27 мая 1995 года

Вскоре после окончания войны одна женщина из Сараева, живущая в Париже, удивлялась моей ситуации.

Она вернулась из Сараева и спросила:

– Слушай, что ты им такого сделал, что они тебя так ненавидят? Все что-то говорят, но я никак не могу понять, в чем дело?

Тогда я в шутку отвечаю:

– Я сказал, что больше люблю русское дерьмо, чем американский пирог.

История Владо Петровича, литературного персонажа, – это уже антиквариат. Мало кому сейчас нравится русское дерьмо. Особенно если его положить напротив американского пирога. Новый язык, родившийся в Боснийской войне, создаст новые формы напряженности. Сегодня Сидран утверждает, что все дело в языке. Я с этим согласен. Единственное, чего я не знаю даже на моем родном языке, который мы в гимназии называли сербским, – это как правильно артикулировать то многое в жизни, что происходило параллельно с тяготами войны. Пока еще работали телефоны, вопрос моего «четничества» не был закрыт. Он был в зачаточном состоянии. Точно так же, как вопрос о Сидране как национальном герое еще не был решен окончательно. Лишь два года спустя он где-то сказал, что у него был друг-четник. В первые месяцы войны он не вылезал из Министерства внутренних дел. В основном играл там в шахматы.

После ограбления родительской квартиры я понял, что флаги, под которыми мы, Сидран и я, проведем остаток жизни, не могут быть одними и теми же. Я выбрал новый югославский триколор, поскольку он развевался возле кладбища в Савине[87] в Герцег-Нови, где два месяца спустя похоронили моего отца.

Во время войны Сидран швырял в меня русским дерьмом везде, где только мог, но меня это не трогало. Я знал, что он играет в шахматы и преодолевает страх. Меня волнует, что сегодня он разъясняет новую политику. Рассказывает о моем божьем даре и плохих книгах, которые я прочитал. Утверждает, что кое-кто в Сараеве готов даже обниматься со мной. С укором отвечает журналисту из газеты «Дневни аваз»[88], спрашивающему, присуща ли мне врожденная ненависть к Боснии и Герцеговине. Сидран меняет шахматную комбинацию, а я думаю: снова, что ли, потребовалась лупа? Никак не могу поверить в то, что мне сказал один мудрый человек, – что это может быть шахматный эндшпиль. Приезжаешь в Сараево, тебе прощают изъяны характера и инакомыслие. Ты свободен, потом в каком-нибудь кабаке опять начинаешь отстаивать свое мнение, и какой-то патриот не выдерживает, и ему придется напасть на тебя с ножом. Убийство, конечно, не будет организовано какой-то спецслужбой. Люди все сделают сами.

Мне стало тошно. Мне больше нравится тот Сидран, который равнодушно наблюдал, как его брат Стеван роет окопы. Или видящий во мне героев своих старых рассказов, которые произносят бессмысленные фразы, как пресловутый Владо Петрович.

В минуту слабости Сидран где-то сказал, что я больше всех потеряю в этой войне. Поскольку за это время возникли лингвистические различия, я не знаю точно, что это означает на его языке. Надеюсь, он не имеет в виду богатства в домах и квартирах, которые мы с семьей оставили в наследство Мусульманско-хорватской федерации. Поскольку он видит, что мне надоело быть литературным героем, думаю, Сидран говорит о своих собственных приобретениях. Его теперь уже действительно бывшая жена Шахбаза призналась своей подруге в Загребе, что сербы отняли у нее город, а мусульмане – мужа. Это было в начале войны. В конце концов сербы ей город вернули, а бошняки мужа – нет. Война толкнула его в объятия девушки из восточной Боснии. Женщина была молодая и родила ему сына Ирфана. Поэтому, когда он кроет по матери Караджича-четника, я думаю, что его мужское эго говорит бывшему другу: «Спасибо тебе, Рашо»[89]. Не потому, что бывшая жена твердит, что он никогда бы не заполучил молодку, если бы не война. Это мера его и ее вульгарности. Из-за вульгарности он бежал в поэзию, пока на это хватало смелости. Насколько несправедливой была война по отношению к бошнякам-мусульманам, настолько же справедливой она была по отношению к нему. Женился на молодой женщине, у него родился сын, и он стал национальным героем. Всего этого он добился, не написав ни одного серьезного романа.

Если подвести черту под всеми слабостями Сидрана, то в конечном счете останется страх – как его самая сильная реакция на этот мир. Тот самый страх, которым эта дикая война могла либо окончательно прикончить его, либо освободить. С ним произошло последнее. Война сняла с его плеч всю тяжесть интернациональных задач. Все противоречия, возникшие в мирное время, были разрешены войной. По отношению к этому человеку война была справедливой.

Как пример разделения на победителей и побежденных в парке возле Экономического факультета, где когда-то стояли бронзовые бюсты югославских писателей, отливаются бронзовые головы новых идолов. Там не будет Андрича, чтобы наблюдать за прохожими. Там будут Сидран и прочая элита, скроенная по меркам и потребностям бошняков. Если события будут развиваться в том же темпе, голова Сидрана появится еще прежде, чем он умрет. Есть все шансы, что это же самое произойдет и с Ибришимовичем. И тогда из окон не сужденной мне квартиры на улице Петра Прерадовича, дом 1, где проживает Неджад Ибришимович, два друга смогут любоваться своими бронзовыми головами. Будут наблюдать, как ведут себя хулиганы, пьяницы и голуби. Если не случится какая-нибудь гадость, что-то непредвиденное, великие люди будут вместе наслаждаться своими памятниками. Однако пик наслаждения наступит, когда Сидран пьяный отправится домой.

Тогда хулиганы постарше, озорные сараевские мальчишки, будут чревовещать:

– Эй, поэт, академик, выпьешь чего-нибудь?

Те, кто помладше, будут наблюдать, как он тычется, не зная, в какой подъезд зайти, чтобы попасть в свою квартиру.

Детки шепотом будут бормотать:

– Вот дядя Авдо, наш величайший из ныне живущих писателей!

Поэт будет бормотать что-то невнятное, но, пока пацаны будут дергать его за штаны, поверит, что он бог. Самый настоящий провинциальный гигант.