5 мая 1995 года

Сидран, после того как его не приняли во враги, продолжил жизнь сараевского поэта. Если он пропускал понедельник и не пил, то чувствовал себя как партизаны Тито, отражающие и побеждающие шестое и седьмое наступления противника, вместе взятые. Он вопросительно заглядывал в глаза своим друзьям и знакомым, но они не могли ему помочь. Таращил глаза, задерживая водку во рту. Друзья его понимали, но беспомощно пожимали плечами.

В конце семидесятых я встретил Сидрана в буфете телевидения Сараева. Я узнал тот самый взгляд.

Он сказал мне:

– Не вздумай обращаться к кому-то другому, чтобы писал тебе сценарий. Лучше меня не найти!

У него была борода, как у одного скрипача в Горице. Однако за этой неприятной маской я обнаружил дрожащего человека. Он рассказывал о событиях, происходивших в его голубятне во Вратнике[60]. Однажды на эту голубятню попала какая-то крестьянская девушка. Позже ее изнасиловала вся улица. Так Шинтор, местный бандит, готовил эту несчастную к итальянской «экспедиции»[61]. Молодой Сидран влюбился в эту женщину, и все усложнилось. Я сказал ему, что это всего лишь один эпизод, а фильм – это как строительство дома или целого здания. Для этого требуются фундамент, этажи, коридоры, окна и крыша.

Он с трудом написал рассказ «Помнишь ли ты Долли Белл?». Из этой интересной истории я сделал технический сценарий. Каждое добавленное мной слово к сорока страницам Сидрана было для него оскорблением. Особенно ему не нравилось добавление персонажа – отца из рассказа «Отец – это рушащийся дом». Это напоминало ему о неприятностях, преследовавших его на протяжении многих лет. Он представлял себе занятия кинематографом как облегчение, а не усугубление проблем. Обнаружив, что в сценарии я противопоставил гипноз марксизму, он был готов забыть о своей карьере в кино. Пригласил меня к себе домой для дружеского переубеждения. Там оказались поэты Марко Вешович и Иван Кордич. Эти сараевские литераторы были более известны тем, что каждое утро могли не проснуться в своих гостиных, чем своими литературными достижениями. Не из-за наследственной склонности к суициду, а потому, что даже секретари-машинистки на предприятиях писали лучше них. Они подробно объясняли мне, почему то, что я написал, плохо для кино. И делали это настолько убедительно, что я им почти поверил. Единственное, чего я не знал, так это почему они не помогли себе и не написали что-то такое, запоминающееся. Я кивал, соглашаясь с замечаниями этих парней. Ушел и не послушался их.

Я сделал «Долли Белл» по своей мерке.

Фильм снимался в восьмидесятых годах, после смерти Иосипа Броза Тито. Рокеры распевали: «Я люблю девушек в летних платьях»[62]. Повсюду разливалось заразительное чувство свободы. У Горана Бреговича уже был альбом в стиле «Новой волны». Желая прожить сто лет, он написал песню, в которой выразил отвращение к столетним. Появление группы "Zabranjeno pušenje"[63] и Элвиса Куртовича стало поистине революционным событием. Эта поп-музыка позволила наследникам «Травницкой хроники» и «Моста на Дрине» увидеть себя в своих произведениях, словно в зеркале. Таксисты, мясники и уличные продавцы чевапчичей с удовольствием смотрели «Сюрреалистов»[64]. Они и представить не могли, что на самом деле смотрят на самих себя.

Сидран все чаще ходил в кафе «Парк». Перестал пить водку, навалился на виски. Тем временем он стал сценаристом кино и телевидения. Драма «Путешествие угрей в Саргассово море»[65] с треском провалилась. Многие утверждают, что режиссер Слободан Праляк из этих режиссерских провалов пестовал свои генеральские обиды и в конце концов во время войны разрушил старый мост в Мостаре.

Во время съемок «Долли Белл» Сидран не появлялся. Обиженный тем, что фильм снимался всего лишь по его идее, а не по сценарию, он погрузился в роль Бетховена. Он передал мне через сараевский «Вен»[66], что я всего лишь Герберт фон Караян. Он никак не мог понять разницу между поэтическим порывом и сценарием. Где-то в середине съемок, после ночной попойки в «Самеке», Сидран шатался по Бистрику в поисках съемочной группы «Долли Белл». Добрел до моста через Бистрицу и увидел кинокамеру, снимающую человека, висящего на мосту и орущего что-то невнятное. Мужчина был в одежде времен Османской империи, размахивал руками и вопил, а Сидран сбежал в кафе «Парк»…

Своим друзьям, которых он там застал, уже тогда он говорил, что в злодеяниях я превзошел Эйхмана, и кричал:

– Он испоганил мою автобиографию! – Так Сидран отзывался о «Долли Белл».

Какой-то осветитель с телевидения, боровшийся с похмельем в кафе «Парк», сказал ему:

– Авдо, дружище, да это ты видел съемки телефильма «Килим» режиссера Ацы Евджевича[67]!

Он только отмахнулся и добавил:

– Ничего не хочу слышать, мне прекрасно известно, кто он такой!

Сидран писал все меньше и все чаще делился своими мыслями с друзьями. Шепотом поверял им величайшую правду жизни.

– То, что вы видите, – говорил он, уперев в себя указательный палец, – это не весь Авдо. Это на девяносто девять процентов страх и только один процент Авдо Сидрана!

Теперь я уверен, что в окружении Сидрана оказались парни, которые позднее собрались вокруг журнала «Вокс»[68], издания мусульманской молодежи ханджарской ориентации[69]. Потому что никто не трудился над страхом Сидрана так самоотверженно, как эти молодые интеллектуалы. Лишь позже, когда разразилась война, этот страх сработал по рецепту Андрича. Великий писатель говорил, что «…страх в этих странах посеян, как зерно, – вовремя, по плану, с хорошим знанием почвы и всех условий, заботливо сохранен и выхожен и теперь приносит плоды»[70], а Сидран все больше становился образом и воплощением этой идеи Андрича. Подавляя страх, о котором сам же и говорил, он сильно отдалился от героев собственных произведений. Репетировал роль актера-эпизодника в своей собственной жизни и усвоил основной урок титоизма: «Не придерживайся принципов, а то закончишь как Владо Петрович». Уже тогда он примерял на себя роли второстепенных персонажей из своих литературных произведений. Никак не мог смириться с тем, что Микулич не принял его во враги.

Незадолго до Олимпиады[71] Сидран сочинил стихотворение для Микулича, желая стать ему другом, раз уж не получилось врагом. Коллега Вешович оправдывал его, говоря, что его жизнь с Шахбазой стала невыносимой. Несмотря на развод, Сидран продолжал жить с ней, и именно тогда, как утверждает Вешович, его терпение лопнуло. Он хотел получить от муниципалитета квартиру и наконец расстаться с женщиной своей юности.

Несмотря на стишки, посвященные Олимпиаде и Микуличу, он не получил квартиру, ради которой и создал эту поэтическую миниатюру. Микулич не желал забыть ему слова Владо Петровича: «Я больше люблю русское дерьмо, чем американский пирог». В Сараеве уже тогда возникло подозрение, что эта идея о дерьме и пироге была завезена откуда-то из черногорских гор. Многие утверждают, что он позаимствовал эту несчастную фразу у Марко Вешовича. Вот почему сегодня, задаваясь вопросом, почему во время войны Вешович ему был близок, а Тонтич – далек, я понимаю, что это связано с шекспировской драмой, которую несет в себе эта фраза. И их общей потребностью привязаться к дерьму и пирогам. Перед войной Вешович выступал в Требинье перед шестью тысячами членов СДС[72] и взволнованно рассказывал, что именно на этой сцене он нашел смысл жизни. Тонтич же с самого начала испытывал презрение к СДС. Только когда Караджич и Колевич открыли огонь с холмов, Вешович возвращал книги и писал об их жестокости, разгневанный тем, что они вовремя не намекнули ему уехать из Сараева. От страха перед сараевцами отмывался от грехов. Уверял их, что американский пирог ему милей отцовского дерьма. Рядом с Сидраном находился представитель агрессора, мыслящий как жертва. Стевану (Тонтичу. – Прим. ред.) же помочь никто не мог.

Уже в том далеком восемьдесят четвертом Сидран был готов отказаться от дилеммы о русском дерьме и американском пироге. Или перебросить эту фразу обратно Вешовичу, как горячую картофелину.

По ночам он потел и разговаривал во сне:

– Убей меня бог, куда мне возиться с чужим дерьмом, что не так с американским пирогом?

Он никак не мог убедить комиссаров от культуры, что это говорит не он, а его герой. Они знали, что тот, кто любит русское дерьмо больше американского пирога, подрывает равновесие холодной войны, лучшими учениками которой были Югославия и Тито.

Вскоре на страницах загребского журнала «Око» он опубликовал стихотворение о Тито, в котором восхвалял маршала. В стишках говорится о величайшем сыне нашего народа, которому в какой-то африканской стране за обедом предложили воробья. Будучи человеком с добрым сердцем, Тито воробья есть не стал. Потому что, как говорит поэт и герой его произведения, воробьи – это птичьи пролетарии. Но и это не помогло. Правда, тогда он (Сидран) наконец попал в школьную программу. Но по-прежнему продолжал жить в однокомнатной квартире в Ченгич-вилле. В доме, отличавшемся от других тем, что был облицован алюминием. Для него это представляло особую проблему. Он воспринимал этот изоляционный материал как объятия Шахбазы. Алюминий был сибирским изобретением. По иронии судьбы в результате именно Марко Вешович переехал в эту квартиру и прожил там до самого начала войны. Так настоящий автор идеи о русском дерьме и американском пироге попал точно по адресу. В объятия сибирского алюминия.