10 мая 1995 года

В начале девяностых годов в Сараеве население было немногочисленным и в кафе «Пиколо» в Башчаршии[78] могли втиснуться все желающие. Открылся Дом писателей, а в клозетах ресторанов и кафе валялись не только блюющие пьяницы. На полу находили все больше героиновых шприцев. Готовились первые свободные выборы[79], и все говорили: «Не дай бог, победят национальные партии», хотя думали и чувствовали обратное. Поэтому национальные партии и победили. Даже спустя долгое время после выборов, если бы кого-то из жителей Сараева спросили, за кого он голосовал, он бы ответил – за Марковича. Худший результат на этих выборах получили как раз реформаторы. Сидран был в списке реформаторов и проиграл какому-то мяснику.

После провала на выборах он больше, чем когда-либо, боялся шекспировской дилеммы: писать или не писать «Дрину», то есть возвращать деньги или нет, из-за давления со стороны [мусульман] восточной Боснии.

Летом, после избирательной катастрофы, мы с Сидраном и Здравко Гребо сидели на террасе кафе «Шеталиште». Говорили о том, что делать. Решения не нашли.

Мы боялись войны, и Сидран в конце концов сказал:

– Ну вас к черту, а я пошел к Расиму!

Он имел в виду либеральную партию, возникшую из молодежной организации[80]. Предчувствовал приближение войны и искал любое убежище. Верил, что в Боснии нечто под названием «либеральное» может быть спасительным.

До начала чудовищных жизненных испытаний пострадали бронзовые бюсты любимых писателей: первым среди них Бранко Чопич. Его мне было особенно жаль, поскольку «Ослиные годы» были первым прочитанным мной романом. Бранко трагически закончил свою жизнь, сбросившись в Белграде с моста через Саву. Второе убийство Бранко Чопича произошло в Босанска-Крупе. Представители ПДД[81] разбили его бюст и выбросили в мусорный контейнер.

Тогда Сидран часами просиживал в Доме писателей, и впервые я услышал, как рушатся его представления:

– Нехорошо, когда сносят культурно-исторические памятники, но позволь спросить тебя, дорогой ты мой, почему в Боснии больше нет памятников мусульманским бошняцким писателям?

Я ничего ему не ответил. Это сделал его приятель Бранко Чучак, который тоже пил виски за счет Весо Джорема.

– Мусульманских памятников нет, – сказал Чучак, – потому что закончились цемент и песок, все ушло на строительство мечетей.

В тот вечер мы говорили обо всем, но больше всего об оппозиции бошняцкой интеллигенции Дому писателей. К тому времени у нас уже случился инцидент на торжественном открытии. Я врезал поэту Махичу, который мешал церемонии открытия. Старейшина сараевской журналистики Сенад Авдич написал, что я сломал поэту два ребра. Тем вечером в ресторане у Весо Сидран сетовал, что несколькими месяцами ранее мы пригласили Райко Ного на открытие Дома писателей, и заявил, что тот шовинист. Он произнес это в оправдание своего национализма. Говоря о Райко, он покраснел. Правда, когда я сказал ему, что Ного били, били слишком много, он заплакал. Весо поставил перед ним новую бутылку виски, и история с бывшим другом была забыта. Он показал мне газету «Явност»[82] с фотографиями черепов детей и взрослых, найденных в карстовом провале в Пребиловцах[83].

– Ты видишь, мой Эмир, что они творят? Выкапывают мертвых спустя пятьдесят лет. – Его расстраивало, что даже его друг Вешович сотрудничает с такой газетой.

Сидран и его страх подвергались давлению с двух сторон. В сущности, это была одна сторона, это только казалось, что их две. На него давил Союз писателей Боснии и Герцеговины из-за Дома писателей, который напоминал им «Француску 7»[84], и газета мусульманской молодежи «Вокс». На первой полосе этой газеты появилось изображение Иво Андрича, насаженного на перо чернильной ручки. Чтобы напомнить нам, как Радисава из «Моста на Дрине» посадили на кол за разрушение моста. Это было предупреждение Сидрану, что его ждет та же участь, если он не перестанет есть свинину.

Еще до выборов эта газета писала о том, что сербы будут в «Мусульмании» гражданами второго сорта. Остроумие этих молодых людей вызывало улыбку на лице президента Изетбеговича. Он даже сфотографировался с этим номером для рекламы. Эти молодые люди ханджарской ориентации передо мной в долгу на всю оставшуюся жизнь. Передо мной и моей семьей. Они параллельно преследовали и Сидрана, и меня и в конце концов заставили его перейти на их сторону. Меня – нет, из-за врожденной слабости характера. На самом деле я никогда не верил, что они хотят гражданского общества и демократии, о которых все говорили. Я предоставил международному сообществу поверить им. Когда война началась в Хорватии, там уже крутились наблюдатели. Это те самые люди в белых костюмах, которые, где бы ни появились, не предотвращали войну, а наоборот, именно там она сильнее разгоралась.