3 мая 1995 года

Поставлена точка в боснийской войне. Милошевич, Изетбегович и Туджман в Париже подписали мирный договор. Давление на меня не прекратилось. Мне кажется, что каждый молодой бошняк, самец, взрослеет только тогда, когда от души на меня плюнет. Я часто думаю, что они охотно бы меня линчевали. И, что самое странное, в первых рядах Абдула Сидран. Он ведет себя как персонаж из рассказа «Отец – это рушащийся дом». По мотивам этого рассказа написан сценарий и снят фильм «Папа в командировке».

Сегодня мне пришло в голову, что Сидран стал второстепенным персонажем своих рассказов. Чем он, собственно, всегда и был.

Итак, персонаж Сидрана в 1948 году пострадал из-за любви.

Он сказал:

– Я больше люблю русское дерьмо, чем американский пирог.

Это был Владо Петрович, за это из Сараева его депортировали на Голи-Оток. Скажи он это сегодня, в 1995-м, в Сараеве, его бы тут же убили. Потому что в боснийском языке есть поговорка: «Я больше люблю американское дерьмо, чем русский пирог», – и мало кто в этом сомневается. Даже русские писатели переписывают свои произведения по-английски, хотя остались и те, кто упорно пишет на родном языке. Абдуле Сидрану придется писать все с самого начала. Не только потому, что он больше не пишет на языке, на котором Владо Петрович произнес спорную фразу. Сидран вел себя как второстепенные персонажи из его произведений.

Когда во время осады Сараева, в разгар резни сараевских сербов под руководством музыканта Цацо его спросили, почему он не поможет своему другу Стевану Тонтичу, он ответил:

– Он должен рыть окопы! Почему не объяснится, почему молчит? Мы знаем, что его сердце в Пале.

Владо Петрович, литературный персонаж, в 1948 году пострадал из-за своих слов. Жизнь Стевана Тонтича висела на волоске в частном лагере сараевского музыканта, потому что он молчал. Он мог погибнуть, как и несколько тысяч сербов, ликвидированных под руководством этого аккордеониста. И трудно поверить, что эти, вроде Сидрана, не знали, что делают музыканты, когда не играют. Всем было ясно, что Цацо по умолчанию отводилась роль мстителя за бошняков-мусульман, зверски убитых в Фоче и Приедоре. Во время этих расправ Сидран играл в шахматы в Министерстве внутренних дел единой и признанной ООН Боснии и Герцеговины.

Стеван рыл окопы, с болью вспоминая стихи Сидрана «Другу моей жизни, брату Стевану», тосковал и в конце концов, кожа да кости, бежал из Сараева с помощью UNPROFOR[58]. В Пале, где, как утверждал Сидран, было его сердце, его едва не линчевали за предательство сербского народа. А также потому, что он молчал и не вносил вклад в справедливую борьбу сербского народа.

Сегодня, на примере случая со Стеваном, я вижу, что моя мать не права, когда говорит мне:

– Прошу тебя, молчи, не лезь, вылитый отец.

Молчи не молчи, результат один. Они знают твои мысли. Это не так, как во времена Владо Петровича, когда можно было получить за то, что у тебя на сердце. Сегодня пощады нет. Ты виноват, если не произнесешь вслух то, что они хотят услышать. Если молчишь, то ты на стороне врага. Или, еще хуже, если ты не с ними, ты против них.

Люди на Балканах страдали в любом случае. Хотя, правда, в основном из-за русского дерьма. Американский пирог присутствует в меню лишь с недавнего времени. А больше всего страдали, когда им казалось, что это происходит из-за их собственного дерьма. И в жизни, и в литературе.

Абдула Сидран страдал не много. В 1970-х годах он написал рассказ «Отец – это рушащийся дом». Из-за фразы «Я больше люблю русское дерьмо, чем американский пирог» он готов был пострадать. Предлагал властям стать их врагом, но получил отказ. Он не подходил им в этой роли.

В редкие минуты смелости Сидран пробирался в кафе «Парк», куда приходил из закусочной «Самек» на Скендерии. В этом богемном заведении он получал вдохновение и набирался смелости, чтобы с периферии просочиться в центр. Решение Бранко Микулича не воспринимать Сидрана как врага исходило именно оттуда. Генералы ЮНА[59] часто проводили время в «Парке».

Они с недоверием приглядывались к Сидрану, и только один усатый официант услышал однажды их разговор:

– Исключено, Милутин, – говорил генерал своему коллеге генералу. – Этот малый не тянет на врага государства! Хочешь, чтобы люди потешались над нами?

Глава Центрального комитета боснийских коммунистов через усача-официанта узнавал много важного. О том, что Сидран не может быть врагом государства, он знал еще до того, как генералы послали в Белград рапорт с отказом от услуг Сидрана. Однажды усатый официант доложил в ЦК, что какой-то коллега по литературному цеху Сидрана прямо посреди кафе «Парк» спросил, почему Тито красит волосы.

Микулич не знал, что делать после этого инцидента, и в результате того поэта избили в полицейском участке Логавина.

– Пиши стихи, мать твою, а не оскорбляй товарища Тито! Видишь, Хамо, нет чтобы воспевать красоты природы, он насмехается над маршалом. – Полицейские то перекусывали, то избивали пьяного поэта.