский принял предложение вновь вступить во владение Лотарингией, где он надеялся найти преданных его семье союзников? После смерти короля Генриха (5 июля 936 года) это королевство перешло к его сыну и преемнику Оттону I, но по-прежнему под бенефициарным управлением герцога Гизельберта. Тот не отказался от своих честолюбивых планов; он лишь ждал случая их осуществить. У Оттона был младший брат по имени Генрих, который утверждал, что корона принадлежит ему, потому что он родился, когда его отец был королем Германии, тогда как рождение Оттона относилось ко времени, когда его отец был лишь герцогом Саксонии. Это притязание было поддержано Эберхардом, герцогом Франконии, который привел молодого Генриха к Гизельберту. Это был тот случай, которого ждал герцог Лотарингии. Заговор был вскоре организован. Трое заговорщиков, взявшись за оружие, объединили свои силы и приготовились выступить против короля. Но Оттон не стал их ждать; он быстро двинулся с армией на Рейн. Кровавая битва произошла при Бирурене (Рюрике) в Клеве. Тщетно мятежники пытались помешать королевской армии переправиться через Рейн, они были разбиты и обращены в бегство. Оттон преследовал их; он вошел победителем в Лотарингию и осадил замок Шевремон на Вестре, куда укрылся Гизельберт[53].

Именно тогда сторонники Гизельберта пришли предложить Людовику Заморскому корону Лотарингии. Людовик, быть может, слишком легко уступил их уговорам и согласился соединить свое оружие с их. Однако, поскольку у него не было достаточно сил, чтобы идти атаковать армию Оттона, он ограничился попыткой отвлечения, вторгшись в Эльзас. Оттон, как только узнал об этом, снял осаду Шевремона и пустился в погоню за этим новым врагом; но освобожденный Гизельберт поспешил присоединиться к герцогу Эберхарду, чтобы идти с ним на помощь королю. Похоже, что архиепископ Майнцский, епископ Страсбургский и епископ Мецский примкнули к предприятию Людовика Заморского; их люди занимали замок Брейзах, принадлежавший Эберхарду[54]. Оттону не составило большого труда изгнать Людовика из Эльзаса: армии Германии в ту эпоху были гораздо сильнее армий Галлии. Гизельберт и Эберхард, которые продвигались со значительными силами вдоль Рейна, были застигнуты врасплох в своем лагере под Андернахом генералами Оттона. Герцог Франконии был убит, защищаясь; Гизельберт бросился с конем в Рейн, который надеялся переплыть, но там погиб[55].

Далекий от того, чтобы злоупотреблять своей победой, Оттон I показал себя полным милосердия и умеренности. Архиепископ Майнцский Фридрих был временно отправлен в аббатство Фульда, а епископ Страсбургский Рудхард – в монастырь Корби. Не говорится, что стало с епископом Меца, который дольше всех упорствовал в своем мятеже[56]. Оттон вернулся в Лотарингию лишь для того, чтобы восстановить там мир и согласие; все лотарингские сеньоры подчинились; и, чтобы ничто не помешало примирению, король Людовик женился на Герберге, вдове Гизельберта и сестре Оттона. Быть может, он надеялся этим способом вновь взойти на трон своих предков; но, по-видимому, Оттон предназначал достоинство герцога Лотарингии своему племяннику Генриху, несовершеннолетнему сыну Герберги и Гизельберта. Он, несомненно, намеревался сохранить сюзеренитет над ней, ибо после смерти молодого Генриха в 944 году он назначал последовательно других герцогов, которые не смогли удержаться в стране, и в конце концов вверил управление своему брату Бруно, архиепископу Кёльнскому.

Людовику Заморскому пришлось, таким образом, довольствоваться королевством Франции, каковы бы ни были трудности его положения по отношению к великим вассалам. Притязания Герберта на Реймсскую область и на епископскую кафедру Реймса, куда он хотел поставить одного из своих сыновей по имени Гуго, стали первой причиной его затруднений. Архиепископ Артольд захотел отбить форт Ла-Шоссе, который был отнят у него Гербертом в 938 году. Тот, по согласию с Гуго, герцогом, выступил против архиепископа и овладел городом Реймсом. Епископ Суассонский рукоположил в священники молодого Гуго, который был провозглашен архиепископом вместо Артольда.

Ободренные успехом, Герберт и Гуго Великий обратили свои взоры на сам город Лан, который был резиденцией короля. У Людовика Заморского не было достаточно сил, чтобы им сопротивляться. Он решил отправиться в Бургундию набрать армию. Вскоре его увидели снова появившимся на равнинах Шампани со всеми бойцами, каких смог набрать. Хотя у него было мало людей, он готовился выступить на врага; но вскоре заговорщики оставили осаду Лана, двинулись навстречу королю, неожиданно напали на его армию и обратили ее в бегство. Людовик, увлекаемый своими, едва смог избежать неминуемой смерти, спасаясь с двумя своими графами в крепость Омон.

Положение короля было самым критическим: он удалился, как кажется, через Бургундию на юг Луары, где у него были некоторые сторонники. Тем не менее папа Стефан VIII принял сторону королевской власти; он послал в Галлию легата с апостольскими письмами, которые угрожали отлучением неверным вассалам. Король, со своей стороны, предпринял шаги к Вильгельму, герцогу норманнов, который согласился войти в его партию. Пример Вильгельма увлек герцогов Аквитании и Бретани: они приехали к королю и обязались сражаться за его дело. Людовик, собрав их таким образом, двинулся к Герберту и Гуго, которые стояли лагерем по другую сторону Уазы. Переговоры начались с одного берега на другой; они привели к перемирию; были даны заложники, и стороны разошлись[57].

По-видимому, король Оттон не был чужд этой попытки примирения; Флодоард говорит об этом так, как если бы он находился на Уазе вместе с Гуго, своим шурином[58]. Ришер также говорит, что Оттон приложил все усилия, чтобы примирить Гуго с Людовиком. Собрание было проведено в Аттиньи, но оно не имело иного результата, кроме как рассорить герцога норманнов с Гуго и Арнульфом, графом Фландрии. Вскоре после этого те избавились от своего врага, убив его.

Гуго и Арнульф, без сомнения, надеялись овладеть герцогством Нормандия; но Людовик не упустил этого естественного и вполне законного, что бы ни говорили, случая возродить свои права сюзеренитета над этой частью королевства. Он инвестировал Ричарда, сына Вильгельма, землей норманнов и получил от сопровождавших его вельмож клятву верности. Ричард I, прозванный Бесстрашным, имел тогда всего десять лет. Его подчинение королю вызвало недовольство у людей Севера последней эмиграции. Их вождь, Сетрих, вошел в Сену со значительным флотом; к нему присоединился Турмод, уже обосновавшийся в Нормандии, но вернувшийся к языческому культу и желавший заставить сына Вильгельма последовать его примеру. Людовик Заморский собрал войска, чтобы сразиться с ними, и выступил против них с восемью сотнями человек… Здесь мы должны предоставить слово Ришеру, рассказ которого чрезвычайно интересен.

«Так как у короля было мало людей, он не смог растянуть свою армию на несколько пунктов, чтобы окружить врага; но, окруженный своими, он велел им идти с поднятыми знаменами, в сомкнутом строю. Язычники, со своей стороны, двинулись пешком, в боевом порядке; при первом столкновении они бросили свои мечи вперед, согласно своему национальному обычаю, и, думая, что сомкнутые острия испугают и пронзят королевскую конницу, они бросились на нее со своими щитами и копьями. Но когда это облако мечей рассеялось, королевская конница, покрытая железом, врубается и пронзает их ряды, обрушивается на пехотинцев, сомкнувшихся плотной массой, пронзает их и оставляет на месте; затем, повернув назад, снова прорывает их и рассеивает. Король Сетрих, вынужденный бежать в гуще схватки, вскоре был обнаружен в кустарнике и пронзен тремя ударами копий. Что касается Турмода, он все еще сражался изо всех сил, когда конь короля Людовика, брошенный в атаку, ударил его грудью и опрокинул. Король, продолжая свой путь, проехал мимо, не узнав его; но вскоре, атакованный врагом, он остановился, чтобы сражаться; тогда Турмод, поддерживаемый своими, атакует его сзади и вонзает свое копье под правую лопатку, в уязвимое место доспехов, почти до левого подреберья. Эта рана заставила короля на мгновение остановиться посреди резни; он смотрит на того, кто его ударил, и одним косым ударом по правому боку отсекает нападавшему голову и левое плечо. Было такое избиение язычников, что там погибло, как сообщают, девять тысяч из них»[59].

После этой победы король вверил город Руан Эрлуину, который был другом герцога Вильгельма и из-за расположения к которому тот навлек на себя ненависть графа Фландрии. Людовик вернулся в Компьень, когда узнал о событии, не менее благоприятном для его дела: Герберт, граф Вермандуа, только что умер, пораженный апоплексическим ударом. Его сыновья поспешили принести оммаж королю, который принял их с добротой, забыв обиды их отца. Всё, казалось, благоприятствовало в этот момент восстановлению королевской власти. Людовик Заморский мог бы воспользоваться обстоятельствами, чтобы отобрать у Гуго, сына Герберта, Реймсскую епископскую кафедру, которую тот приобрел лишь насилием: он предпочел прибегнуть к средствам примирения. Между соперничавшими прелатами было заключено некое соглашение; Артольду уступили несколько владений, расположенных в Реймсской области, а молодой Гуго остался во владении своей епископской кафедрой. Та же политика возобладала и по отношению к графу Парижскому: король, желая привязать к себе Гуго Великого своими благодеяниями, попросил его быть крестным отцом одного из своих детей и назвал его по этому случаю герцогом всей Галлии. Затем он отправился с королевой Гербергой в Аквитанию; он принял в Невере герцога готов Раймунда и знатнейших аквитанцев, которые вышли ему навстречу. Он занялся с ними управлением провинций и, как говорит Ришер, «велел им возвратить их (полномочия), дабы они явно получили от него всю свою власть. Но он не отказался снова вверить им управление. Итак, он назначил их и поставил правителями от своего имени»[60].

По возвращении в Лан он захотел, чтобы завершить свое дело умиротворения, примирить Арнульфа, графа Фландрии, с Эрлуином. Так как Арнульфу пришлось бы возмещать слишком много, ибо Эрлуин по его вине понес очень большие потери, король дал последнему, в счет Арнульфа, город Амьен, чтобы возместить его потери. Оба были таким образом примирены, так что порядок и мир, казалось, должны были восстановиться во всем королевстве.

Но неожиданные события вскоре вновь разожгли огонь раздора. Сильный отряд норманнов обрушился на Бретань; город Нант был взят и разграблен. Бретонцы пытались защищаться, но были побеждены норманнами, которые перебили многих из них, а остальных обратили в рабство. Как только король был извещен об этом нападении, он созвал графов Арнульфа и Эрлуина и обратился к некоторым епископам Бургундии; сам он выступил в поход с войсками, какие смог собрать под свои знамена. Прибыв в Руан, он был принят там теми, кто остался верен своим клятвам; но вскоре он увидел, что силы мятежников значительнее его собственных. Он послал просить подкрепления у Гуго, и чтобы побудить его самого прийти с достаточными войсками, он дал ему город Байё, при условии, что тот овладеет им с остатком своих сил. Герцог принял дар и обещал прийти на помощь королю. Действительно, он переправился через Сену со своими войсками и прибыл под Байё; но там он остановился, чтобы атаковать город и теснить его многочисленными штурмами. Тем временем норманны принесли покорность королю. Тот известил об этом герцога и приказал ему снять осаду, которая более не имела смысла. Этот приказ, вместо того чтобы быть исполненным, лишь разжег пыл осаждающего. Королю пришлось дать ему знать, что если он не отступит, то он выступит против него со своими войсками. Гуго наконец уступил, но сохранил от этого унижения обиду, имевшую самые пагубные последствия.

Вскоре после этого вспыхнула гражданская война. Подстрекаемые Гуго, Бернар де Санлис и Тетбольд де Тур вторглись и разграбили город Монтиньи, принадлежавший королю. Они проникли в королевскую резиденцию в Компьене, похитили там королевские регалии и предались всяческим грабежам. Людовик Заморский, еще находившийся в Руане, встал во главе нормандской армии и перенес военные действия сначала в Вермандуа, который был очагом всех восстаний. Он полностью опустошил графство, а затем, вызвав графов Арнульфа, Эрлуина, Бернара Датчанина и Теодориха, захотел отправиться в Реймс; но архиепископ Гуго, занимавший этот город, велел закрыть перед ним ворота. Разгневанный король захотел осадить Реймс. Тогда вмешался герцог Гуго – не силой, а интригой. Он завел бесконечные переговоры; все средства были пущены в ход, чтобы затягивать их до тех пор, пока не представится случай заманить короля в ловушку.

Когда было заключено перемирие, Людовик Заморский, ни о чем не подозревая, вернулся в Руан с Эрлуином и немногими из своих, не боясь пребывать там с малыми силами, как он привык делать. Это был удобный момент для его врагов. Агроольд, граф Байёский, пригласил его посетить этот город. Король без затруднений отправился туда с малым числом людей, думая идти к одному из своих верных, в чьей лояльности не мог сомневаться; но едва он там оказался, как увидел себя атакованным отрядом вооруженных людей. Он спасся лишь благодаря силе своей руки и быстроте своего коня. Он вернулся один в Руан. Там его ждали новые измены: жители захватили его особу и бросили в тюрьму (945 год).

Теперь мы увидим раскрытие характера Гуго Великого, которого знаменитый Огюстен Тьерри не побоялся прославить как главу национальной партии во Франции[61]. Как только герцог узнал, что король, его сюзерен, которому он принес клятву верности, стал пленником норманнов, он задумался не о средствах освободить его, а о том, как добиться его выдачи, чтобы без боя и без опасности получить от него город Лан, который мешал его честолюбивым планам. С этой целью он отправился в Байё к тому честному графу Агроольду, который по его наущению устроил первую засаду. Там, притворяясь, что действует в интересах короля, он потребовал его освобождения у руанцев, чей ответ, вероятно, был ему заранее известен. Те не отказывались от того, о чем их просили, но ставили условием, чтобы им были выданы в заложники все дети Людовика Заморского. Гуго, выставляя себя услужливым посредником, дал знать королеве Герберге о требованиях норманнов. Эта принцесса, имевшая двух детей, согласилась выдать лишь младшего сына; она категорически отказалась расстаться со старшим. Норманны в конце концов пошли на компромисс: они приняли в заложники младшего из сыновей Людовика при условии, что его будет сопровождать епископ Суассонский, который был одним из самых значительных лиц королевской партии[62].

Выпущенный на свободу, король ожидал, что его отведут во дворец; но тут Гуго сбросил маску. Именно он завладел пленником и вверил его охране Тетбольда, графа Тура[63]. Французские историки не находят ни слова, чтобы заклеймить это бесчестие; Огюстен Тьерри ограничивается тем, что говорит: король вышел из башни Руана лишь для того, чтобы быть выданным главам национальной партии, которые заключили его в тюрьму в Лане[64]. Мы хорошо знаем, что мораль политических партий обычно не поднимается выше; но мораль истории, по крайней мере, должна иметь иные масштабы. И кроме того, национальная партия, о которой грезит Огюстен Тьерри, чрезвычайно проблематична; ее нигде не видно. На сцене интриги фигурирует один лишь Гуго Великий, и его личное честолюбие доминирует во всей картине. По-настоящему национальная партия не стушевывается за столь мало благородными интересами.

Когда королева Герберга была извещена об измене герцога, она умоляла о помощи своего брата Оттона и Эдмунда, короля Англии. Оттон послал к Гуго депутацию, чтобы настоятельно побудить его освободить короля. Эдмунд выразил ему свое негодование и пригрозил атаковать его с моря и с суши. Это был бы момент для национальной партии проявить себя энергичной демонстрацией; но что мы видим? Гуго энергично отвергает угрозы короля Англии, но старается смягчить Оттона; он просит у него аудиенции и не может ее получить. Затем он идет к Людовику Заморскому в тюрьму, упрекает его за то, что тот пренебрег его услугами, снова предлагает их ему; он согласен, чтобы Людовик снова взошел на трон; он обещает быть его опорой, защитником, хранить ему верно свою верность… при условии, что в награду король уступит ему город Лан[65]!

Людовик был вынужден согласиться. Таким образом заплатив за свою свободу, он удалился в Компьень, где вскоре к нему присоединились королева Герберга, несколько бельгийских епископов и многие вельможи этой страны. Созданное для него положение очень напоминало положение последних Меровингов. Гуго хотел играть роль майордомов из семьи Пипинидов; но он был далек от того, чтобы их можно было с ним сравнить в каком-либо отношении; а Людовик Заморский не был королем того разряда, какой в 752 году был признан всеми – франками, галло-римскими епископами и самим папой – недостойным носить корону. Меровинг вошел бы в монастырь, и, лишенный своих длинных волос, покорился бы. Людовик не был столь благодушен; его первой заботой было найти средства отомстить и вернуть всё, что у него отняли. Он изложил свое положение своему шурину, королю Оттону, и Конраду, королю Бургундии; оба обещали прийти ему на помощь.

Это обещание вскоре было исполнено. В 946 году Оттон, перейдя Рейн с армией, пересек Бельгию и двинулся навстречу Конраду, который, выйдя из Альп, спешил на помощь королю Людовику. Последний вскоре присоединился к своим союзникам, и три короля вместе направились сначала на Лан, затем к Реймсу. Архиепископ Гуго, всё еще занимавший этот последний город, был так напуган, что покинул его и бежал со своими. Тогда увидели, как Артольд снова взошел на епископскую кафедру Реймса, откуда был изгнан несколькими годами ранее. Взяв Реймс, короли оставили этот город под охраной королевы Герберги, которой помогали несколько верных, и пустились в погоню за герцогом Гуго, который бежал в Орлеан; они перешли Сену и опустошили всю страну до Луары; затем прошли по землям норманнов, где были учинены такие же опустошения.

Хотя герцог Франции лично и не пострадал в этой кампании, однако, похоже, она имела своим следствием значительное ослабление его могущества и возвышение власти короля. Мы находим тому доказательство в довольно красноречивом факте, случившемся на следующий год (947). Людовик, прибыв в Бельгию, был встречен Оттоном, и оба государя отправились в Ахен, где праздновалась Пасха. Для Гуго это была возможность себя показать; по крайней мере, он так думал, ибо воспользовался отсутствием короля, чтобы попытаться снова взять город Реймс. Осада этого места уже началась; лагерь, окруженный рвами и палисадами, был разбит перед городом, когда узнали, что король возвращается в гневе. Осаждающие поспешно исчезли, и король вошел в город, даже не встретив их[66].

Однако Людовик Заморский и многие вельможи, как духовные, так и светские, желали положить конец бедствиям, проистекавшим от этой гражданской войны. В 947 и 948 годах последовали несколько соборов. Важнейшим был тот, что состоялся в Ингельхайме в августе 948 года, на котором присутствовали короли Людовик и Оттон. Там рассуждали об опасностях, угрожавших государству, о дурном обращении, которое претерпел король, и о необходимости восстановить королевскую власть. Людовик произнес речь, которая превосходно резюмирует долгую историю интриг и недостойных поступков герцога.

«В какой степени, – сказал он, – я вынужден жаловаться на злые умыслы и поведение Гуго, знает тот, по милости которого, как только что было сказано, вы здесь собраны. Отец Гуго, чтобы начать с начала, отец Гуго, домогаясь трона моего отца, который он должен был бы служить и при дворе, и на войне, жестоко лишил короля этого трона и потребовал, чтобы до конца дней своих он был заключен в темницу. Я же, малый ребенок, был спрятан слугами в стог сена, и он заставил меня искать убежища за морем, вплоть до Рифейских гор[67]; после смерти моего отца и в течение моего изгнания, тот же Гуго, вспоминая пример своего отца, чье тщеславие причинило ему смерть, побоялся взять на себя королевство; но из ненависти к нам он отдал трон Раулю. Наконец Божество, распорядившись им, как и другими, положило конец его царствованию, когда Ему было угодно. Трон, таким образом, став вакантным, он, по совету добрых людей и с согласия всех, отозвал меня из земли изгнания и возвел на трон, не оставляя мне ничего, кроме города Лана. Когда затем я попытался вернуть себе права, которые, как мне казалось, принадлежали королю, он воспылал глубокой завистью. Тогда он стал моим тайным врагом: если у меня были друзья, он соблазнял их деньгами; ненависть моих врагов он разжигал. Наконец, побуждаемый завистью, он подговорил пиратов (норманнов) взять меня изменой, думая, что если это случится, он сможет перенести корону на свою голову. Результат соответствовал коварству; я был взят и вверен стенам темницы. Тогда Гуго, притворяясь, что вырывает меня из их рук, потребовал, чтобы мои сыновья были отданы им в заложники. Но те, кто остался мне верен, воспротивились выдаче всех моих детей; они приняли только одного и передали меня в руки герцога. Уже рассчитывая на свободу, я хотел идти повсюду, куда мне было бы удобно, но известно, что случилось иначе: ибо вскоре Гуго заковал меня в железа и продержал в тюрьме в течение года. Наконец, когда он увидел, что будет атакован моими возмущенными родственниками и друзьями, он предложил мне свободу в обмен на Лан. Эта крепость была моей единственной защитой, это было мое единственное убежище, мое, моей жены и моих детей. Что делать? Я предпочел жизнь крепости; за крепость я приобрел свободу. И вот, лишенный всего, я взываю о помощи ко всем. Если герцог осмелится опровергнуть эти факты, нам не остается ничего, кроме поединка»[68].

Гуго Великий очень постарался не принимать этот вызов: «Он не явился, как можно было бы думать, – говорит Огюстен Тьерри, – ни адвокатом, ни защитником противной стороны, чтобы подчинить национальный спор суду короля Германии»[69]… Этот способ представления вещей, очевидно, ложен; речь не шла ни о национальном споре, ни о суде, который должен был вынести король Германии. Спор между Людовиком и Гуго был по существу личным; он вполне мог быть решен поединком; это соответствовало обычаям того времени. Тот же автор не более точен, когда говорит, что собрание состояло из епископов Германии. Ришер называет среди присутствующих митрополита Реймсского, епископов Туля, Меца, Вердена, Камбре, Лана, Тонгерена, Страсбурга и Базеля. Собрание председательствовало не королем Германии, а легатом Святого Престола; оно не имело никакого национального характера; оно не было ни германским, ни галльским, но христианским и космополитичным, как сама Церковь.

Дебаты этого собрания носят печать весьма замечательной мудрости. Там сначала констатируют, что, поскольку герцог захватил почти все права трона, собор оказывается бессилен сопротивляться ему открытой силой; затем признают, что лучше попробовать более мягкие средства и постараться, с помощью Божьей, привести к порядку с помощью разума и соображений, почерпнутых из самих вещей, того, кто не имеет ни страха Божьего, ни человеческого уважения. Наконец, решают, что если после дружеского предупреждения герцог откажется раскаяться, он будет поражен всеобщим анафемой. «Вот, – говорит легат Святого Престола, – вся поддержка, которую мы можем оказать (королю Людовику). Но разве он не должен получить ее и из другого источника? Заканчивая свою жалобу, он просит помощи у всех: мы пришли ему на помощь; что же получит он теперь от господина и короля Оттона?»

На это обращение Оттон ответил: «Есть, отцы мои, преимущества, которые вы можете доставить господину и светлейшему королю Людовику; ибо, если вы атакуете его врагов божественным оружием, они либо быстро падут в этой борьбе, либо, если останется что-либо сделать, наше оружие сделает это легче. Итак, как того желает легат господина папы, употребите оружие, вам свойственное, и пронзите мечом анафемы врагов столь великого короля. Если они затем осмелятся поднять голову и не побоятся сопротивляться отлучению, тогда нам действовать»[70].

Собор действительно написал герцогу Гуго, призывая его удовлетворить короля: «Мы увещеваем тебя, – говорилось, – вернуться к иным чувствам, мы побуждаем тебя поскорее впасть в смиренную покорность своему господину. Если же ты пренебрежешь нашими увещеваниями, без сомнения, прежде чем разойтись, мы поразим тебя анафемой, до тех пор пока ты не дашь удовлетворения или не отправишься в Рим, чтобы дать объяснения перед нашим господином папой»[71].

Не похоже, чтобы герцог придал большое значение этой угрозе: ибо анафема была действительно произнесена в Трире, куда собор переместился. Король Людовик получил тогда от короля Оттона некоторые войска, с которыми он последовательно взял крепость Музон и форт Монтегю; он сделал тщетную попытку вернуться в свой город Лан, а затем удалился в Реймс. Он жил там довольно мирно, когда герцог, бросая вызов анафеме, пришел с армией норманнов атаковать Суассон, которого не смог взять, и затем двинулся на Реймс. Тогда король отправил Гербергу к ее брату Оттону, чтобы побудить его как можно скорее прислать ему войска в достаточном количестве. Оттон приказал Конраду, герцогу Лотарингии, набрать армию в Бельгии. Но тем временем король Людовик хитростью овладел городом Ланом, кроме цитадели, которую он не смог взять, как ни старался.

В следующем июле (949 года) мы видим, как герцог Конрад прибывает из Бельгии со своей армией. Король становится во главе бельгийцев, вступает на земли герцога Гуго, сжигает предместье Санлиса, осаждает город и безжалостно опустошает всё, что встречает принадлежащим герцогу, вплоть до Сены[72]. Епископы вмешиваются и договариваются о перемирии; папа, со своей стороны, одобряет акты собора, состоявшегося в предыдущем году в Ингельхайме, и снова отлучает герцога. Галльские епископы, ободренные этим актом папы, делают герцогу строгие внушения и в конце концов решают его на покорность. Гуго просит примириться с королем и обещает дать ему полное удовлетворение. Между ними состоялась конференция близ Марны. Герцог признал себя, через руки и клятву, человеком короля, возвратил ему цитадель Лана, которую велел эвакуировать, и обещал хранить ему отныне совершенную верность[73].

Эти факты относятся к концу 949 и началу 950 года. Людовик Заморский царствовал мирно с этого времени. Мы имеем от него диплом, данный в Реймсе 20 августа 950 года, которым он подтверждает дарение, сделанное аббатству Сен-Пьер де Гент[74]. Но в 954 году он упал с лошади, преследуя волка на охоте. Этот несчастный случай повлек его смерть, случившуюся 9 сентября того же года. Он был погребен в монастыре Сен-Реми близ Реймса.

§ 3. ЛОТАРЬ И ЛЮДОВИК V.

От брака Людовика Заморского с Гербергой родилось двое сыновей. Старший, по имени Лотарь, был двенадцати лет в момент смерти отца. Он был возведен на трон на собрании, составленном из большого числа сеньоров и епископов Бельгии, Германии, Бургундии, Аквитании, Готии, и на котором присутствовали, вместе с Гуго, герцогом Франции, архиепископ Бруно, назначенный герцогом Лотарингии своим братом Оттоном с прошлого года. Молодой Лотарь был, с согласия всех, помазан на царство Артольдом, архиепископом Реймсским, в базилике Сен-Реми 19 ноября 954 года. С этого времени Гуго попытался окружить его своей опекой, как он делал по отношению к Людовику; но истинным опекуном Лотаря был Бруно, его дядя, брат Оттона и Герберги. Впрочем, Гуго прожил недолго; после довольно удачной кампании в Аквитании против Вильгельма, он заболел и умер в Париже 16 июня 956 года. Он оставил трех малолетних сыновей; тот, кто стал известен под именем Гуго Капета, имел тогда всего десять лет. Их мать, Гедвига, бывшая сестрой Герберги, поместила, как и та, своих детей под защиту их общего брата, архиепископа-герцога Бруно; так что сыновья Гуго Великого, или Аббата, были, так сказать, воспитаны вместе с сыновьями короля Людовика, которым приходились двоюродными братьями.

Бруно оказался таким образом во главе управления двумя королевствами. Если бы во Франции существовала, как предполагает Огюстен Тьерри, национальная и антигерманская партия, это был бы момент для этой партии подняться, когда бразды правления государством держал немецкий епископ. Однако, единственной серьезной оппозицией, которую Бруно пришлось подавлять, была оппозиция Ренье II, графа Эно, который претендовал на наследство своего родственника Гизельберта и завладел имуществом, данным Гизельбертом в приданое Герберге. Ренье был побежден и вынужден не только вернуть захваченные владения, но и покинуть Бельгию. Его графство Эно было передано некоему Рикару, который передал его своим двум сыновьям Гарнье и Рено.

Другой попыткой мятежа была попытка Роберта Трирского, сына Герберта Вермандуаского и брата низложенного епископа Гуго. Он жаждал крепости Дижон; не будучи в состоянии овладеть ею силой, он попытался подкупить чиновника, который ею командовал, и добился сдачи крепости изменой. Бруно с двумя тысячами бельгийских солдат захватил земли Роберта и осадил город Труа. Со своей стороны, король и его мать ведут силы против крепости Дижон; Роберт сдается, умоляет о милости короля, дает ему заложников и связывается с ним клятвой. Его заставляют выдать предателя, который был обезглавлен.

Разрушение замка Шевремон, которое льежская легенда приписывает епископу Ноктеру[75], должно относиться к той же эпохе. Эта крепость была, говорят, населена свирепым воином по имени Иммон, который сеял ужас и опустошение в стране. Епископ, призванный в замок, чтобы окрестить новорожденного ребенка, ввел туда под духовным одеянием вооруженных людей, которые по данному сигналу перерезали сеньора и его людей. Эта история маловероятна; но персонаж Иммона не вымышлен; он фигурирует в хронике Видукинда как старый соратник Гизельберта. Там сообщается, что он предал своего господина и хитростью овладел замком Шевремон[76]. Вскоре после этого он был атакован там Бруно, и весьма вероятно, хотя хроника этого и не говорит[77], что именно в этой войне замок был разрушен и срыт.

Видно, что во всех этих делах речь идет лишь о частных интересах. Разбойники, latrones, как говорит Видукинд, должны быть усмирены; неукротимый народ лотарингцев должен быть приведен к порядку; но о галлах, о галльском национальном движении и речи нет. Очевидно, г-н Мишле прав, когда говорит: «Управляемая, защищаемая чужеземцами, Нейстрия давно уже имела силу и жизнь лишь в своем духовенстве… Кажется, что она представляла собой лишь рабов, рассеянных на обширных и наполовину невозделанных землях знати страны»[78]. Что же касается этой знати, вельмож, мы видим, как они стекаются со всех сторон в Лан, как только узнают о возвращении короля в этот город. Двое из сыновей покойного герцога, Гуго и Оттон, также отправляются туда, говорит Ришер, и, в присутствии всех, клянутся королю служить ему верно. Лотарь, желая признать их рвение, дал Гуго титул герцога, который носил его отец, и добавил к его княжеству Пуату; он дал Оттону Бургундию[79].

Архиепископ Бруно председательствовал в судьбах двух королевств почти двенадцать лет. Он старался поддерживать мир и согласие в Нейстрии между своими племянниками, королем Лотарем и сыновьями Гуго[80]. Чтобы обеспечить защиту Лотарингии, он разделил эту страну на два герцогства и вверил Фридриху, графу Бара, герцогство Верхней Лотарингии, соответствующее стране, позже названной Лотарингией, а Готфриду, герцогу Верденскому или Арденнскому, Нижнюю Лотарингию, которая является нынешней Бельгией. Бруно умер в 965 году[81]. Никакое серьезное событие не нарушило установленного им порядка вплоть до смерти императора Оттона[82], последовавшей в 973 году.

Но едва Оттон II сменил своего отца, как раздор вновь воцарился. Лотарь не забыл, что Лотарингия была родиной его предков; он, без сомнения, с сожалением видел, что это королевство вышло из наследства Каролингов; но мысль вернуть его не пришла бы ему в голову, если бы не была внушена событиями. При дворе Лотаря были два молодых принца, о которых мы уже говорили, Ренье и Ламберт, которые были сыновьями Ренье, графа Эно, и стремились вернуться во владение своим графством. Эти молодые воины и начали враждебные действия. Готфрид, герцог Нижней Лотарингии, только что умер от чумы в Италии (в 964 году); они решили, что случай благоприятен, и действительно им удалось изгнать из Эно графов Гарнье и Рено, которые наследовали Рикару. Между ними произошла кровавая битва при Пероне близ Бенша; победа осталась за сыновьями Ренье; их соперники были побеждены и убиты[83]. Но вскоре после этого[84] Оттон II выступил против победителей; он атаковал их в замке Бусуа[85] на Эно и заставил их перебраться во Францию. Графство Эно было тогда отдано Арнульфу[86], который обосновался в Валансьене, и Готфриду, который учредил свою резиденцию в Монсе.

Изгнанные из своей страны во второй раз, лишенные наследства, обездоленные в своих достоинствах, Ренье и Ламберт разразились законными жалобами и попытались создать себе сторонников во Франции. Их усилия не были бесплодны; они нашли поддержку у Оттона, сына графа Вермандуа, у Гуго Капета и у Карла, брата короля Лотаря, который, не владея ничем, кроме своей шпаги, искал любых случаев повоевать. Экспедиция была решена и предпринята в 976 году; атака была направлена на Монс; подробности ее неизвестны; всё, что известно из хроник, это то, что Готфрид был ранен. Арнульф бежал, и, несмотря на это, крепость Монс, которую они защищали, выдержала усилия осаждающих[87]. Тем не менее эта экспедиция имела значительные последствия. Чтобы положить конец враждебным действиям, Оттон II пошел на соглашение, которое, казалось, примиряло все интересы. Карл Французский был сделан герцогом Нижней Лотарингии, под сюзеренитетом короля Германии, которому принес клятву верности[88]; Ренье вернули графство Эно, а Ламберт получил графство Лувен[89].

Похоже, что эти уступки не отвечали всем желаниям, всем надеждам. Вокруг короля Лотаря кипели страсти, честолюбия, для которых состояние мира было лишь помехой. Гуго Капет и другие вельможи двора вовлекли короля Лотаря в бесцельную и безосновательную экспедицию против Ахена, где находился король Оттон со своей женой Феофано[90]. Эта выходка не имела иного результата, кроме как поссорить двух государей и побудить Оттона предпринять на следующий год аналогичный поход против Парижа[91]. Когда Лотарь наконец открыл глаза, он понял, что его истинными врагами были те, кто толкал его к войне против короля Германии, чтобы окончательно изолировать его и легче справиться с королевской властью. Он отправил к Оттону послов, чья речь ценна для сохранения, ибо прекрасно проясняет ситуацию: «До сих пор, – сказали они, – поборники раздора, ненависти, войны торжествовали; те, в самом деле, кто услаждался раздором, потому что думали, что при государях в разладе им будет что поживиться, занимали высокое место между двумя благородными принцами. Они желали общего несчастья, чтобы приобрести при рассорившихся королях больше славы и больше почестей»[92]…

Два короля, таким образом, имели встречу, и мир был восстановлен между ними в 980 году[93].

Когда Гуго узнал об этом, его досада проявилась так, что не оставляла сомнений в его замыслах. Он поспешил в Рим, куда король Оттон отправился по просьбе папы Бенедикта VII. Он надеялся отвлечь его от Лотаря или, по крайней мере, заручиться его дружбой, чтобы помешать ему поддерживать Лотаря против его могущественных вассалов. Результат этих переговоров оказался совсем иным. Будь то по воле Оттона, будь то при посредничестве благоразумных людей с обеих сторон, произошло общее примирение, по крайней мере на некоторое время; сам Гуго сблизился с Лотарем, и два принца соединились узами видимой дружбы. Эта дружба была скреплена коронацией сына Лотаря, Людовика, провозглашенного королем герцогом и другими вельможами королевства на собрании, состоявшемся в Компьене в 981 году.

Положение короля Лотаря значительно улучшилось благодаря этим соглашениям; но сама королевская власть не приобрела никаких новых гарантий. Чего ей не хватало, так это собственной территории, не входящей в фьеф какого-либо герцога или графа, достаточно могущественного, чтобы стать независимым. Случай, казалось, представился достичь этой столь желанной цели после смерти Раймунда, герцога готов. Выдав за него его вдову, надеялись перевести под непосредственную власть короля всю Аквитанию и Готию. Этот брак был устроен; два короля отправились в Аквитанию с многочисленной свитой; они были приняты Аделаидой, также называемой Бланкой, в замке Вьё-Бриуд на Алье, в Нижней Оверни. После нескольких совещаний Людовик торжественно женился на вдове Раймунда, велел короновать ее вместе с собой епископами и возвел ее на трон. Но этот союз длился недолго. Людовик был слишком молод, а Бланка слишком стара, чтобы различные привычки и вкусы не привели их вскоре к разногласию. Их характеры, кроме того, были столь противоположны, что через два года брака развод стал необходимым. Затем Бланка вышла замуж за Гильома Арльского[94].

Примерно в то же время, 7 декабря 983 года, умер Оттон II, прожив лишь двадцать восемь лет. Он оставил сына, родившегося в 980 году и, следовательно, имевшего всего три года от роду. Это событие привело к тому, что вновь разорвалась связь, объединявшая династию Каролингов с Саксонским домом, и приблизило к последнему будущую династию Капетингов. Вдова Оттона II, Феофано, бывшая греческой принцессой, увидела, что опеку над ее сыном Оттоном III оспаривает Генрих Сварливый, родственник покойного императора; и не только Карл, герцог Нижней Лотарингии, вступил в партию этого Генриха, но и король Лотарь воспользовался этим случаем, чтобы вторгнуться в Верхнюю Лотарингию. Он осадил Верден и в конце концов овладел этой крепостью. С этого времени гибель династии Каролингов, по-видимому, была решена в советах императрицы Феофано. Архиепископ Реймсский Адальберон, с помощью нескольких вассалов, преданных Саксонскому дому, сумел добиться возвращения ей опеки над сыном; аппетиты Генриха Сварливого успокоили, дав ему герцогство Баварское, а король Лотарь добровольно оставил город Верден.

Мир, казалось, был таким образом восстановлен; но вскоре после этого, 2 марта 986 года, Лотарь умер в Лане со всеми симптомами отравления[95]. Ришер не говорит об этом прямо, но описывает болезнь, от которой умер король, в выражениях, не оставляющих почти места сомнению: «Пораженный той болезнью, которую врачи называют коликой, – говорит он, – он испытывал в правом боку, выше естественных частей, невыносимую боль. Он также ощущал жестокие боли от пупка до селезенки, и оттуда до левого паха, и равно в заднем проходе. Почки и кишки тоже были несколько поражены. У него был постоянный тенезм и кровавый стул; голос был иногда глух, временами его леденил холод лихорадки; его кишки издавали рев. Он испытывал постоянное отвращение. Он делал безрезультатные усилия, чтобы вырвать, живот его был напряжен, желудок горел»[96].

Подозрения пали на королеву Эмму, которая была дочерью императрицы Аделаиды, вдовы Оттона I, и, следовательно, родственницей Феофано. Ее обвиняли в соучастии с Адальбероном, молодым прелатом, которого Лотарь возвел на епископскую кафедру Лана. Сын Лотаря, Людовик V, по-видимому, разделял общественное мнение о преступных связях Адальберона с его матерью. Это следует из письма Эммы к императрице Аделаиде: «Мои страдания еще усилились, – говорит она, – с тех пор как я потеряла мужа. Моя надежда была в моем сыне; этот сын стал моим врагом. Мои самые дорогие друзья удалились от меня, чтобы ввергнуть меня в бесчестие вместе со всем моим родом. Против епископа Лана выдумали жестокие клеветы: его преследуют и хотят лишить его почестей, чтобы покрыть меня вечным позором. О мать моя! придите мне на помощь»[97].

Король Людовик не меньше злился и на другого Адальберона, архиепископа Реймсского, советника и опору королевы Феофано. Едва взойдя на трон, он собрал вельмож королевства и произнес весьма многозначительную речь, в которой откровенно выразил свою мысль: «Адальберон, – сказал он, – архиепископ Реймсский, самый злодейский из всех людей, которых терпит земля, презирая власть моего отца, во всем благоприятствовал Оттону, врагу французов; он помогал ему вести армию против нас; он помогал ему опустошать Галлию и, снабжая его проводниками, дал ему возможность вернуться домой здравым и невредимым, как и его армия. Мне кажется справедливым и полезным схватить этого негодяя, чтобы наказать его за столь великое преступление, и чтобы одновременно внушить страх сердцам злодеев, которые захотят пойти по его стопам»[98].

Первым побуждением короля было двинуться на Реймс и силой захватить митрополию; но, уступая советам своего окружения, он отправил послов к архиепископу, чтобы спросить его, намерен ли он сопротивляться своему королю или очиститься, в подобающее время, от обвинений, выдвинутых против него. Адальберон ответил, что он не отказывается подчиниться приказам короля и дать ему требуемых заложников, нисколько не страшась выдвинутых против него обвинений. Начались переговоры, и король удалился со своей армией. Он был в Санлисе, когда в мае следующего года, 987 года, стало известно о его смерти. Несколько хроник говорят, что он был отравлен, как и его отец. Если верить Ришеру, он умер от падения с лошади, будучи на охоте[99]. Ему едва исполнилось двадцать лет. Именно этого принца пытались опозорить, дав ему прозвище Ленивого.

Процесс Адальберона оказался завершен этим событием. На собрании, состоявшемся после похорон короля, для вида зачитали нечто вроде призыва ко всякому лицу, которое пожелало бы поддержать обвинение вместо покойного; но, поскольку никто не явился, герцог Гуго, который был в сговоре с Адальбероном, взял слово и сказал: «Если процесс окончен, потому что некому его поддерживать, то следует признать в митрополите человека благородного и одаренного высокой мудростью. Отстраните же от него всякое подозрение и воздайте честь великому епископу; почитайте его как такового и провозглашайте во всеуслышание, каковы его добродетель, его благоразумие и его благородство»[100]. Мы скоро увидим, что, выражаясь так, Гуго не был бескорыстен и что он ожидал от Адальберона услуг, для которых реабилитация последнего была необходима.

§ 4. КАРЛ И ОТТОН.

Мы приближаемся к развязке этой великой драмы, которая должна завершиться падением династии Каролингов и воцарением династии Капетингов. Чтобы оценить истинный характер этой революции, нужно прежде всего уяснить себе положение двух соперников, оказавшихся лицом к лицу.

Людовик, умерший бездетным, не оставил прямого наследника престола. Принц, который по боковой линии призывался к нему своим рождением, Карл, брат Лотаря и дядя последнего короля, находился за границей, будучи герцогом Нижней Лотарингии. У него почти не было других сторонников в Нейстрии, кроме Герберта III, графа Вермандуа, Арнульфа II, графа Фландрии, и некоторых вассалов с Юга, которые лишь молились за Каролингов; в то время как все самые могущественные лица были его врагами. Не говоря уже о Гуго Капете, его сопернике, против него были вдова Лотаря Эмма и вся партия Оттонов, включая митрополита Реймсского Адальберона, который защищал интересы Феофано после смерти Оттона II, а также знаменитого Герберта, который был возведен на апостольский престол Оттоном III[101]. Гуго Капет, напротив, укрепил связи, привязывавшие его к его германским кузенам, отправившись на встречу с Оттоном II в Рим в 980 году; там он снискал благосклонность императрицы Феофано, которая, по-видимому, с тех пор обещала поддержать его честолюбие[102]. Мы только что видели также, как он приобрел права на благодарность митрополита Реймсского, влияние которого было значительным.

Таким образом, Гуго Капет опирался на германскую партию, которая была против избрания Карла. Это как раз противоположно тому, что предполагал Огюстен Тьерри для обоснования своей системы.

Гуго поспешил воспользоваться преимуществами своего положения. Прежде чем Карл успел заявить о своих правах, он велел провозгласить себя королем собравшимися в Санлисе вельможами под председательством Адальберона, и уже 1 июня[103] он был коронован в Нуайоне этим архиепископом, которого только что спас от серьезного обвинения. Со своей стороны, Карл собрал несколько войск, вступил в Нейстрию и сумел овладеть городом Лан. Там он нашел королеву Эмму и ее протеже, епископа Адальберона, которого не следует путать с митрополитом Реймсским.

Г-н Анри Мартен рассказывает, ссылаясь на Ришера, что Карл, прежде чем предпринять эту попытку, приезжал к архиепископу Адальберону в Реймс, умоляя его помочь ему отстоять свое наследственное право; что Адальберон упрекал его за то, что он окружен лишь клятвопреступниками, святотатцами, людьми без роду и племени, и т.д. Это явная выдумка, Карл вовсе не ездил к Адальберону в Реймс; он ограничился тем, что написал ему, и не прежде, чем овладел крепостью Лан, но после того, как взял там в плен королеву и епископа. Это подтверждается ответом Адальберона, перевод которого можно найти у Сисмонди[104].

Вот этот документ, который опровергает хронику Ришера:

«Как случилось, что вы спрашиваете у меня совета, вы, который причислил меня к вашим злейшим врагам? Как называете вы меня своим отцом, вы, который хотел лишить меня жизни? Я этого вовсе не заслужил, это правда; но я всегда избегал и буду избегать обманчивых советов порочных людей. Я говорю это не о вас. Вы, который просите меня иметь память, вспомните совещания, которые мы имели вместе о вашей судьбе, совет, который я дал вам – искать великих королевства (primates); ибо кто был я, чтобы дать французам короля единолично? это решения публичные, а не частные. Вы предполагаете во мне ненависть к королевскому роду, но я призываю в свидетели моего Искупителя, что не питаю никакой ненависти. Вы спрашиваете меня, что вам делать; это трудно сказать; я не знаю, и если бы знал, не осмелился бы сказать. Вы просите у меня дружбы; да будет угодно Богу, чтобы настал день, когда я смогу с честью служить вам! ибо, хотя вы и захватили святилище Господне, хотя вы арестовали королеву после тех клятв, которые, как мы знаем, вы ей давали, хотя вы бросили в тюрьму епископа Лана, хотя вы презирали анафемы епископов, не говоря уже о моем господине (Гуго Капете), против которого вы предприняли предприятие, превышающее ваши силы, я, однако, не забыл вашего благодеяния, когда вы избавили меня от меча моих врагов. Я сказал бы вам больше; я сказал бы вам особенно, что ваши сторонники обманывают вас, и что вы скоро испытаете, что под вашим именем они заботятся лишь о своих собственных интересах; но момент еще не настал; этот самый страх помешал мне ответить на ваши предыдущие письма. У нас есть основания не доверять никому. Но если (имя, написанное цифрами) может прийти к нам и дать таких заложников, чтобы мы могли оказать ему доверие, мы могли бы обсудить все эти вещи и рассмотреть их основательно; иначе мы не можем и не должны делать ничего подобного»[105].

Далеко тону этого письма до тона ответа, который Ришер приписывает Адальберону. Тщетно было бы искать в нем малейший намек на знаменитую, также выдуманную Ришером и повторяемую всеми французскими писателями, претензию о том, что он стал вассалом иностранного государя. Это обвинение не могло быть серьезно выдвинуто в ту эпоху, о которой идет речь. Оттон I, которому был присвоен титул Великого, в некотором роде восстановил империю Карла Великого. Его две сестры управляли Нейстрией; его брат Бруно – Лотарингией; его шурин Конрад Миролюбивый – Бургундией. Запад вновь стал единой монархией; все принцы признавали верховенство императора. Оттон II, который ему наследовал, не был, следовательно, иностранным государем для сыновей Герберги и Гедвиги. Гуго Капет и Конрад сопровождали его в его итальянской кампании, почти как вассалы сопровождают своего сюзерена. Что было необычного в том, что Карл, не владевший ничем, кроме своей шпаги, принял из его руки герцогство Нижней Лотарингии? Никто и не думал ставить ему это в вину, и если верно, что позже ему ставили в упрек это принятие как поступок, недостойный того, кто хотел занять трон Нейстрии, то это мог быть лишь предлог, выдвинутый теми, кто хотел устранить его оттуда.

Характер Карла изображен в самых мрачных красках в хрониках, благоприятных Капетингам, и особенно в письмах знаменитого Герберта, которые являются главными источниками истории того времени. Его упрекают в вероломстве, неблагодарности и т.д. Однако Девез замечает, что ему иногда также воздают похвалы. Его великое преступление состоит в том, что он замышлял против ребенка, Оттона III, сына своего благодетеля. Но свидетельство Герберта не свободно от подозрений, когда речь идет о Каролингах; факты, которые мы сейчас приведем, кажутся нам дающими основания к определенному недоверию к нему.

Король Лотарь оставил незаконного сына по имени Арнульф, который был посвящен в клирики. Его опекал Гуго Капет, его кузен; согласно некоторым хроникам, тот даже усыновил его. После смерти Адальберона в 988 году Арнульф, по рекомендации Гуго, был назначен архиепископом Реймса, хотя и способствовал передаче Карлу города Лана. Но в 990 году он покидает партию Гуго, сдает Реймс Карлу или способствует его сдаче. Затем он вынужден бежать и отправляется в Лан, где в 991 году был взят в плен вместе со своим дядей. Собор, состоявшийся в Реймсе в 992 году, осудил его и заставил, как некогда Эббона, сложить с себя сан. Герберт, бывший секретарем Адальберона, был избран на его место.

Папа Иоанн XVI счел осуждение Арнульфа противоречащим канонам и приказал пересмотреть приговор[106]. На соборе, в котором участвовали лишь епископы Германии и Лотарингии, среди прочих Ноктер, епископ Льежский, Арнульф был объявлен невиновным. Его восстановили на Реймсской кафедре, которую Герберт вынужден был оставить[107]. Папа Григорий V, немец по рождению, подтвердил это решение; он объявил низложение Арнульфа абсолютно противоречащим праву и, следовательно, ничтожным. Герберт бежал в 996 году ко двору Оттона III; он был назначен архиепископом Равенны в 998 году папой Григорием, который умер 18 февраля 999 года. Тогда Герберт, под защитой императора, был избран папой под именем Сильвестра II.

Из этого следует понять, насколько трудно, чтобы свидетельство Герберта в отношении Карла было совершенно свободно от пристрастности. Он имел основания жаловаться на каролинга Арнульфа, которым был вытеснен с Реймсской кафедры; он жил при дворе Оттона III, которого Карл, по его словам, предал, и, наконец, именно императору Оттону он был обязан своим возвышением на папский престол.

Хронисты хотели оправдать узурпацию Гуго Капета, уподобляя потомство Каролингов потомству Меровингов и изображая Карла лишенным качеств, делающих мужественного человека. Даже Ришер говорит об этом принце: «quem fides non regit, torpor enervat» (которым не руководит верность, а изнуряет вялость)[108]. Однако мы уже видели его решившимся отстаивать свои права оружием; мы видели, как он овладел крепостью Лан. То, как он защищал эту крепость, и энергия, с которой он сумел удержаться в королевстве Нейстрия, несмотря на все усилия Гуго Капета изгнать его оттуда, доказывают, насколько несправедливы хронисты, представляющие последних Каролингов как выродившийся род.

Как только он овладел Ланом, он занялся укреплением этого места и сделал его неприступным. Он надстроил высокие зубцы на невысокой башне и окружил ее со всех сторон широкими рвами. Он позаботился о снабжении своих войск провизией; с этой целью он велел привезти пшеницу со всего Вермандуа. Он постановил, что пятьсот вооруженных людей будут каждую ночь патрулировать город и охранять стены. Он также построил осадные машины против врага и велел привезти лес, годный для строительства других машин. Затачивали колья и возводили баррикады; призвали кузнецов, чтобы изготавливать снаряды и покрывать железом всё, что в этом нуждалось. Если верить Ришеру, там были люди, которые управлялись с баллистами так искусно, что поражали птиц на лету[109].

Вновь избранный король разослал послов во всех направлениях; он обратился с призывом к галлам, жившим от Марны до Гаронны. Когда их силы собрались и образовали армию, выступили на Лан, чтобы его осадить. Лагерь был разбит под стенами Лана; его окружили рвами и насыпями. Похоже, что армия Гуго Капета провела лето в этой позиции; и когда приблизилась зима, когда длинные ночи утомляли часовых своей продолжительностью[110], король держал совет со своими лейтенантами, главными военачальниками армии; все решили, что нужно отступить, чтобы вернуться следующей весной. Это решение было исполнено без промедления. После их ухода Карл не остался бездейственным; он обследовал все окрестности города, осмотрел местность, стратегические позиции, увеличил свои средства обороны, велел восстановить стены, расширить и укрепить башню более прочными постройками изнутри и снаружи.

Как только зима миновала и хорошая погода позволила снова выступить в поход без больших неудобств, король собрал новую армию и пришел лагерем с восемью тысячами человек перед крепостью Лан. Он велел окружить свой лагерь рвами и насыпями, как делал в предыдущем году. Он, казалось, скорее боялся врага, чем хотел его атаковать. Эта предосторожность не уберегла его от поражения: в одну прекрасную августовскую ночь осажденные сделали вылазку из крепости и неожиданно напали на спящих осаждающих; они внесли пожар и смерть в их лагерь; смятение было таково, что перепуганный король бежал с окружавшими его вельможами; его армия не стала ждать этого сигнала, чтобы обратиться в бегство.

Следующий год, 990-й, был отмечен событиями, весьма благоприятными для дела каролинга. Архиепископ Адальберон, умерший в январе, Арнульф, незаконный сын Лотаря, был возведен на архиепископскую кафедру Реймса, и вскоре после этого его дядя Карл овладел митрополией. Разъяренный Гуго Капет выступил против него с армией в шесть тысяч человек. У Карла было только четыре тысячи; но когда Гуго увидел их выстроенными для битвы, он счел благоразумным повернуть назад. Ришер приписывает это позорное отступление своего рода угрызениям совести: «Король, – говорит он, – не скрывал от себя, что поступил преступно и вопреки всякому праву, лишив Карла трона его отцов, чтобы самому завладеть им»[111]. Но то, как Гуго впоследствии вел себя по отношению к Карлу, доказывает, что он был так же неспособен к подобным угрызениям, как и к великодушному чувству.

После почти четырех лет пребывания каролинга на земле Нейстрии он не потерпел ни одного поражения и только что сделал угрожающие успехи для новой династии. Он уже овладел городами Ланом, Реймсом и Суассоном. Гуго Капету было пора подумать о средствах защиты своей короны. Не оружием он мог надеяться победить своего врага; он прибегнул к хитрости, к предательству. Епископ Адальберон Ланский, тот самый человек, которого общественное мнение недавно обвиняло в отравлении Лотаря по сговору с королевой Эммой, казалось, стремился доказать, что способен на дурной поступок. Именно он взял на себя задачу захватить особу Карла и выдать его своему сопернику, без того чтобы тому пришлось обнажить меч.

Ночью, когда Карл и его племянник Арнульф крепко спали в одной комнате, Адальберон ввел туда нескольких крепких людей, которые набросились на двух безоружных принцев и взяли их в плен. «Крики женщин и детей, – говорит Ришер, – стоны слуг потрясают небо, пугают и будят граждан по всему городу. Сторонники Карла спешат бежать, что едва могут исполнить; ибо едва они вышли, как Адальберон приказал немедленно занять весь город, чтобы схватить всех, кого он считал противниками своей партии»[112]. Вскоре король вошел в город Лан и завладел им. Он велел отвести пленников в Санлис, куда сам отправился держать совет со своими. Было решено, что Карл, его жена, его сын, его две дочери и его племянник Арнульф будут заключены в тюрьму.

Таковы подвиги, которыми династия Капетингов заменила потомков Карла Великого. И осмеливаются говорить французам, что эта революция была продуктом национального движения; что их история начинается лишь со славной эпохи, когда галльская раса восторжествовала с Гуго Капетом над расой франков! Народу по существу храброму представляют самый подлый из покушений как героический факт, а самого бесчестного из узурпаторов – как главу первой национальной династии. Должно быть, знание истинной истории очень мало распространено, чтобы крик негодования не раздался от одного конца Франции до другого. Мы считаем излишним, после изложения предшествующих фактов, настаивать дальше на том, что мы уже сказали об ошибке, в которую впал, без сомнения, добросовестно, Огюстен Тьерри. Чтобы приписать галльской нации то, что было лишь борьбой династических интересов, революцией, исключающей всякую идею национальности, знаменитому историку нужно было упустить из виду персонажи сцены. Он, должно быть, забыл, что Капетинги были близкими родственниками последних Каролингов и по меньшей мере столь же германцами, как и они; что они были не только родственниками, но друзьями и протеже Оттонов Саксонских, и что, наконец, если германское влияние и проявилось в событиях, о которых идет речь, то скорее из ненависти к Каролингам и чтобы низвергнуть их с трона, чем в их пользу. Что же до предполагаемого влияния галльского духа, всё, что мы можем сказать, это то, что нет ни малейшего его следа в истории той эпохи.

Карл, первоначально содержавшийся в Санлисе, был переведен в Орлеанскую башню, где, согласно большинству хронистов, он вскоре умер. И сегодня еще почти все историки повторяют, что он умер в тюрьме в первый год своего пленения, то есть в 991 году. Памятник, обнаруженный в Маастрихте в 1666 году, не согласуется с этой традицией: это надгробный камень, найденный в подземелье церкви Святого Серватия, несущий надпись буквами XI века[113].

Некоторые буквы были стерты; но ученый Пако восстановил их следующим образом:

KAROLI COMITIS GENEROSÆ STIRPIS

FILII LOTHWICI FRATRIS LOTHARII FRANCORUM REGUM

ANNO DOMINI MI.

Подлинность этого памятника не оспаривалась, хотя надпись дает Карлу не качество герцога, а графа: ибо герцоги часто обозначаются титулом графов. Титул герцога относился к военному достоинству и не мешал одновременно быть графом. Но как объяснить погребение Карла в Маастрихте и дату 1001 год? Был ли он освобожден перед смертью? Лебруссар и Девез придерживаются этого мнения[114]. Они предполагают возможность отречения Карла от престола Франции как условие его выхода из тюрьмы; но все хроники говорят обратное. Наиболее правдоподобным представляется предположение, что тело Карла было перевезено в Маастрихт в 1001 году по просьбе его сына Оттона, тогдашнего его преемника в герцогстве Лотарингия. Эта перевозка была совершена тайно и осталась неизвестной хронистам.

Вполне вероятно, кроме того, что Карл умер не в 991 году, а позже, как сказано в хронике монаха Ришара из Клюни: «Genuit autem Karolus in custodia de uxore sua duos filios, Ludovicum et Carolum, et ipse in carcere post plura tempora mortuus est» (Карл же в заточении от своей жены породил двух сыновей, Людовика и Карла, и сам в тюрьме после многих времен умер)[115]. Факт рождения двух сыновей у Карла в его тюрьме в Орлеане, сообщаемый почти всеми хронистами, не может быть подвергнут сомнению. Если же он умер в 991 году, то необходимо, чтобы эти сыновья были близнецами. Некоторые хроники так говорят; но большинство не упоминает об этой особенности, и Людовик в некоторых назван старшим. Согласно «Искусству проверять даты», Карл умер бы 21 мая 992 года; Эрнст говорит, что имел сообщение из некролога кафедрального собора Льежа, где его поминовение было установлено на 22 июня[116].

Карл оставил довольно многочисленное потомство: ибо кроме двух детей, рожденных во время его пленения в Орлеане, у него было еще трое других, по имени Оттон, Герберга и Эрменгарда. Последние, по словам некоторых авторов[117], были рождены от первого брака с Бонной, дочерью Готфрида Арденнского[118], тогда как двое других имели матерью Агнессу Вермандуаскую, дочь Герберта III, графа Шампанского[119], или, по Эрнсту, дочь Герберта II, графа Труаского[120].

Оттон наследовал своему отцу в герцогстве Нижней Лотарингии. Если верить Де Ваддеру, он учредил свою резиденцию в Брюсселе и жил в замке, который Карл построил на острове Сен-Жери. Неизвестно, был ли он женат[121]; во всяком случае, он умер без потомства в 1005 году, согласно большинству хронистов[122], в 1006 или 1007 году, согласно «Искусству проверять даты». Липсий говорит, что его тело было положено в церкви аббатства Эхтернах; Молан утверждает, что он был погребен в церкви Святой Гертруды в Нивелле[123].

Старинные хроники не сообщают ни об одном из деяний этого принца[124]. После него управление герцогством было передано Готфриду II.

Герберга, унаследовавшая графство Брюссельское[125] после смерти своего брата Оттона, вышла замуж за Ламберта, графа Лувенского[126]. Эта принцесса умерла в преклонном возрасте. Ее тело было погребено в церкви Святой Гертруды в Нивелле. На ее гробнице читалась следующая надпись, еще бывшая там во времена Де Клерка и сохраненная для нас Тимоном (Thymo):

Inclyta Gerberga Bruxellensis comitissa,

Ex Caroli stirpe magni tunc sola remansit:

Cui conjunctus erat sacro nexu maritali

Belliger egregius Lambertus Lovaniensis.

Proh dolor! his regno spoliatis atque ducatu,

Lovanium tantum necnon Bruxella remansit[127].

(Прославленная Герберга, графиня Брюссельская, / От рода Карла Великого тогда одна осталась: / Кому был соединен священными брачными узами / Доблестный воин Ламберт Лувенский. / Увы, скорбь! Лишенные королевства и герцогства, / Остались лишь Лувен да Брюссель.)

Вопрос о том, родились ли от брака Герберги и Ламберта один или несколько детей, является весьма спорным. Буткенс[128], опираясь на генеалогию святого Арнульфа, написанную в конце XIII века, и на Жака де Гиз, умершего в 1398 году[129], дает им в качестве детей Генриха, Ламберта и Матильду; но согласно Бодуэну д’Авену, генеалогии Карла Великого, изданной д’Аршери[130], и генеалогии Карла, написанной в XII веке и изданной Миреем[131], у Ламберта и Герберги был лишь один сын по имени Генрих, который был отцом троих детей: Ламберта, Генриха и Матильды. Как бы то ни было, Матильда, дочь или внучка Герберги и Ламберта, вышла замуж за Эсташа, графа Булонского, и была прабабкой знаменитого Готфрида Бульонского, короля Иерусалима.

Эрменгарда, вторая дочь Карла, вышла замуж за Альберта, первого графа Намюрского. Она управляла этим графством во время малолетства своего сына и внука. Она достигла крайней старости, когда скончалась, неизвестно в каком году. Ее тело было погребено в церкви Нотр-Дам в Намюре[132].

Что касается двух сыновей Карла, рожденных во время его пленения, то неизвестно доподлинно, что с ними стало. Хронисты сообщают, что они нашли убежище при императорском дворе. Они были изгнаны из западного королевства, если верить Адемару де Шабану[133]; по другим авторам, они бежали из тюрьмы.

Людовику, старшему, приписывают длинное потомство, которое будто бы пресеклось лишь в 1248 году в Тюрингии[134]. Из недавних исследований г-на Бёттигера по этому вопросу следует, что около 1030 года в собственно Тюрингии (Веймар, Гота, Айзенах и т.д.) был граф Людовик, прозванный Бородатым, который основал династию ландграфов Тюрингии, пресекшуюся в 1247 году избранием Генриха на империю по просьбе папы в противовес знаменитому Фридриху II Гогенштауфену. Происхождение этого графа Людовика, пришедшего со двора архиепископа Майнцского, неизвестно. До прошлого века несколько авторов высказывались за его происхождение от герцога Карла[135]; но это мнение сегодня уже не имеет защитников в Германии. Г-н Дамбергер, в частности, считает его догадкой, исходящей от какого-то смелого генеалога.

Однако тесные связи ландграфов Тюрингии с домом Лувенских, по-видимому, придают этой догадке некоторую видимость оснований. Адель, дочь Ламберта, графа Лувенского, и внучка Ламберта и Герберги, о которых мы говорили выше, вышла замуж около 1062 года за Оттона Орламюндского (Otho de Orlagemund), маркграфа Мейсена и Тюрингии[136]. От этого брака родилось несколько детей, среди прочих Адельгейда, которая вышла замуж за Адальберта, графа Балленштедтского, и была матерью Оттона Балленштедтского и Зигфрида, пфальцграфа Рейнского[137]. Из грамоты от 21 сентября 1062 года видно, что маркграф Тюрингии Оттон и его жена Адель пожертвовали церкви Святого Серватия в Маастрихте владения, которыми они владели в Веерте и Тиле в Брабанте[138]; а из другой грамоты без даты, но предположительно 1112 года, что Зигфрид, пфальцграф Рейнский, говоря об аббатствах Аффлигема близ Алста и Лааха близ Андернаха, говорит об одном и другом, что они входят в его аллод[140], так же как Ховерхоффен и Мейлен в Брабанте[139]. Владение Лаах досталось ему по наследству от Генриха Лаахского, пфальцграфа Рейнского, который женился вторым браком на его матери Адельгейде; но аллод Аффлигема и земли Ховерхоффена и Мейлена в Брабанте могли происходить, как и Веерт и Тиль, пожертвованные церкви Святого Серватия Аделью, лишь от графов Лувенских и, возможно, от каролингских принцев через Гербергу, дочь герцога Карла.

Небезынтересно заметить, что маркграфство Мейсенское и ландграфство Тюрингское, история которых столь тесно связана с историей последних Каролингов, перешли к дому Саксонскому и к Эрнестинской ветви, член которой занимает ныне престол Бельгии. Конрад Благочестивый, граф Веттинский, которого традиция возводит к Видукинду, получил в 1126 году по правам своей матери инвеституру на маркграфство Мейсенское, которым его потомство владеет до сих пор; что же касается ландграфства Тюрингского, то оно было получено Генрихом Славным из того же дома, мать которого была сестрой Генриха Распона, последнего ландграфа Тюрингии, избранного императором в 1247 году и убитого в 1248 году.

Примечания:

1 Richer, Histor., lib. I, c. 4.

2 Richer, lib. I, c. 12.

3 Pertz, Monum. German. histor., t. II, p. 210.

4 Histoire générale de la Belgique, t. II, p. 243.

5 Étude sur le règne de Charles le Simple, p. 30, t. XVII des nouveaux mémoires de l’Académie royale de Belgique.

6 Thietmari chronicon, I, 13, dans Pertz, script., III.

7 Dom Bouquet, VIII, p. 243.

8 Étude sur le règne de Charles le Simple, pp. 4-7.

9 Annales Sangall., ad ann. 912 et 913 ; D. Bouquet, VIII, pp. 101 et 224.

10 M. Strobel les a rapportés dans son excellente Histoire d’Alsace, en indiquant les sources et en reproduisant autant que possible les textes mêmes. (Vaterländische Geschichte des Elsasses., Strasbourg, 1841, t. I, p. 177.) Voyez aussi l’Histoire du Limbourg, par Ernst, t. I, p. 369, note, où se trouve cité un passage de certaine chronique insérée dans le titre de Germaniæ sacræ prodromus, Userman, 1790.

11 Richer, Histor., lib. I, c. 34.

12 Ce document est remarquable par les noms des personnages qui assistèrent au plaid général dont il fait mention. Il y est dit : Unde post multas et pene innumeras reclamationes sine effectu, nos cupientes eandem definire rationem, habito generali placito apud Haristallium, in conventu totius regni tam episcoporum quam comitum et procerum as judicum diversarum potestatum, omniumque conventu nobilium, cunctorum fidelium nostrorum, quorum nomina hæc sunt : Rotgarius, archiepiscopus (de Trèves), Herimannus, archiepiscopus (de Cologne), Dado, episcopus (de Verdun), Stephanus, episcopus (de Liège), Widricus, comes palatii, Richuinus comes, Gislebertus, Matfridus, Berengarius comes (de Namur), Erlebodus comes, Rodolfus comes, Otto comes, Cunradus comes, Walcherus comes, Sigardus comes, Letardus comes (et 17 seigneurs ou échevins désignés par leurs noms) generali judicio decretum et determinatum est, etc. (D. Bouquet, t. IX, p. 526.)

13 Richer, lib. I, c. 15.

14 Flodoardi, Hist. eccles. Remens., lib. IV, c. 15.

15 Hervé avait succédé à Foulques, assassiné en 900 par les gens du comte de Flandre.

16 Nous avons emprunté ce passage à l’excellente traduction de M. Guadet, Richer, Histoire de son temps, etc., Paris, 1845, lib. I, c. 21 et 22.

17 Richer, lib. I, c. 35.

18 Suivant M. Pertz, c’est l’endroit où se trouve aujourd’hui le village de Gheule, entre Meersen et Maëstricht. Mais la situation de ce village permet d’en douter. L’auteur d’un mémoire couronné par l’Académie de Bruxelles place Harburg à Hardestein. (Mémoires couronnés, t. I, p. 41.)

19 Ce capitulaire se trouve dans Baluze, t. II, p. 295, et dans Pertz, Leges, t. I, p. 563.

20 Opera diplomatica, t. I, p. 37. Il a été également publié dans la collection de D. Bouquet, t. IX, p. 323, dans Pertz, Leges, t. I, p. 557, et dans Baluze, t. II, p. 293.

21 Richer, lib. I, c. 39, traduction de M. Guadet.

22 Ceci est évidemment une erreur : Gislebert n’épousa Gerberge, fille du roi Henri, que vers l’an 928 ou 929.

23 Richer, lib. I, c. 39.

24 Étude sur le règne de Charles le Simple, par M. Borgnet, p. 39 et 40.

25 Borgnet, Étude sur le règne de Charles le Simple, p. 41 : Bœhmer, Regesta Carolinorum, p. 187 ; Waitz, Jabrbuch., p. 51.

26 Richer, lib. I, c. 41.

27 Gesta abb. Lobiens., ap. Bouquet, t. VIII, p. 22 ; Giesebrecht, Geschichte der deutschen Kaiserzeid, t. I, p. 213.

28 Richer, lib. I, c. 44.

29 Richer, lib. I, c. 45.

30 Richer, lib. I, c. 46.

31 Borgnet, Étude sur le règne de Charles le Simple, pp. 48 et 49.

32 Cette traduction est celle de M. Borgnet.

33 Voir le tome IX des Historiens des Gaules, p. 561, et H. Martin, Histoire de France, t. II, p. 512.

34 Histoire de Mardich et de la Flandre maritime, p. 73 par Raymond de Bertrand, Dunkerque, 1852. Voyez aussi Chronique de Guines et d’Ardre, par Lambert, curé d’Ardre, Paris, 1855.

35 Miræus, Op. dipl., t. I, p. 251.

36 Richer, Histor., lib. I, c. 12.

37 Miræus, Op. dipl., lib. II, p. 805.

38 Miræus, Op. dipl., t. II, p. 937 ; D. Bouquet, t. IX, p. 313 ; Bœhmer, Regesta, p. 182.

39 Martène et Durand, p. 39 ; Bertholet, p. 75, Liste chronol., p. 8.

40 Miræus, Op. dipl., t. I, p. 35.

41 Miræus, Op. dipl., t. II, p. 896. Il existe aussi une charte de Henri l’Oiseleur, donnée à Aix-la-Chapelle en avril 933, qui confirme la fondation et l’immunité de l’abbaye de Brogne. (Miræus, Op. dipl., t. I, p. 38.)

42 Chapeauville, t. I, p. 169 ; Miræus, Op. dipl., t. I, p. 254 ; D. Bouquet, t. IX, p. 523.

43 Martène, Collect., t. I, p. 270 ; Hontheim, Hist. Trevir., I, 268 ; Bertholet, II, 76 ; D. Bouquet, IX, 516.

44 Baluz., Capitul., t. II, p. 1528 ; D. Bouquet, IX, 527.

45 D. Bouquet, IX, 541 ; Miræus, Op. dipl., I, 255 ; Gallia christ., t. XIII, p. 317.

46 Miræus, Op. dipl., t. IV. p. 173 ; D. Bouquet, IX, p. 549. Voir aussi le Chron. de Balderic.

47 Miræus, Op. dipl., t. I. p. 36 ; Bouquet, IX, 550-551.

48 Martène, t. I, p. 278 ; D. Bouquet, t. IX, p. 532.

49 Ce récit a été donné même dans l’Art de vérifier les dates, XIII, p. 383, ainsi que Dewez, t. II, p. 258, et par M Waitz. Il est traité de fable par M. Giesbrecht, Geschichte der deutschen Kaiserzeit.

50 On trouve dans Miræus un diplôme donné à Aix-la-Chapelle en 932 par Henri l’Oiseleur, et portant confirmation de l’abbaye de Brogne, dans le comté de Namur, et de son immunité. (Oper. dipl., lib. I. p. 38.)

51 M. Guadet fait remarquer que cette assertion n’est pas tout à fait exacte. Mais fut sacré à Laon, le 19 juin 936, à l’âge de 16 ans, par Guillaume, archevêque de Sens, puis une seconde fois à Reims par l’archevêque (Richer, Histoire de son temps, t. I, p. 129, note.)

52 Richeri histor., lib. II, c. 4, traduction de M. Guadet.

53 Reginonis Chronic., lib. II, ad ann. 939

54 Widukind, Res gest. saxon., lib. II, c. 24, ap. Pertz, Mon. Germ. hist., t. II, p. 444.

55 Dewez, Hist. génér. de Belgique, t. Il, p. 285 ; Giesebrecht, Geschichte der deutschen Kaiserzeit, t. I, p. 265. Les auteurs ne sont pas d’accord sur la date de la mort de Gislebert. C’est en 939 selon Flodoard et le continuateur de Reginon ; en 938 d’après Lambert de Schafnaburg, en 942 si l’on en croit Luitprand et l’annaliste Saxon.

56 Chron. Regin., t. II, ann. 939.

57 Richer, lib. II, c. 28.

58 Chron., ann. 911. On sait que Hugues axait épousé Hedwigue, sœur du roi Othon et de Gerberge.

59 Richer, lib. II, c. 35.

60 Richer, lib. II, c 39.

61 Lettres sur l’histoire de France, XIV.

62 Richer, lib. II, c. 48.

63 Ce Teutbold, que les Français appellent Thibault, était Norman de naissance. Il avait épouse une tille de Robert le Fort, et s’était fait donner le comte de Tours par les rois Louis et Carloman. (Voir les Notes et dissertations de M. Guadet dans son édition de Hucher, t. II, p. 326.)

64 Lettres sur l’histoire de France, XIV.

65 Richer, lib. II, c. 51.

66 Richer, lib. II, c. 62.

67 Probablement les montagnes d’Écosse.

68 Richer., lib. II, c. 73. Nous nous sommes servis de la traduction de M. Guadet.

69 Lettres sur l’histoire de France, XIV.

70 Richer, t. II, c. 76.

71 Richer, t. II, c. 77.

72 Richer, t. II, c. 92 et 93.

73 Richer, II, c. 77.

74 Miræus, Oper. dipl., t. I, p. 260 ; D. Bouquet, t. IX, p. 607.

75 Chapeauville, Gesta pontif. Tungr. ; Traject. et Leod., t. I, c. 50.

76 Widukind, Res gestæ Saxonicæ, lib. II, c. 23 et 28, ap. Pertz, Monumenta Germ. hist., t. II, p. 444.

77 Widukind se borne à dire que Brunon purgea le pays des voleurs ou des brigands qui l’infestaient. (Lib. II, c. 36.)

78 Histoire de France, liv. II, ch. 3.

79 Richer, lib. III. c. 13.

80 Ruotgeri, Vita Brunonis, c. 39.

81 Ruotgeri, Vita Brunonis, c. 45.

82 Othon Ier avait été sacré empereur par le pape Jean XII, le 2 février 962.

83 Chron. Balder., lib. I, c. 94 ; Sigeberti, ann. 973.

84 En 974, d’après Sigebert de Gembloux.

85 Les chroniqueurs appellent ce château Bussud, Buxudis, Buxus. Plusieurs écrivains ont pensé que c’était Boussu près de Saint-Ghislain. Mais Dewez fait remarquer que le château de Boussu n’a été bâti qu’en 1540 ; tandis que celui de Boussoit, voisin du champ de bataille de Péronne, est très ancien. (Dewez, Histoire générale de la Belgique, t. II, p. 293.)

86 M. Henri Martin prend cet Arnoul pour le comte de Flandre : c’était le fils d’Isaac, comte de Cambrai et de Valenciennes. (H. Martin, Histoire de France, t. II, p. 536.)

87 Sigebert. chron., ad ann. 976 ; Contin. Frodoardi, ap. Bouquet, t. VIII, p. 214 ; Dewez, t. II, p. 299 ; H. Martin, t. II, p. 722 ; Jahrbuccher des deutschen Reichs unter dem sæchsischen Stamme, continué par Giesebrecht, t. II, part. 1re, p. 29.

88 D’après la chronique de Balderic de Cambrai, Charles ne fut nommé duc par Othon II que sous la condition expresse de lui rendre hommage comme vassal, et de s’opposer aux tentatives que pourrait faire son frère pour s’emparer du duché.

89 Suivant Albéric, ce ne fut qu’en 998 que Regnier et Lambert furent mis en possession de leurs comtés. (D. Bouquet, t. IX, p. 287.) Une charte de l’an 1003 constate que Lambert était comte de Louvain à cette époque, Comite Lovaniæ Lantberto. (Miræus, Opera dipl., t. I, p. 348.)

90 L’Art de vérifier les dates, t. XIII, p. 356.

91 Jahrbuccher des deutschen Reichs, l. c., p. 48-55 ; Hugues de Fleury, dans D. Bouquet, t. VIII, p. 323 ; le continuateur de Frodoard, dans Bouquet, t. IX, p. 81.

92 Richer, lib. III, c. 79.

93 Les historiens ne sont pas d’accord sur les stipulations de la paix de 980. Les auteurs de l’Art de vérifier les dates, t. V, p. 188, disent, mais en termes dubitatifs, qu’Othon ne conserva la Lorraine que comme fief de la couronne de France. Devrez démontre par les chroniques l’inexactitude de cette assertion. Sismondi (t. II, p. 482) traite de fable cette prétendue inféodation de la Lotharingie. On peut voir aussi la note A de D. Bouquet, t. X, p. 192. Selon l’opinion commune, le traité fut conclu sur les bords du Cher dans l’Ardenne ; d’après l’Art de vérifier les dates, ce serait à Reims.

94 Richer, lib. III, c. 94 et 95.

95 On a de Lothaire quatre diplômes, savoir : 1° Charte de confirmation donnée au palais de Laon, le 10 décembre 950, en faveur du monastère de S. Baron de Gand ; 2° Diplôme qui confirme diverses possessions à la même abbaye, donné à Arras en 967 ; 3° Diplôme donné au château de Douai en 970, par lequel il est fait restitution de la villa d’Aisne à Judith, abbesse de Marchienne sur la Scarpe ; 4° Restitution de divers biens à l’abbaye de Maroilles, en 977. (Miræus, Oper. dipl., t. I, pp. 42, 46, 143 et 144.)

96 Richer, lib. III, c. 109.

97 Gerberti epist. in persona Hemmæ reg. 97, traduction de Sismondi, Hist. des Français, t. II, p. 3.11, édit. de Bruxelles, 1836.

98 Richer, lib. IV, c. 2.

99 Richer, lib. IV, c. 5.

100 Richer, lib. IV, c. 7.

101 Vita Mauritii Burdini, c. XVII, ap. Baluz., Miscellan., lib. III, p. 492.

102 Epist. Hujonis regis ad Theoph. August., ap. Bouquet, t. X, p. 296.

103 Suivant Richer, liv. IV, ch. 13, Louis V était mort le 22 mai.

104 Histoire des Français, t. II, p. 346, édit. de Bruxelles, 1836.

105 Carolo duci Adalbero archiepisc. Remens. in Gesberti Epist., 122 ; ap. Bouquet, t. X, p. 394.

106 L’histoire de la condamnation et de la réhabilitation d’Arnulphe, dont les principales sources se trouvent dans le tome X de Dom Bouquet, est fort bien racontée dans l’histoire des conciles de M. Hefele, et en abrégé dans l’ouvrage de M. Giesebrecht, t. I, p. 650.

107 Dynterus parle de ce synode, t. I, p. 312.

108 Richer, lib. IV, c. 41.

109 Richer, lib. III. IV, c. 17.

110 Richer, lib. III. IV, c. 19.

111 Richer, lib. IV, c. 39.

112 Richer, lib. IV, c. 47.

113 Voir le dessin de cette pierre dans le tome 1er des Acta SS. Belg. selecta, p. 216, et dans la chronique de Flandre d’Oudegherst, publiée par Lesbroussart, t. I, p. 449. MM. Henri Martin et Giesebrecht semblent avoir ignoré l’existence de ce monument.

114 C’est aussi l’opinion de Dynterus, t. I, p. 317-318.

115 Apud Bouquet, t. X, p. 263.

116 Histoire du Limbourg, t. I, p. 407, note.

117 Anselme, t. I, p. 39 ; Dom Calmet, t. II, p. 39 ; De Marne, p. 112 des dissertations.

118 Chifflet dit, contre toute vraisemblance, que Bonne était sœur de Godefroid d’Ardenne, dit le Vieux. (Vindiciæ Hispanicæ, c. IV.)

119 L’Art de vérifier les dates.

120 Histoire du Limbourg, t. I, p. 408.

121 Leroy, Grand Théâtre sacré du Brabant, p. 5, dit qu’il mourut dans le célibat. Wassenbourg, p. 215, dit qu’il épousa Blanche, fille de Guillaume comte d’Arles.

122 Sigebert. Gemblac., ad ann. 1005 ; Albericus trium font., ibid.

123 Militia sacra Brabant., p. 69.

124 Magn. Chron. belg.

125 Il serait peut-être plus exact de dire qu’elle hérita d’une partie des domaines de son frère, c’est-à-dire de Bruxelles et de ses environs, de Vilvorde, de Tervueren, et d’une partie de la forêt de Soignes.

126 D. Calmet, t. II, p. 39 ; De Vadder, p. 106.

127 Ernst fait remarquer que cette épitaphe n’a pas l’air d’être de l’époque où Gerberge fut inhumée. (Mémoire sur les comtes de Louvain, p. 24.)

128 Trophées de Brabant, liv. III, ch. 1er, p. 74 et suiv.

129 V. la préface de l’Histoire du Hainaut par Jacques de Guise, publiée par le marquis de Fortia d’Urban.

130 D’Archery, Spicilegium, t. II, p. 493.

131 Miræus, Opera dipl., t. I, p. 363. Ernst cite ce passage décisif : Gerberga genuit Henricum seniorern comitem de Brussella. Henricus senior genuit Lambertum et Henricum fratrem ejus et Mathildem sororem ejus, etc. (Mémoire sur les comtes de Louvain, publié par M. Lavalleye, p. 25.)

132 Grammaye, Namurcum, p. 84 ; Gaillot, Histoire de Namur, t. I, p. 93.

133 D. Bouquet, t. X, p. 145.

134 D. Bouquet, l. c., note a.

135 Ernst, dans une note de son Histoire du Limbourg, t. I, p. 409, dit : C’est le sentiment de plusieurs écrivains français et même du P. Papi, ann. 990, n° 7, et de l’abbé Longuerue, Opuscul., t. II, p. 213, mais qui a été victorieusement réfuté par plusieurs savants français et allemands nommément par M. Senckenberg, au ch. 2 de ses Flores ad histor. german. et gallic. sparsi, dans les Selecta juris et histor., qu’il a publiés en 1735, t. III, p. 16-48.

136 Ernst, Mémoire sur les comtes de Louvain, p. 32.

137 Annal. Sax., ap. Eccard, Corp. histor. medii ævi, t. I, p. 493.

138 Charte du 21 septembre 1062, rapportée par Butkens, Trophées de Brabant, t. I, p. 27, aux preuves.

139 Hontheim, Historia Trevirensis diplomatica, t. I, p. 492.

140 Hontheim, Historia Trevirensis diplomatica, t. I, p. 494. On lit encore dans une charte de confirmation donnée par Henri V en 1112 : De patrimonio suo Meylen scilicet in Brabant, Overhoven et Geneheiden. (Acta academ. Palat., n° 30, p. 126.)