Заключительная глава обобщает роль Каролингов в формировании социально-политического порядка в Западной Европе, особенно во Франции, Германии и Италии. Автор утверждает, что, начиная с Карла Мартелла, эта династия заложила основы феодальной системы, объединив германские воинские традиции с христианской церковной иерархией. В результате возникло общество, разделённое на два господствующих сословия – духовенство и военную знать, – и зависимое население. После распада империи Карла Великого эти принципы привели к разным результатам: во Франции – к союзу короны с коммунами и укреплению монархии, в Германии – к ослаблению центральной власти и усилению князей, в Италии – к возникновению республик.

Особое внимание уделяется Бельгии, где каролингские институты сохранились дольше и ярче всего. Здесь подробно описываются пережитки франкских обычаев: трёхразовые судебные собрания (tria placita), институт эшевенов, коллективная порука (Gesammthurgschaft), следы системы missi (инспекторов) в виде синодальных расследований и «разъездных судов» (coies vérités), а также древние правовые нормы, такие как вергельд (wehrgeld) и право поджога (droit d’arsin). Автор делает вывод, что современные бельгийские институты – конституционная монархия, парламент, местное самоуправление – уходят корнями в эти франкские и каролингские традиции, которые, несмотря на все изменения, никогда полностью не исчезали, обеспечивая непрерывность развития свободы и самоуправления.

––

Мы завершим эту работу некоторыми общими соображениями о всей совокупности фактов и событий, которыми нам пришлось заниматься. Глубокое изучение истории Каролингов позволило нам признать, что эта знаменитая семья имела славу основать социальный и политический порядок трех больших частей европейского континента – Германии, Франции и Италии, не говоря уже о Бельгии и других отделившихся государствах. Действительно, Каролинги, начиная с Карла Мартелла, заложили основы всей социальной организации, которая там развивалась и сохранялась до тех пор, пока не была низвергнута французской революцией и последующими войнами. Как бы парадоксальным ни казалось это мнение, оно основано на совокупности неоспоримых исторических фактов.

Военные подвиги Карла Мартелла, Пипина Короткого и Карла Великого имели следствием создание империи франков. Эта великая монархия неизбежно должна была разделиться на три основные части и оставаться разделенной как из-за различия национальностей, так и из-за географического положения различных стран. Именно в результате процесса распада Каролингской империи увидели свет Франция, Германия, Италия. Разделы, произведенные самими королями, с 817 по 925 год, привели к установлению этих трех великих частей. Правда, имели место политические распри и войны, пока система не была окончательно упрочена; но ничто великое в истории не совершается без усилий.

Внутренний порядок этих стран также был создан Каролингами, в особенности самым знаменитым из них – Карлом Великим. Элементы организации, которую он дал империи, существовали; он не мог изменить ни их природу, ни их существенные черты; но сама эта организация, со своими достоинствами и недостатками, с преимуществами и неудобствами, вытекающими из трудного слияния, была делом его гения. Этими элементами были германизм (позвольте нам это выражение) и христианство. На первом покоился гражданский и политический порядок; на втором – иерархия, которой нужно было лишь быть признанной и поставленной под опеку политической власти, чтобы войти в состав общественного здания. У нас был случай увидеть, как Пипин Короткий соединил Церковь с Государством и как он укрепил папскую власть не только щедрыми пожалованиями, которые помогли составить то, что называют Patrimonium Sancti Petri [Патримоний святого Петра], но также и, главным образом, подчинением Церкви во всех его государствах верховной власти наместника Иисуса Христа.

Благодаря благодеяниям как самого Пипина, так и его предшественников и преемников, высшее духовенство, то есть епископы и аббаты, стало первым из господствующих классов общества; другой состоял из военных вождей, самыми богатыми и могущественными из которых были те optimates и proceres, которых исторические источники с VII по X век упоминают, так сказать, на каждой странице. Высокое положение этих двух классов придало им характер касты, хотя их так и не называют этим именем. Они во многом напоминают касты брахманов и кшатриев древней Индии, с той разницей, что первая пополняется не по рождению, а через рукоположение. Остальная часть населения включала подчиненных, подданных, на различных степенях зависимости, которых можно сравнить с шудрами индийцев; каста вайшьев либо полностью отсутствовала вначале, либо существовала лишь в слабой степени, поскольку не было достаточно заметных свободных торговцев, чтобы составить касту.

Placita generalia [всеобщие съезды] дали двум высшим классам политическое положение, которое должно было возрастать по мере упадка королевской или императорской власти и которое стало столь выдающимся после окончательного распада монархии, что эти классы увидели себя повелителями судьбы всего населения и даже государства в трех основных частях империи. Феодализм, институт также каролингский, но втянутый в гибельное для монархии русло длительными раздорами, раздиравшими королевскую семью с 830 года, стал окончательной организацией светской и военной знати, подобно тому как иерархия в своем окончательном развитии стала организацией церковной знати. Эта иерархия так называемой духовной власти, или, одним словом, конституция Церкви, с восшествия Каролингов на престол, была настолько их делом, что все церковные реформы в империи были проведены ими, особенно Карлом Великим и Людовиком Благочестивым. Епископские кафедры и аббатские достоинства также жаловались ими, даже когда формально соблюдался принцип свободного избрания общинами; ибо это избрание было свободным лишь по имени; выбирали того, кого хотел император или король.

Не без причины мы сказали выше, что Людовик Благочестивый осуществлял право placet [одобрения] в церковных делах; поскольку церковные законы были одновременно законами государства, согласие государственного совета было необходимым условием их обязательной силы. Каролинги, которые пришли после Людовика Благочестивого, поступали не иначе, чем он сам, пока им было возможно это делать. К концу их существования во всех странах, некогда составлявших великую Каролингскую монархию, существовали три политические силы: королей, баронов (как их скоро стали называть) и Церкви; последняя осуществлялась в двойной форме: духовной власти, верховным носителем которой был папа, и сеньориальной власти, осуществляемой епископами и аббатами в владениях их епископств и аббатств. Таким образом, два политических принципа находились друг против друга: один монархический, другой аристократический, причем последний расколот на две фракции, между которыми существовало противоречие, которым монархическая власть иногда пыталась воспользоваться. Демократический принцип, который при короле Пипине и Карле Великом был представлен свободными людьми, не входившими в состав знати, был если не уничтожен, то, по крайней мере, настолько ослаблен к концу X века, что от него не осталось и следов, кроме как в городах, которые можно назвать виллами [городами, коммунами]. Свободные люди сельской местности стали либо полусвободными данниками (Hoerige), либо свободными по рождению колонами, но обремененными повинностями и прикрепленными к земле как отработочные земледельцы. Позже они все смешались в класс ротюрье [простолюдинов] и вилланов [крестьян].

В начале XI века, где заканчивается наша историческая картина, публичное право трех основных частей древней Каролингской империи было упрочено на этих основах. То, что поражает нас сегодня, – это то, что любое право, любая законная власть в ту эпоху была по своей сути частным правом. Знаменитый Людовик фон Галлер хорошо понял этот характер публичного права в средние века. Короли (или император) были собственниками земли; они иногда рассматривали ее, например, во Франции, как большой феод, пожалованный милостью Божьей; но они имели на этом феоде лишь то, что вскоре стали называть прямым владением (domaine direct); тогда как полезное владение (domaine utile), которое одно давало действительные права, принадлежало феодалам – за исключением аллодиальных церковных имуществ и имуществ небольшого числа светских владельцев. Феодалы были совершенно независимы; они имели лишь некоторые обязанности, такие как Heerban [военная служба], которую уже почти не требовали, содержание королей в путешествиях и т.д. После утверждения наследственности бенефициев прямое владение стало лишь номинальным правом; полнота действительных прав оказалась в руках сеньоров, которые, правда, были связаны феодальным договором с повиновением и определенными службами; но фактически все зависело от их доброй воли. Их обязательства, вытекавшие из jura quaesita [приобретенных прав], из частного права, как и прямое владение короля, позволяли им отказывать последнему в просьбах о помощи, к которым они себя не считали обязанными. Но, с другой стороны, эти сеньоры сами оказывались ограниченными в своих правах; ибо их земли были либо отданы в феод арьер-вассалам, либо оставлены в цензиве наследственным фермерам, кроме тех, которые они обрабатывали своими ministeriales и собственными людьми. Тем не менее, они были гораздо сильнее по отношению к своим людям и подданным, чем короли по отношению к ним самим, поскольку имели прямое командование и средства для исполнения своих приказов.

Короли, в качестве верховных сеньоров, имели, помимо прямого владения, совокупность политических прав, известных позднее под названием регалий, которые принадлежали им как неотъемлемые от королевской власти; но даже часть этих прав, которые можно было бы назвать правами суверенитета, были отчуждены. Когда короли даровали епископствам и аббатствам привилегию иммунитета (мы имеем в виду германскую иммунитетную систему), они неявно учредили епископов и аббатов суверенами на своей территории; и когда графские достоинства, став наследственными, превратились из общественных должностей в частную собственность, графы, став отныне собственниками владений, связанных с их должностью, осуществляли в свою пользу военную, судебную, финансовую и полицейскую власть, и короли оказались лишены своей власти в той же мере, в какой возрастала власть территориальных сеньоров.

Эта система была вполне установлена во Франции к смерти последнего Каролинга. Королевская власть даже стала выборной; она неизбежно должна была быть очень слабой и оставаться таковой более века. Франция тогда была не единым государством, а скоплением различных государств, более или менее крупных, объединенных очень слабой связью королевской власти. То же самое произошло при угасании Каролингов в Германии; но королевская власть, став императорской в 961 году, там сильно возродилась; она некоторое время с успехом боролась против аристократической власти пяти или шести частей германской национальности. Можно сказать, употребляя современное выражение, что центральная власть сумела защититься от поползновений партикуляризма.

Нигде не существовало национального суверенитета. Не было даже национального духа там, где слияние римского и германского элементов произошло полностью. Сисмонди, говоря о Франции, говорит с большой долей истины: «Начиная со второй половины X века различия расы, казалось, исчезли; сыны варваров и римлян, иностранцев и уроженцев Галлии, победителей и побежденных больше не проявляли себя в противопоставлении друг другу; они соединились и составили единообразное население, которое забыло о своем происхождении, чтобы различаться лишь провинцией, где оно поселилось, и правительству, которому было подчинено. Перестали видеть в одной и той же деревне франков, вестготов, кельтов и римлян; все жители Аквитании были аквитанцами, все жители Бургундии были бургундцами, все жители Фландрии были фламандцами; и единственное различие, допускавшееся между ними, касалось их свободы, их рабства или различных степеней достоинства и власти, которые они занимали на социальной лестнице. Угнетение и нищета скоро искореняют все воспоминания о прошлом; рабы мало стремятся сохранять следы своего происхождения, и в то время, когда вся нация не хранила память о величайших общественных событиях, нельзя было ожидать, чтобы крепостные более тщательно сохраняли летопись своей собственной семьи»[1].

Эта картина народных бедствий справедлива как для Бельгии, так и для Франции. Повсюду трудящиеся, производители, эксплуатировались господствующими кастами, состоявшими из непроизводительных потребителей. Это угнетение, вместе с грабежами норманнов, сарацин, мадьяр, привело к обнищанию, которое, как известно, стало крайним. Труд, не будучи свободным и принося мало блага тем, кто им занимался, сократился до минимума. К счастью для человечества, в крупных центрах населения все еще имелось более или менее значительное число независимых производителей: этот остаток свободных людей состоял из тех, кто предпочитал жизни в лагерях промышленную или торговую деятельность. Они сумели получить отдельную от пага юрисдикцию, осуществляемую эшевенами, выбранными из круга их семей, и таким образом сформировать муниципальное управление. Именно в этом классе свободных людей, ставшем буржуазией и спасшем древнюю германскую свободу, следует искать колыбель третьего сословия. Его конкуренция с огромным большинством несвободных или полусвободных тружеников городов породила то, что называют коммунами, даже в местах, которые первоначально были населены лишь крепостными или данниками.

Это великое изменение в обществе не принадлежит к исторической эпохе, которой мы должны заниматься; оно было, однако, следствием, косвенным, без сомнения, социального порядка, основанного Каролингами, неизбежным результатом дефектной стороны иерархической и феодальной эмансипации. Поскольку после распада Каролингской империи неизбежно должна была быть постоянная борьба между монархическим принципом и двумя аристократическими элементами, появление третьего элемента не могло не повлиять на эту ситуацию. Это привело к весьма различным последствиям в зависимости от стран. Во Франции королевская власть вступила в союз с демократическим элементом коммун и сумела восстановить монархию, то есть унитарное государство, не считаясь с тем, чтобы после побеоды раздавить общую свободу. В Германии императоры пренебрегли этим союзом и, постоянно будучи вынужденными заниматься Италией, позволили упасть своей власти. Империя в конце концов превратилась лишь в конфедерацию бесчисленных малых государств, управляемых сеймом, в котором преобладали духовные и светские князья. В Италии феодальная аристократия, и даже духовенство, объединились с демократическим элементом; отсюда родились итальянские республики, которые в конце концов стали добычей нескольких могущественных семей.

Все эти результаты, хотя и различные, должны быть приписаны порядку, установленному и организованному Каролингами: ибо этот порядок, эта организация была их первой причиной, а социальные преобразования вышеупомянутых стран были лишь различными следствиями их творения.

Если, развивая эти общие соображения, мы, казалось, отошли от нашей темы, применение, которое можно из них сделать к Бельгии, доказывает, однако, что мы не упускали из виду факты о Каролингах, связанные с этой страной. Важнейший из этих фактов – социальное состояние, созданное Каролингами в наших провинциях, которое претерпело меньше изменений, чем где-либо еще; которое сохранялось даже до момента, когда Бельгия была захвачена Французской республикой.

Ко времени полного угасания Каролингской династии политическое преобразование нашей страны было завершено. Бельгия была сложным составом отдельных государств, независимых друг от друга, но зависящих от короля Германии (ставшего императором с 961 года) для лотарингских территорий и от короля Франции для областей, расположенных по ту сторону Шельды. Лотарингия, хотя и считалась страной, отличной от Германии, в силу ее возведения в королевство при императоре Арнульфе, составляла неотъемлемую часть империи и участвовала в голосовании вместе с другими государствами в великий день избрания нового короля. Даже Фландрия участвовала в этом голосовании, из-за сеньориальной территории, называемой имперской, расположенной на правом берегу Шельды и Оттоновского рва[2].

Формирование отдельных государств Бельгии большей частью принадлежит каролингской эпохе, особенно IX веку. Были церковные государства и светские государства. Первые, которыми были епископства и аббатства, образовались путем последовательных пожалований и присоединений, приобретя сначала деревни, светские сеньории, а затем аббатства со всеми их зависимостями и даже целые графства. Вторые были обязаны своим образованием древним графствам, ставшим наследственными уже давно, как Фландрия, или приобретшим это качество позднее. Владелец одного из них имел достоинство герцога или военного вождя Лотарингии.

Нет страны, которая сохранила бы столько следов франкских и каролингских институтов. Организация пагов, например, исчезла с бельгийской земли полностью лишь с присоединением Австрийских Нидерландов к Французской республике. Мы уже говорили о том, чем первоначально был паг: частью территории, свободные жители которой, владельцы аллодов, образовывали ассоциацию как политическую, так и судебную, и военную. Особый характер этой ассоциации был взаимная гарантия, contubernium римлян, то, что немцы назвали Gesammthurgschaft [коллективной порукой]. В Германии самые поздние авторы оспаривают реальность Gesammthurgschaft; но в Бельгии мы находим явные ее следы в наших древних keuren [хартиях, уставах]. Кеур Фюрне, в частности, содержит в статье 11 положение, которое делает всех жителей ответственными за поджоги, чьи виновники неизвестны: In quacumque villa combustio facta fuerit occulte, tota villa statim solvat damnum per illos qui eligunt curatores, quod si malefactor sciri poterit, bannietur perpetuo et soldatur damnum de bonis ejus, residuum vero ejus cedat comiti[3]. В этом тексте трудно не признать солидарность Gesammthurgschaft.

Во главе каждого пага был, как мы уже сказали, граф, представитель короля или императора, имевший ограниченные полномочия. На пагансов были возложены несколько обязанностей, которые, с другой стороны, осуществляли права и прерогативы, необходимые для гарантии их свободы. Репсэ показал нам следы этого древнего порядка вещей, в частности, в plaids du palus [судебных собраниях пага] и в функциях эшевенов[4]. Сведенные к трем Карлом Великим из-за вымогательств графов, tria placita [три судебных собрания] на протяжении веков не выходили из употребления в Бельгии. Следует вспомнить, что мы говорили выше о плаидах, которые в XI веке проводились три раза в год в аббатстве Святого Губерта. Упоминание о tria placita также встречается в хартии Фридриха Барбароссы 1152 года, касающейся церкви Меерсена, в стране Фокемон[5]; в соглашении 1203 года, заключенном между герцогом Брабанта Генрихом I и графом Гелдерна Оттоном II[6]; в дипломе Генриха II, герцога Брабанта[7]; в другой хартии 1223 года, касающейся имущества аббатства Святого Бавона[8], и во множестве других документов.

Репсэ сообщает нам, что обычай зала и шателении Ипра обязывал к службе на tria placita всех мужчин в возрасте от 16 до 60 лет, и то же самое было в стране Алста[9]. Кеур шателении Брюгге 1190 года постановляет, что каждый год будет один gouding и два weddinga[10], что соответствует tria placita Карла Великого.

Эно цитирует несколько документов, доказывающих, что в стране Льежа общие плаиды проводились три раза в год вплоть до конца прошлого века, и что все собственники, жившие в округе плаида, были обязаны на них являться под страхом штрафа[11]. Это последнее положение, которое также встречается в вышеупомянутых законах и обычаях, соответствовало древнему праву франков[12].

Институт эшевенов перешел от первоначального пага в округа и коммуны последующего порядка вещей. Именно в институтах Фландрии лучше всего можно наблюдать этот переход. Знаменитый кеур Фландрского округа Брюгге 1190 года, и особенно кеуры страны Ваас и Четырех Метье, показывают нам древний паг, едва измененный организацией, соответствующей потребностям эпохи. С тех пор институт эшевенов прошел через века, развиваясь и все более обобщаясь, чтобы дойти до нас. Сегодня самые малые коммуны имеют своих эшевенов. Правда, характер этого института уже не совсем тот, с тех пор как у эшевенов отняли осуществление судебной власти; но с момента этого изменения прошло не так много времени. Эшевены еще отправляли правосудие в Брюсселе в 1794 году. Юрисдикция эшевенов Брюсселя распространялась тогда на целый паг, состоявший из пяти округов, каждый из которых имел своего шеф-меера [старшину]. Это были округа Роде, Асше, Мерхтем, Капелле-оп-ден-Бос и Кампенхаут.

Королевский чиновник, называемый амюрай, представлял графа и председательствовал в суде эшевенов[13]. Примерно так же было во всех провинциях. В Льеже, как и в Брюсселе, эшевены судили окончательно и без апелляции по уголовным делам; они были судьями первой инстанции по гражданским делам в пределах своей компетенции и судьями апелляционной инстанции по делам юрисдикции низших судов. Так называли суды, учрежденные в каждой общине, которые также состояли из эшевенов[14].

Институт missi [посланцев, инспекторов] не имел долгого существования; он скоро исчез во всех частях империи, несмотря на организацию, которую дал ему Карл Лысый, разделив свое королевство на двенадцать missatica [инспекционных округов]; тем не менее Бельгия долгое время сохраняла следы его пребывания. Missaticum, состоявший из епископов и графов, раскололся и дал начало двум институтам, одному церковному, другому светскому. Мы хотим говорить о синодальных расследованиях[15] и о doorgaende waerheden или coies vérités [букв. «проходящие истины» – разъездные суды]. Каролингское происхождение синодальных расследований подтверждается инструкцией Людовика Благочестивого missi 828 года[16], а также документом, предшествующим под названием Constitutio de conventibus archiepiscopalibus habendis [Постановление о проведении архиепископских собраний]. Этот вид расследования, который шел рука об руку с расследованием графа миссии, породил синодальную юрисдикцию, как другой породил coies vérités. Синодальная юрисдикция существовала еще в Бельгии в XIII веке; она имела главной целью расследование плотских преступлений и ересей. Ее осуществляли с чрезвычайной суровостью во фландрских городах[17]; отсюда вышла епископская инквизиция, столь грозная во времена Реформации.

Кажется, coies vérités или doorgaende waerheden не нравились буржуа Фландрии. Это был вид тайного расследования, проводимого после chevauchée [объезда] с целью выявления изгнанников и лиц, дававших им убежище. Этот вид расследования был известен в Германии под названием reisende Gerichte [разъездные суды]. Г-н Варнкёниг дал его изложение в своей истории Фландрии[18], основываясь в значительной степени на документах, впервые опубликованных им самим. Ордонанс Филиппа Эльзасского 1178 года[19] предоставлял графу и его бальи право проводить подобные расследования в отношении тех, кто укрывал изгнанников. Но уже в преамбуле арбитражного решения, вынесенного эшевенами Сент-Омера в 1290 году, эшевены Гента протестуют, что coie veritei sour les bourgois de Gant est encontre le droit de frankise de le vile de Gant, encontre Dieu et encontre droit commun et encontre les usaiges de le vile[20].

По кеуру Гента 1296 года формально запрещается проводить coie vérité в отношении буржуа этого города. Частный бальи и члены трибунала, которые не будут уважать этот запрет, будут подлежать каждый штрафу в шестьдесят ливров, налагаемому эшевенами. Бальи графа был единственным, кто освобождался от этого наказания[21]. Кеур 1190 года содержал рубрику, озаглавленную de Veritate quæ dicitur durginga, и разрешал графу проводить это расследование один раз в год при условии, что он предварительно провел объезд изгнанников[22]. Но ордонанс графини Жанны 1235 года предоставил исключительно эшевенам право проводить расследования, называемые durginga[23].

Понятно, что если мы вспоминаем здесь этот двойной способ церковной и светской инквизиции, то не для того, чтобы сделать честь Каролингам, которые совершенно невиновны в этом порочном ответвлении missatica; а для того, чтобы показать, насколько каролингские институты, изменяясь и разлагаясь, оставили следов в Бельгии.

Весьма интересный исторический вопрос заключается в том, следует ли приписывать древнее уголовное право страны Льежа Карлу Великому, как, кажется, говорят памятники льежского права средних веков. Вот факты, которые открыли этот вопрос. Уголовное право Льежа было впервые реформировано в 1287 году князем-епископом Иоанном Фландрским. Новый уголовный закон – это статут, имеющий в древних сборниках льежского права название: «Постановления и статьи из измененного закона, содержащие о проступках, штрафах и жалобах». Согласно Записке, опубликованной г-ном Борнье в отчете Королевской комиссии по истории (т. II, № 3, 2-я серия), было два измененных закона того же года. Один, который был применим к maisniers [слугам, домочадцам] каноников, другой, который таковым не был и касался лишь буржуа, подчиненных юрисдикции эшевенов. Первый содержит двадцать пять статей, напоминающих статуты фландрских городов; он был опубликован г-ном Варнкёнигом во Фрайбурге в 1838 году в книге под названием Beitræge zaur Geschichte und Quellenkunde des Luettieher Gewohnheitsrechts[24].

Другой, который до сих пор не был напечатан, гораздо обширнее, он содержит сорок три статьи вместо двадцати пяти.

Второй закон реформы уголовного права Льежа, включающий 78 статей, был обнародован в 1328 году при епископе Адольфе де ла Марке и подтвержден в конце 1415 года. Во главе этого второго статута, также напечатанного в вышеупомянутом труде г-на Варнкёнига, с. 69, находится следующая фраза: Partant que li loy anchiene que on appelle li loy Charlemagne, que sages hômes et pourveux li esquievins de notre citeit saluent et wardent, est si large que les malfeteyrs en la dite citeit ne poevent plus par la diste loy etre corrigiés de leurs meffaits suffisarnment,.... Nous avons eu sur ce conseil и т.д. [«Поскольку древний закон, называемый законом Карла Великого, который мудрые и предусмотрительные эшевены нашего города соблюдают и хранят, столь мягок, что злодеи в упомянутом городе не могут более посредством сего закона быть достаточно наказаны за свои преступления,.... Мы, по этому совету» и т.д.]. В некоторых рукописях Павийяра [сборника льежского права], где записан измененный закон, это предисловие помещено во главу статута 1287 года, который действительно содержит древние положения льежского уголовного права. Но поскольку измененный закон был заменен статутом 1328 года, его часто рассматривают как несуществующий и помещают во главу последнего введение, указывающее мотивы реформы.

Была ли это действительно законодательство Карла Великого, то есть право капитуляриев или специальный закон, данный Льежу, который был изменен в 1287 или 1328 году? Или же было обычаем называть древнее франкское право, все еще действовавшее в стране, именем Закона Карла Великого? Вот вопрос, который нужно решить. Карлу Великому приписывали, например, в мемуаре, опубликованном в 1682 году под названием «Эбуроны льежские», привилегии буржуа Льежа, которые все были бы провозглашены сеньорами. Более того, иногда все древнее льежское право называли законом Карла Великого или Каролинским; есть рукописи Павийяра, в которых этот столь своеобразный сборник называется Каролинским законом. Таким образом, не слишком скупились на эту квалификацию для всего древнего в праве, действовавшем в Льеже, что не позволяет приписывать это право Карлу Великому.

Поскольку достоверно, что Карл Великий не составлял специального закона для страны Льежа и что даже никогда не было общего уголовного законодательства, исходящего от него, следует искать в другом месте происхождение наименования закона Карла Великого. Оно не кажется нам очень трудным для нахождения. Память о великом монархе, соотечественнике льежцев, никогда не должна была теряться в стране; ему приписывали все славные вещи, которыми жители Льежа гордились[25]: политическую свободу и все древнее право, которое было и не могло быть ничем иным, кроме права франков, салических или рипуарских. Это право, которое продолжало действовать как обычное право, могло, кроме того, тем легче приписываться Карлу Великому, что этот государь, далекий от его отмены, косвенно подтвердил его либо добавлениями, сделанными к Салическому закону (capitula legi salicæ addita), либо пересмотром, который он велел сделать этого закона (Lex Salica emendata). Древнее уголовное право Льежа было, таким образом, действительно правом, существовавшим при Карле Великом, и могло быть названо, не без основания, законом Карла Великого.

Вышеупомянутое предисловие статутов 1287 или 1328 года объявляет, что закон Карла Великого должен был быть реформирован, потому что он был слишком мягок (troll large) для наказания преступников. Спрашивали, почему и в чем этот закон был слишком мягок. Девез в своей истории Льежа (т. I, с. 203) говорит, что с 1287 по 1328 год существовал странный закон, который называли Каролинским законом и согласно которому человек, обвиненный в убийстве, если он не был пойман на месте преступления, должен был быть оправдан, как только он утверждал, принеся клятву на Евангелии, что он не принимал участия в преступлении, ни прямо, ни косвенно. В подтверждение этого утверждения Девез цитирует капитулярии Балюза, т. II, с. 217 и 380, и Libri feudorum, II, 27. Каноник Хоксем, у Шаповилля, т. I, с. 310, также говорит об этом обычае и называет его lex per abusum longis temporibus observata [закон, соблюдаемый долгое время по злоупотреблению]. Это мнение воспроизводит Буйи, «История Льежа», т. I, с. 339.

Мы провели некоторые изыскания относительно этого обычая, который существовал не только в Льеже, но еще и во множестве стран, принадлежавших некогда франкской монархии, и даже в Саксонии во время составления Саксонского Зерцала. Вот что мы обнаружили: любой обвиняемый в преступлении, не пойманный на месте преступления, мог, согласно древнейшему германскому праву, укрыться от обвинения либо посредством суда Божьего, такого как судебный поединок, либо посредством канонического очищения (purgatio canonica), которое было введено еще при Меровингах, чтобы привести к отмене ордалий. Это очищение заключалось в клятве, приносимой обвиняемым, который утверждал свою невиновность, и подтверждаемой conjuratores или consacramentales, число которых устанавливалось законом. Consacramentales, давшие начало большому жюри в Англии, клялись, что они верят, будто обвиняемый неспособен дать ложную клятву; последний мог, таким образом, принеся клятву сам, быть поверенным на слово, и институт conjuratores был, таким образом, гарантией истины. Но впоследствии перестали требовать это существенное условие и довольствовались личной клятвой обвиняемого; так что это новое право было действительно слишком мягко (trop large) для наказания преступников. Так объясняется предисловие упомянутых статутов и необходимость реформировать уголовный закон, называемый законом Карла Великого[26].

Wehrgeld [вергельд], или денежная композиция, которая является древним германским обычаем, закрепленным древнейшими законами, сохранялся очень долго в Бельгии. Zoengeld [зёнгельд], плата за примирение, в кеурах Фландрии был не чем иным, как древней композицией за убийство, ранения и т.д.[27] В этих кеурах также находят древние правила процедуры, восходящие к тем же источникам; такова, например, формальность торжественных и законных традиций, напоминающая exfestucatio, werpitio Салического закона.

В стране Льежа wehrgeld допускался за убийство, когда родственники жертвы на это соглашались. Г-н Полэн отмечает, что у Гемрикура можно прочесть несколько отрывков, доказывающих, что обычай wehrgeld существовал еще в его время. Согласно реестрам эшевенов, хранящимся, говорит он, в архивах провинции Льеж, денежная композиция за убийство сохранялась бы гораздо дольше в стране Льежа и даже вплоть до XVI века[28]. Г-н Эно цитирует статью 15 главы XIV Кутюмов страны Льежа, где сказано прямо: «За убийство женатого мужчины право меча, то есть право преследовать месть или заключить композицию, принадлежит его старшему сыну, и, за отсутствием сыновей, старшему ближайшему мужчине-восходящему родственнику, когда нет ни нисходящих, ни восходящих мужчин, старшему брату убитого, и, за отсутствием братьев, дядям по отцовской линии, и, следовательно, ближайшему мужчине… И если будет заключена композиция, будь то в наследстве или в деньгах, она принадлежит всем детям убитого… или ближайшему родственнику убитого»[29].

Право поджигательства (pouvoir d’ardoir), предоставленное епископу Льежа статьей 3 мира Фекса, происходило из того же принципа. Если в случае убийства епископ имел прерогативу сжечь дом убийцы, то это было лишь по своего рода тактической делегации права мести, принадлежавшего семье убитого, и чтобы заставить преступника возместить ущерб потерпевшей стороне. В декларации 1016 года, цитируемой г-ном Эно[30], Адольф де ла Марк, епископ Льежа, говорит прямо: «Мы и наши преемники имеем и будем иметь право поджигательства, и вместе с тем злодей остается в опале у нас и у наших преемников до тех пор, пока он не возместит проступок пораненной стороне и нам, каковое право вся страна нам предоставила». Во время знаменитой войны Авансов и Вару, право поджога было осуществлено сиром Авансом в презрение к прерогативам епископа, что было сочтено огромным покушением на власть сюзерена[31].

Однако этот обычай, известный под названием права поджога или права арсина (droit d’arsin), существовал в других частях Бельгии на совершенно иных условиях. Когда сеньор отказывался дать удовлетворение за обиды или акты насилия, можно было, после совершения законных вызовов, выступить с оружием в руках против его замка и поджечь его, если он упорствовал в своем отказе. В Лилле, например, где это право было прекрасно организовано, коммуна могла осуществлять его против упрямых сеньоров, проживавших за ее стенами. Этот обычай, происходивший из каролингского права[32], сохранялся вплоть до Людовика XIV. Г-н Варнкёниг опубликовал в своей «Истории Фландрии», немецкое издание, часть II, с. 169, документы, относящиеся к этому праву, которое существовало также в Куртре и Валансьене.

Мы также нашли в «Аналитическом и хронологическом инвентаре хартий и документов, принадлежащих архивам города Ипра», опубликованном в 1853 году г-ном Дьегериком, анализ весьма любопытного документа, касающегося права арсина. Это патентные письма Иоанна, графа Намюрского, скрепленные печатью в Лилле в ноябре 1302 года. В них сказано, что если иногородний ударит, ранит или убьет буржуа Ипра и откажется явиться по вызову, сделанному трижды бальи, то подожгут его жилище. В отсутствие бальи шателен велит поджечь, и если последний также отсутствует, приказ поджечь будет отдан фогтом. Если виновный не владеет домом в городе или в шателении, подожгут дом того, кто дал ему убежище. Если виновный явится по вызову, сделанному бальи, разойдутся, после его ареста, не совершая поджога.

Можно было бы умножить доказательства стойкости франкских и каролингских институтов в Бельгии. Очевидно, что социальное состояние этой страны, вплоть до конца прошлого века, было делом Каролингов. Хотя это состояние далеко не может быть приведено как совершенное, следует, однако, признать, что оно позволило национальным инстинктам развиться; что дух свободы, который одушевлял древние франкские населения, сохранился нетронутым, и что сам принцип самоуправления, перейдя от пага к коммуне, от placita generalia к Генеральным штатам, никогда не переставал иметь законное существование. Наша нынешняя политическая конституция не нова, как вульгарно полагают; она взяла свое начало в древних институтах франков, которые, претерпев множество преобразований, никогда не угасали в нашей стране. Конституционная монархия, которую король Леопольд сумел сделать столь популярной в Бельгии, очень мало отличается от примитивной германской королевской власти. Наши законодательные палаты достаточно точно напоминают древние собрания Мартовских полей, превратившиеся в placita generalia. Наши провинциальные штаты соответствуют tria placita; не говоря уже о placita pagorum, которым наследовали плаиды эшевенов, которые продолжились в совещаниях наших Коммунальных советов. Если бы все эти институты развивались свободно, если бы им не пришлось бороться против амбиций, стимулированных завоеванием Галлии, они не достигли бы большей чистоты.

Примечания:

1 Sismondi, Histoire des Français, t. II, p. 317, édit. de Bruxelles, 1836.

2 См. об этом рве глубокие изыскания г-на Де Смета в Bulletins de l’Académie royale, 2-я серия, т. IX, с. 304, год 1860.

3 Warnkœnig, Flandrische Staats- und Rechesgeschichte, t. II, part. II, Chartes, n° 74.

4 Analyse historique et critique de l’origine et du progrès des droits des Belges, liv. III, ch. 4, et liv. VI, ch. 3. Это одна из слав Репсэ – объяснить истоки социального порядка Бельгии и ее национальных институтов. Ему можно сделать лишь один упрек: он лишь затронул темы, которые его исследования германских древностей позволяли ему углублять.

5 Miræus, Opera diplom., t. I, p. 537.

6 Miræus, Opera diplom., t. I, p. 401.

7 Miræus, Opera diplom., t. III, p. 73.

8 Miræus, Opera diplom., t. III, p. 83.

9 Œuvres complètes, t. III, p. 351.

10 Warnkœnig, Histoire de Flandre, traduite et éditée par M. Gheldorf, t. IV, p. 463.

11 Histoire du pays de Liège, p. 53, note.

12 Capit. Car. calv., ann. 857, Pertz, Leges, t. I, p. 452.

13 Rapedius de Berg, t. I, p. 70 et suiv.

14 Henaux, Histoire du pays de Liége, p. 336 et 340.

15 Pertz, Leges, I, 328. Происхождение и развитие этого института были превосходно объяснены г-ном Дове из Берлина в Zeitschrift für das deutsche Recht, Tübingen, 1859, t. XIX, p. 321, 394. См. также Eichhorn, Deutsche Staats- und Rechtsgeschichte, t. I, § 182; Walter, Kirchenrecht, § 187-188.

16 Baluze, t. I, p. 653 et suiv.

17 Warnkœnig, Histoire de Flandre, t. II, p. 371. Французское издание.

18 Warnkœnig, Histoire de Flandre, t III, p. 332, немецкое издание. См. также документы, № 1, IV, с. 53 этого тома.

19 Warnkœnig, Histoire de Flandre, французское издание, t. II, p. 423.

20 Messager des sciences, год 1833, с. 105; Warnkœnig, t. III, p. 83.

21 Warnkœnig, t. III, p. 83.

22 Warnkœnig, t. IV, pièces justificatives, p. 465.

23 Idem, l. c., p. 119.

24 См. также Histoire de Liége, г-на Эно, с. 110.

25 Не один лишь Льеж прославлял себя тем, что получил свое право от Карла Великого, но и несколько областей Германии, например, Вестфалия, приписывающая ему учреждение фемных судов. Бремен и другие города севера, которые верят, что обязаны ему установкой статуй Роланда, или Руланда, на публичных площадях, где отправляли уголовное правосудие. (Zoepfl, Rechtsalterthümer, tom. III, page 17, опубликовано в 1861.)

26 Об древней франкской процедуре можно проконсультироваться: Walter, Deutsche Rechtsgeschichte, t. II, § 656-662.

27 Warnkœnig, Histoire de Flandre, t. II, p. 30.

28 Histoire de l’ancien pays de Liège, t. I, p. 335, note.

29 Histoire de l’ancien pays de Liège, t. I, p. 30, note.

30 Histoire de l’ancien pays de Liège, t. I, p. 335, note.

31 Polain, Histoire de l’ancien pays de Liége, t. II, p. 33.

32 Каролингское происхождение права арсина доказано главой VIII Capitulare Saxon., 797 года. (Pertz, Leges, t. I, p.76; Baluz., t. I, p. 278.)

КОНЕЦ СОЧИНЕНИЯ