25 марта 1994 года
Встретившись за кофе с Неле Карайличем, невозможно не улыбаться. Поскольку солнца в Праге мы не видели полгода, то пришли к выводу, что переезд из Сараева для многочисленных беженцев означал переезд из одного контейнерного поселка в другой. Это что касается климата. А по поводу личных переживаний стоит вспомнить вопрос из фильма «Помнишь ли ты Долли Белл?»[23]:
– В этом городе солнце когда-нибудь засияет как следует?
– Нет, Дино, нет.
Пока лысый Неле (мы его побрили, чтобы он еще больше походил на цыгана) цитировал отца Маху, я вертел в руках чашку с кофе, пытаясь поймать в нее облачко. Нет облака, хоть убейся. Из студии прозвучала сирена, возвестившая о начале съемок. Этот звук напомнил мне лагерную сирену.
Появился Чиро Мандич и, вместо того чтобы как помощник режиссера загнать нас в студию, заявил:
– В Прагу приехал Здравко Гребо.
Этот Гребо был одним из кумиров моей юности.
Умный, но хулиганистый, любил читать, но и пить – настоящий местный идол. Он занимался политикой, и ему это прощалось. Был руководителем аппарата председателя ЦК СК Боснии и Герцеговины Бранко Микулича. Немного старше нас, ровно настолько, чтобы из-за этого мы ему еще больше верили. Я почувствовал беспокойство из-за этой встречи. Не потому, что он мне не нравится, а потому, что, как я считаю, люди, прошедшие через пекло войны, совсем другие люди. Особенно те, кто не держал оружие в руках, а посещал бойцов и поднимал их моральный дух.
Гребо зашел в студийный кафетерий в конце съемок. Одетый в камуфляжную форму а-ля 1968 год, зеленую куртку-вьетнамку, худой и прямой, пытавшийся выглядеть как совесть всех бошняков-мусульман, погибших в этой войне.
Он мрачно смотрел на меня и мою руку, протянутую к нему, ждавшую его руки и ответного пожатия. Он смотрел мне прямо в глаза, усиливая чувство унижения. Дать ему, что ли, в морду? Нельзя, мы здесь в гостях.
Однако в тот вечер мы все же поговорили. Но некрасиво и шумно. Мне следовало уйти. Вечно я повторяю ошибки. Уезжал из Сараева и всегда возвращался. Прилетел из Америки в Белград и Сараево, но не надо было. «Уйдя однажды, не оглядывайся, сынок». Спрашиваю Здравко о Раке, его зяте, моем лучшем друге в Сараеве.
– Как он все пережил? Я слышал, его отправили в «Виктор Бубань»[24], мне сказали, ему выбили челюсть! То ли он что-то сделал, то ли его взяли лишь за то, что он серб?!
– Не волнуйся о Раке!
– Как не волноваться, он ведь мой друг?!
– Лучше скажи, кто будет отвечать за резню бошняков-мусульман в Фоче и Приедоре[25]?
– Уж точно не мы с тобой! – отвечаю. – Балканские народы не успевают закончить одну войну, как уже ждут новую, чтобы мстить друг другу. Вряд ли можно будет добиться справедливости! Это, дорогой мой Гребо, сербы Подринья мстят за то, что Францетич с усташами[26], мусульманами и хорватами убили шесть тысяч их близких. Их мести нет оправдания, равно как и не было этим усташам!
– Ты что, за этнические чистки?!
– Конечно нет, и тебе это прекрасно известно, ты просто придуриваешься! Как и то, что сербы и хорваты не будут жить под бошняками-мусульманами, так же как хорваты и бошняки-мусульмане не хотели жить в Югославии под доминированием, как они говорят, сербов.
– Значит, ты за этническую чистку? – говорит он.
– Конечно нет!
– Ты и такие, как ты, обстреливаете мой город! – он смотрит на меня и спокойно это произносит.
– Какой город? – спрашиваю, пытаясь смягчить регистр. – Имеешь в виду Мостар? Да твой Мостар обстреливает хорват, дружок Сидрана, – Праляк!
Ему не понравился переход темы на Мостар как на его город, хотя он там родился.
– Если ты не заметил, я снимаю фильм, – добавил я.
– Ты обстреливаешь мой город! – повторил он, а зрачки его расширялись, словно он полагал, что приобрел на войне дополнительную смелость и эта новообретенная способность защитит его в случае физического столкновения и что он имеет право, если посчитает для себя нужным, ударить меня тупым предметом и убить – так как я не являюсь защитником моего когда-то города и теперь, в нынешних обстоятельствах, не имею на этот город никаких прав.
Разговор превращался в кабацкую свару, в ту самую, которую Андрич называет, если мне не изменяет память, потоком славянской эксцентричности, в котором каждый собеседник необычайно придерживается возвышенности своего характера и где в любой момент могут вспыхнуть искры свирепой чувствительности.
Однако мне все же казалось, что больше, чем его переживание настоящей несправедливости, постигшей этот город, которой мы все хотели бы избежать, Гребо всю войну терпит только для того, чтобы можно было тыкать в нос знакомым, которых встречает по всему миру, и с высокоморальной позиции страдальца осудить и сказать:
– А ты – негодяй, ты сдал экзамен на негодяйство! – И при этом еще несколько раз кивнуть головой.
Не знаю почему, но перед глазами у меня стоял тот прежний Гребо, с которым можно было поговорить о причинах войны. Мне надоело выслушивать эту фразу, которую охотно позаимствовали многие игроки второго эшелона в своих профессиях, за хоровое пение вознагражденные переходом в первую интеллектуальную лигу вновь созданных наций. Не вышло.
Я напомнил ему о нашем последнем разговоре в квартире его зятя. Мы собрались там после печального торжества. Группа сараевцев в последний раз отмечала 29 ноября, День государственности второй Югославии. В кафе «68» в районе Циглане собралась компания, никак не желавшая признать правду о том, что Югославии больше нет. Зоран Билан, Эмир Аксамия, Халид Бешлич… Приехал Гребо на своем «гольфе», и мы с женой поехали на квартиру к его сестре и зятю Раде Ефтичу, одному из моих лучших друзей. С Раде мы частенько вместе выпивали и громили ресторанный инвентарь, цитируя Гегеля, Канта и Конфуция.
Тогда Гребо внимательно слушал рассказ Майи о попытке линчевания, которого чудом избежала белградская журналистка Мирьяна Бобич. Известная журналистка должна была взять интервью у Шешеля в импровизированной студии «Обала», театра, который мы создали при Академии исполнительских искусств. Парага давал интервью днем ранее. Хорватский «Шешель». Однако с Шешелем не сложилось. Люди в Сараеве взбунтовались, думаю, это были члены СДА[27], связали бошняцкий флаг с хорватским и устроили демонстрацию перед Народным театром. Народ не позволил Шешелю спуститься из Пале[28] в Сараево! Вот только по дороге разгоряченная толпа хотела линчевать даму, с самого начала настроенную против Милошевича и подобных лиц, не рекомендованных к упоминанию в столице Боснии и Герцеговины.
Тогда я говорю Гребо:
– Если четник Шешель не может войти в город, то это касается и усташа Параги!
– Шешелю нельзя в город! – говорит он.
– А что с Парагой? – спрашиваю я.
– И Параге нельзя!
– Парага уже был, что же его никто не остановил?
– Шешелю нельзя в Сараево! – твердит он одно и то же.
Четыре года спустя в Мостаре, родном городе Здравко Гребо, тетушки говорили: «Лучше с попом в постель, чем с францисканцем в чаршию»[29] – это красноречиво свидетельствует о том, что созданный путем связывания двух флагов союз впоследствии обернулся большой войной между бошняками-мусульманами и хорватами. Лишь позже, когда они образцово друг друга поубивали, американцы создали Мусульманско-хорватскую федерацию.
Той осенью в квартире моего друга Ефтича и его жены между Здравко Гребо и Майей завязался драматичный разговор. Я смотрел в окно на печальный ноябрьский пейзаж. За занавесками на окнах микрорайона Циглане щурился скупой желтоватый свет, мигающий из-за слабого напряжения. Почти все гадали, что будет завтра, избежим ли мы войны. По телу пробегал озноб от взгляда на окна новостроек. А у Здравко с Майей уже вовсю яростными очередями шла словесная перепалка… Дело в том, что в семье Майи было много жертв Второй мировой войны. Отца Майи, Мишо Мандича, из города Високо доставили в лагерь Ясеновац[30]. Он выжил только благодаря тому, что спустя восемь месяцев его перевели в другой лагерь. В Норвегию. Разумеется, Здравко считал, что во всем виноваты сербы, совершенно сумасшедший, по его мнению, народ, и отрицал Майин страх повторения истории. В ту ночь вид на соседские окна, впечатление от несъеденных чевапчичей из «Мрквы»[31] и запах лука загнали в тупик последнюю попытку отпраздновать 29 ноября – День Республики, Социалистической Федеративной Республики Югославии.