Какое-то странное предчувствие преследовало его с самого раннего утра, не давая обрести спокойствие и уверенность. Он попытался разобраться в причинах и вдруг понял, что очень давно ему не являлись видения из прошлого. Последнее из них было ещё в начале осады Новогорода. И всё. Как отрезало. Аж до следующей весны. Сотский иногда даже думал, что эта напасть совсем закончилась. Ан нет!

Орей вышел из дома, где ночевал, и огляделся вокруг.

Снег давно сошёл с раскинувшихся по соседству полей, последние льдины на реке унесло вниз по течению, а на пригорке под солнцем пробились на свет первые зелёные ростки.

Всё вокруг стремительно оживало и менялось после зимней спячки.

И только высокие стены крепости, возвышавшиеся на расстоянии не более полуверсты от него, по-прежнему оставались грозными и неприступными.

Сотский с удовольствием потянулся всем телом и уселся на широкую скамью, установленную рядом с крыльцом.

Проходящий мимо десятский поприветствовал его и поставил перед ним на землю увесистый глиняный кувшин с узким горлышком и изогнутой ручкой:

– Испей! Пиво отменное!

Молча кивнув головой в знак благодарности, Орей поднёс к губам кувшин и сделал несколько длинных глотков пахучего крепкого напитка, чувствуя, как сытость наполняет живот, а в голове появляются лёгкость и туман.

Он откинулся спиной на бревенчатую стену, подставил тёплым лучам солнца лицо, закрыл от удовольствия глаза и стал проваливаться в какую-то чёрную бездну.

Картинки детства и юности, сменяя одна другую, бесконечной чередой проносились перед ним. И вдруг всё остановилось. Он увидел себя на закате солнца, стоящим в дверном проёме и заглядывающим внутрь большого дома.

«Что там такое?» – хотел спросить сотский у своего двойника и неожиданно сам оказался в чужом теле.

Прямо перед ним на широком ложе в неестественной сломленной позе лежала совершенно голая Милонега. Судя по бледно-серому цвету лица и посиневшим губам, она уже давно умерла.

Орею захотелось завыть по-волчьи, выхватить из ножен меч и крушить всё вокруг.

Он понимал, что мученическая смерть девки могла иметь продолжение и стать причиной его собственной гибели, ведь теперь избежать княжого суда было невозможно.

Подойдя к ложу, сотский машинально взялся пальцами за запястье руки Милонеги, приподнял вверх и отпустил. Зачем это сделал, он и сам не знал, но в глубине души всё же надеялся, что она ещё жива.

– Эй, десятский! – закричал Орей зычным голосом и, увидев вбежавшего в дом воина, прорычал: – Возьми с собой троих. Прикажи седлать коней. Девку оденьте, повезём её обратно в посёлок.

– Зачем, она же мертва? – удивился десятский. – Давай похороним её здесь!

– Не нам это решать! – оборвал его Орей. – Поспешай!

С тяжёлым сердцем он скакал во главе своего маленького отряда, изредка бросая взгляды на переднюю луку седла ближнего к нему воина, вёзшего перекинутое через шею лошади безжизненное женское тело. Лица Милонеги сотский не видел. Девка лежала на животе, её ноги свешивались с одного бока лошади, голова и руки – с другого, распущенные длинные светлые волосы почти касались земли, открывая беззащитную шею. Она была молода и, насколько помнил её Орей, удивительно хороша собой. Вот только не успела сделать главного в своей короткой жизни: полюбить доброго заботливого человека и нарожать ему кучу детишек. Видимо, боги не благоволили к ней, коли на пути оказались такие мерзкие и подлые люди, как княжич Вадим и он сам, сотский Орей.

От этого тяжкого зрелища и нахлынувших на него мыслей что-то сломалось в его душе.

А может быть, нависший над ним суд и угроза собственной смерти заставили по-другому оценивать свои дела, их необходимость и последствия…

Ещё издали он увидел собравшуюся у дома старосты Мураша толпу народа и стоящего впереди всех высокого статного человека.

«Это, видать, Истислав – отец Милонеги!» – сразу же отметил про себя сотский.

Воины остановились в десятке локтей от столпившихся людей. Орей оказался позади них. Он видел, как высокий мужчина уже хотел броситься к лошади, на которой лежала Милонега, но староста с несколькими мужиками облепили его с разных сторон, не давая двинуться с места. Похоже, они уже всё поняли. И только затуманенный горем и болью разум отца не желал признавать то, что стало ясно уже каждому.

Нужно было что-то говорить, но в горле сотского всё мгновенно пересохло и страшно першило. Он попробовал откашляться. Хриплые звуки неслись из глотки, не вызывая облегчения.

Наступила тишина.

Затаилась собравшаяся толпа, молчали ратники.

Краем глаза Орей увидел, как вёзший девку воин изогнулся, наклонившись вбок, и ухватил Милонегу за волосы.

«Не делай этого!» – хотелось закричать ему, но он не успел.

Чёрный вешатель, привыкший убивать людей и давно потерявший чувство жалости, одним рывком привычно перебросил верхнюю часть девичьего тела через шею лошади, даже не проводив его взглядом.

Милонега упала на спину, раскинув в стороны руки.

Сотский заставил себя посмотреть на неё.

При свете заходящего солнца кровавые подтёки и ссадины превратили её лицо в ужасную бесформенную маску, а разорванные в клочья сарафан и нижняя полотняная рубаха не могли скрыть синяки и порезы, сплошь покрывавшие оголённые руки, ноги и туловище.

Охнула толпа, в ужасе отхлынув на несколько шагов назад.

И только Истислав, воспользовавшись неразберихой, бросился к телу дочери.

Он рухнул перед ней на колени, как бы пытаясь закрыть собой видимую всем наготу Милонеги, и завыл по-волчьи.

Сердце Орея захолонуло от жалости к этому незнакомому ему человеку и невесть откуда появившейся жгучей ненависти к Вадиму и себе. Пальцы правой руки случайно нащупали притороченный к седлу полотняный мешок с золотом и серебром.

«Нет, нельзя ничем страшное горе загладить, – забилась где-то глубоко в мозгу мысль. – Истислав потерял двух сыновей и дочь, жена в доме сгорела, а я буду перед ним деньгой трясти. Не-е-ет! Такое только кровью смывается! Ежели он нас с княжичем где-нибудь подкараулит и убьёт, то боги должны ему это простить!»

Сотский нашёл глазами старосту Мураша и попытался знаками отозвать за угол дома и там поговорить о выплате виры за убиенных людей. Ему даже показалось, что староста всё понял, но почему-то он отвернулся и стал смотреть куда-то в другую сторону.

Повернув голову, Орей увидел своего воина, стоящего рядом с лошадью и стирающего ладонью с её шеи кровь привезённой девки, а позади него встающего с колен Истислава с ножом в руке.

Ударом плети сотский заставил коня сделать прыжок в их сторону, надеясь сбить с ног отца Милонеги, но тот оказался быстрее.

Лезвие со спины вошло в горло ничего не подозревающего ратника, а Истислав, выдернув нож из раны, нанёс ему ещё два удара в спину.

– А-а-а-а! – закричал в бешенстве Орей, привычным движением выхватывая из ножен меч.

Поднявшись на стременах, он нанёс рубящий удар, нацеливая лезвие на темноволосую голову Истислава.

И только тут сотский разглядел белые как снег пряди волос на голове отца Милонеги.

«Похоже, он поседел всего за один день!» – успел с горечью подумать Орей, а кисть руки сама чуть подвернула рукоять клинка. Удар пришёлся плоскостью лезвия, оглушая и опрокидывая Истислава на землю.

Трое ратников, спешившись, с оружием в руках уже бежали к упавшему человеку, намереваясь добить его, но ощетинившаяся кольями и вилами толпа жителей вынудила их остановиться и отступить назад.

– Сотский! – прозвучал твёрдый голос старосты Мураша. – Забирай своих людей и уезжай из посёлка. Ты натворил у нас столько дел, что один лишь князь Гостомысл сможет в них разобраться! Сказывают, он уже приехал из Мурома. С утра мы придём в город требовать справедливого суда.

Не отвечая на прозвучавшие слова старосты, Орей развернул своего коня и с места послал его в галоп, даже не сомневаясь, что ратники последуют за ним.

Измученный и опустошённый, он вскоре вошёл в покои княжича и бросил ему под ноги холщовый мешок.

– Что это? – спокойным равнодушным голосом спросил Вадим.

– Твоя вира за убиенных людей в посёлке! – отчеканил сотский. – Я не смог передать деньги родичам погибших. И уже не хочу это делать…

– Рассказывай, что там было! – не терпящим возражений тоном произнёс княжич.

– Изволь, – скривился Орей. – Когда я прискакал к гридям забрать Милонегу, она уже не дышала. Похоже, умерла ещё ночью.

– Ну и вёз бы девку в посёлок! – презрительно фыркнул Вадим. – Там бы её родичи и похоронили.

– Я и повёз, – пожал плечами сотский. – В посёлке у дома старосты нас ждала толпа. Моего воина, скинувшего девку на землю, ножом убил Истислав, отец Милонеги. Народ похватал вилы, топоры и колья, нам пришлось убраться из посёлка. Староста Мураш предупредил, что с утра люди придут на княжой двор требовать суда праведного.

– Ха! – радостно завопил княжич. – Вот про это, когда понадобится, расскажешь князю Гостомыслу. Пусть знает, что его ратников тоже убивают! Ну а виру, коли придётся, заплатим завтра. Забери мешок, пусть у тебя будет. Не переживай, не всё так плохо!

А уже с утра во дворе княжьих хоро́м начала собираться толпа. Она быстро росла, заполоняя свободное пространство вокруг.

Притаившись у окна опочивальни княжича Вадима на втором ярусе хоро́м, сотский видел, что внизу скапливается много новогородцев и жителей ближних и дальних посёлков. Кое-где даже мелькали лица мужчин и женщин, живущих на речных островах. Гул голосов усиливался, раздражая слух и мешая сосредоточиться.

Ему стало страшно.

«Это ж сколько нужно сделать гадостей людям, чтобы они пришли посмотреть, как тебя судят!» – мысленно сказал он сам себе и резко повернулся на шорох за спиной.

Позади него стоял Вадим и тоже смотрел в окно.

– Мне кажется, они верят, что нас с тобой будут судить, а потом казнят, – ухмыльнулся княжич.

– Ты встречался с болярином Борутой?

– Да, – нахмурился Вадим. – Я рассказал ему, что произошло в посёлке. Он меня прогнал, а сам пошёл к князю Гостомыслу.

– Выходит, суда нам не избежать?

– Откупимся! – в голосе княжича слышалась уверенность, как будто он знал что-то, о чём было неведомо Орею.

За дверью на лестнице послышались чьи-то тяжёлые шаги.

– Вот и стража пришла за нами! – как-то испуганно хихикнул Вадим. – Пошли, друже! Наверное, сам князь уже пожаловал на судилище.

…Внезапно от резкого толчка он очнулся и открыл глаза, по-прежнему не понимая, где находится. Чья-то рука настойчиво трясла его за плечо, а противный знакомый голос Видислава тянул и тянул сотского из омута кошмарных воспоминаний:

– Эй, вояка! Сколько можно спать, да ещё на солнце! У тебя же вся рожа обгорит, волдырями пойдёт!

Орей открыл глаза и непонимающе уставился на воеводу.

– Ежели я тебя где-нибудь встречаю, то ты обязательно спишь! – продолжил тот, презрительно поглядывая на сотского.

– А ты ходи мимо, не останавливайся, – зло пробурчал Орей, пальцами нащупывая кувшин и поднося горлышко к губам.

Нагревшееся на солнце пиво стало тёплым и противным. Всё же он сделал несколько больших глотков, поднялся на ноги и перешёл за угол дома. Там оказалась тень. Орей плюхнулся на завалинку и откинулся спиной на стену.

Последнее, что он ещё видел, была удаляющаяся спина воеводы.

Дрёма снова навалилась на сотского, заволакивая белёсой пеленой сознание.