12 мая 1995 года

Вскоре после «насаживания на перо» в журнале «Вокс» Андрич пострадал и в Вишеграде[85]. Там снесли памятник нашему нобелевскому лауреату.

Когда я спросил одного приятеля, чем им помешал Андрич, он ответил:

– Ой, да ладно, просто Мурат Шабанович напился!

Накануне войны в Сараеве мало что с чем было связано. Лишь позже, во время войны, все стало связано со всем. Мусульмане страдали как никогда прежде, а в Сараеве книги Андрича сжигали даже те, кому не нужен был огонь, чтобы согреться холодными зимними ночами. Еще до того, как в военном Сараеве запылали собрания сочинений Андрича, его имя трепали по сараевским квартирам. Великий писатель был виноват во всем.

Даже моя встреча с президентом Изетбеговичем прошла под знаком Андрича. Мы встретились в квартире сына Изетбеговича и повели ничем не примечательный разговор. Он считал, что Милошевич находился под влиянием Добрицы Чосича, поэтому хотел, чтобы я их познакомил. Позже выяснилось, что это было бессмысленно. Кто-то другой уже спланировал грядущую войну. Кто-то, кто хорошо знал, как это делается. Так что все встречи важных людей превратились в чистый абсурд.

По мере развития войны представление обо мне как о человеке, которого следует убить, становилось все явственнее. Чем больше я говорил, тем больше меня демонизировали. Такой образ в глазах простых людей в Боснии настолько раздулся, что в конце концов я понял: только очень крупный провал может вернуть мне человеческий облик. Все остальное было напрасно. Даже если бы я согласился на список всего того, что мне, как благонамеренному человеку, следовало сказать, чтобы меня снова воспринимали как человеческое существо, все это было бы напрасно. Тогда они меня спросили бы: «А что же ты, мерзавец, не сказал этого раньше?»

Даже прежде, чем в политических надеждах, я разочаровался там кое в чем еще. Я сыграл много матчей и никогда не давал повода для жалости. Вот только если ты больной или убогий, тогда прощается все, что касается твоего мнения. Валяешься пьяным в кабаке, гости смотрят на тебя и жалеют и с грустью вспоминают твой растраченный талант. Одним из таких загубленных талантов, сблизившихся в этой войне с Абдулой Сидраном именно на основе этой общей черты, был Неджад Ибришимович.

После фильма «Подземелье» я, как обычно, выступал в прессе. Где-то я что-то сказал, из-за чего писатель Ибришимович Неджад просто вынужден был вселиться в мою квартиру. Настолько его взбесило мое мнение. Говорят, это стало последней каплей. Я знаком с Неджадом, я отвозил его в больницу, когда жена родила ему сына Орла. Была мысль позвонить ему, чтобы дать практические инструкции по использованию нового пространства. Я знал, что ему не нравятся английские туалеты и всевозможные диковины, которые я натащил в дом из поездок по всему миру. Подумал, что не помешает дать ему несколько советов. Тем более что я знаю, что раньше он жил в однокомнатных студиях. Я отказался от этой мысли, когда мой родственник сообщил мне, что Неджад составил опись вещей и пообещал с ними бережно обращаться, особенно с книгами. Это было в конце войны. Спустя полгода мой родственник встретил Неджада и спросил, можно ли зайти за книгами.

– Пожалуйста, не надо, – ответил писатель, – я так привык ко всем этим вещам. Мне было бы просто жаль там что-то трогать, – добавил он, загадочно улыбнувшись.

В этом городе утверждают, что плевал Неджад на закон Бильдта о праве собственности на жилую недвижимость. Говорят, что даже Олбрайт ничего не смогла бы сделать для реализации этого закона. Процесс адаптации у Неджада прошел гораздо быстрее, чем у партизан 1945 года. Говорят, после Второй мировой войны Илии Материчу потребовалось целых пять лет, чтобы привыкнуть к дому каких-то граждан, которых УДБА[86] выгнало на улицу.