После войны Хильде Грюнбаум-Цимхе начала помогать выжившим, которых британцы в Бельзене официально называли не беженцами, а «перемещенными лицами» (ПЛ). Еврейские и другие гуманитарные организации сразу поняли, что океан оставшихся без дома, травмированных людей по окончании войны спровоцирует острейший кризис, и сделали всё возможное, чтобы подготовиться.

С 1945 по 1952 год более 250 000 еврейских беженцев жили в лагерях и муниципальных центрах в Германии, Австрии и Италии. Этими учреждениями управляли чиновники западных союзников и недавно созданная Администрация помощи и восстановления Объединенных Наций (ЮНРРА). Однако вопрос, кому положена помощь, вызывал множество споров: активистами польского сопротивления или даже евреями иногда прикидывались бывшие нацисты и им сочувствующие.

Помогать перемещенным лицам начать новую жизнь оказалось очень и очень тяжело – большинству из них было некуда и не к кому возвращаться: они остались единственными выжившими членами своих семей и общин. Лишь немногие могли помыслить о возвращении на родину: люди боялись за жизнь, их дома были разрушены, а имущество разграблено. Поляки, украинцы, белорусы, некоторые чехи и венгры опасались преследований со стороны коммунистических режимов.

Искалеченные концлагерями выжившие полагали, что после стольких страданий и немыслимых зверств победившие союзники непременно захотят исправить несправедливость и помочь им вернуться в цивилизованный мир. Однако число получивших разрешение эмигрировать в Подмандатную Палестину строго ограничивалось британцами даже во время войны, когда европейские евреи отчаянно пытались спастись от нацистского преследования. В 1917 году британцы в Декларации Бальфура пообещали «создание национального очага для еврейского народа» и с 1920 года управляли глубоко неустроенной Палестиной по мандату Лиги Наций. Они также стремились не вступать в конфронтацию с арабским миром, в частности Египтом и Саудовской Аравией (из-за богатых запасов нефти), и давали арабским националистам похожие обещания о создании в будущем единого арабского государства.

После войны, несмотря на давление мирового сообщества – в частности, неоднократные просьбы президента США Гарри Трумэна принять 100 000 евреев в Палестине, – британский премьер-министр Клемент Эттли не был готов снять запрет на иммиграцию. В период с 1945 по 1948 год выжившие евреи всё чаще выбирали для жизни подконтрольную Палестину. Отсутствие автономии в лагерях для перемещенных лиц и ограниченное количество направлений для переезда усиливали их стремление к созданию независимого государства. Попасть в США, как хотели бы некоторые, также было непросто: еще до прибытия каждый желающий был обязан предоставить информацию о наличии спонсора и жилья, а также гарантию, что не претендует на рабочие места американцев. Хорошо было иметь родственников с американским гражданством. Рассеянные по Европе «перемещенные лица» стали важной силой сионистского движения и активно участвовали в политических дебатах о создании еврейского государства, осуждая препятствование открытой иммиграции в Палестину. Однако британцы блокировали их, опасаясь недовольства арабских националистов, которые ощущали, что их национальные интересы нарушаются. Легальных возможностей попасть в Палестину было крайне мало, а нелегальные были сопряжены с опасностью. Пока британцы боролись с нацизмом, многие сионисты в подмандатной Палестине воздерживались от конфронтации, однако сейчас перешли к вооруженным акциям.

* * *

В послевоенной Европе царили неразбериха, беспризорность, голод, мародерство, разруха и разлад. С «освобождением» страдания переживших ужасы концлагеря не закончились. Уцелевшие постепенно окрепли физически и старались выстроить жизнь заново, но тень пережитого навсегда нависла над ними и стала от них неотделима. Опыт каждого бывшего узника уникален, но избежать травмы не удалось никому. Рассказывая о случившемся, выжившие мало где могли чувствовать себя комфортно, – часто слушатели, которые не бывали в концлагере, ощущали смесь стыда, вины и непонимания.

«Никто не хотел знать. Совершенно неверно предполагать, будто мы не хотели говорить, – вспоминала то время Анита Ласкер в интервью 2022 года. – Мы жаждали рассказать об этом, поведать миру. Мы хотели изменить мир, думали, что это положит конец антисемитизму, – вот каким наивным можно быть в молодости»[479].

В мемуарах 1996 года Анита пишет: «Когда мы впервые приехали в Англию, нам с Ренатой очень хотелось обо всем рассказать, но никто не задавал вопросов. Я хорошо понимаю, что люди в целом хотят оградить себя от того, что не хотели бы знать. Они оправдывают молчание тем, что не хотят бередить раны»[480]. Но постепенно ситуация менялась. Приехав в 1946 году в Англию, Анита первым делом отправилась навестить Арнольда Розе, отца Альмы, жившего в то время в Блэкхите, на юго-востоке Лондона. Альма неоднократно рассказывала музыкантам об отце и просила, если кто-то из них выживет, попытаться найти его и рассказать об оркестре. В этой просьбе читается не только ее отчаяние и страх не выжить, но и гордость за свое детище.

Разговор Аниты с легендарным музыкантом был непростым.

«Меня предупредили, что он стар и очень слаб, и я должна быть с ним крайне осторожна. Я не знала, что именно ему известно о судьбе дочери и об оркестре»[481]. Семья Малеров узнала о смерти Альмы через месяц после окончания войны от ее нидерландских знакомых. Однако те поначалу говорили, что наиболее вероятной причиной смерти стало самоубийство. Арнольду, которому было уже за восемьдесят, было так больно узнать о смерти любимой дочери, что он едва мог об этом говорить. Он написал сыну Альфреду в Америку: «Единственное, что меня утешает, – это ее подвиг мученичества»[482]. Однажды утром 1945 года к Арнольду в Блэкхит пришли две монахини в длинных черных одеяниях, вручили ему скрипичный футляр и, не сказав ни слова, удалились. В красном бархатном футляре с вышитыми инициалами AR и атласной подкладкой лежала та самая драгоценная скрипка работы Гваданьини 1757 года, на которой Альма играла до войны. Розе отдала инструмент голландскому другу, отоларингологу Леонарду Йонгкису, с которым познакомилась летом 1941-го, чтобы тот спрятал его от нацистов. Пережив войну, Йонгкис позаботился, чтобы скрипка вернулась к больному отцу Альмы[483].

Анита, как и Йонгкис, хотела выполнить обещание, данное Альме, и рассказать Арнольду правду об Освенциме и выдающемся достижении его дочери. «Я провела там полдня и никогда этого не забуду. Я рассказала ему о том, какой невероятной дисциплины добилась Альма»[484]. Но важнее всего для Аниты было рассказать безутешному отцу, что Альма ушла мирно, не задохнулась в газовой камере, что все девушки в оркестре были обязаны ей жизнью. Арнольд слушал гостью и, возможно, нашел в ее словах некоторое утешение, однако его здоровье было совсем хрупким, и в воскресенье, 25 августа 1946 года, через несколько недель после визита Аниты, он умер. Ему было восемьдесят два года.

Для выживших такие сложные разговоры были неизбежны: ужас Холокоста – который тогда еще так не называли – бросал тень на радость освобождения и попытки начать новую жизнь. Родителям талантливой бельгийской скрипачки Элен Верник, Чуне и Этке, было всего тридцать восемь и сорок пять, когда их детей забрали нацисты. Элен предстояло как-то рассказать им, что их единственного сына отправили в газовую камеру сразу после того, как он прибыл в Освенцим в санитарном поезде. «Я молчала, родителям было бы слишком тяжело услышать такое», – признавалась Верник в документальном фильме «Bach in Auschwitz» (1999).

После войны Элен забросила любимую скрипку. Она была слишком слаба, слишком истощена физически; по ее словам, ей просто не хватало выносливости играть. Кроме того, ее преследовали воспоминания, как, засыпая в музыкальном блоке, она слышала шум грузовиков, изрыгавших людей в газовые камеры. «По ночам я слышала пение, живые скелеты пели и молились. Эта картина навсегда со мной. Их везли прямо к крематориям. Наверное, все мы думали, что однажды придет и наш черед»[485].

В 1946 году Элен вышла замуж за такого же выжившего, Леона Минковского (родился в Хемнице в 1925 году; депортирован из Франции в Освенцим в 1942 году). У пары родилось двое детей, Даниэль и Ив. Элен заново построила жизнь в Бельгии. Как и в лагере, ее поддерживала дружба со скрипачками Фанни Корнблюм (позже Биркенвальд) и Виолеттой Зильберштейн (позже Жаке)[486].

После освобождения из Бельзена в 1945 году Хильде и ее муж Эрнст Цимхе провели шесть месяцев «на чемоданах»[487]. Сначала они отправились на юго-запад, в Антверпен. Там они четыре месяца жили в коммуне на два больших дома – различные сионистские организации предоставляли жилье молодым евреям, прошедшим концлагеря, как потенциальным иммигрантам в Палестину. Те проходили сельскохозяйственную подготовку, после чего отправлялись в Марсель. В марте 1946 года Хильде, Эрнст и еще около семисот человек поднялись на борт грузового судна «Тель Хай», якобы направлявшегося в Панаму, и спрятались под палубой. Все 736 безбилетников пытались попасть в Палестину. Однако британский эсминец HMS Chequers перехватил корабль в 140 милях от ее побережья. К счастью, беженцев отправили в палестинский лагерь для интернированных «Атлит», а не на Кипр, куда попадало большинство нелегальных иммигрантов, или Маврикий. В конце концов Хильде с мужем получили разрешение остаться в Палестине и в течение следующих двух лет жили в разных кибуцах, пока после арабо-израильской войны 1948 года не переехали в свой нынешний дом – кибуц в центральной части Израиля. Изначально кибуц назывался Бухенвальд, его основала небольшая группа переживших Холокост сразу после освобождения. К тому времени, как пара переехала туда, Хильде была беременна, и ее первенец Амнон стал первым ребенком, родившимся в кибуце. Вскоре после этого, в 1950 году, на свет появился Ури.

Сегодня у кибуца новое название – Кибуц Нецер-Серени – в память об итальянском еврее-социалисте Энцо Серени, схваченном нацистами и казненном в Дахау. Здесь обосновались Хильде и Эрнст Цимхе с семьями, а также Регина и Аарон Бачия, и у тех и у других в кибуце до сих пор живет много потомков[488].

Первая аккордеонистка оркестра под управлением Чайковской Эстер Лёви в 1943 году уехала из Освенцима в Равенсбрюк. Узнав о предложении Красного Креста для евреев-полукровок, она понадеялась, что условия там будут лучше. Когда в конце войны Равенсбрюк эвакуировали, Эстер отправили в марш смерти, из которого она и несколько других заключенных, к счастью, сбежали, оказавшись на рыночной площади в небольшом городке Любц на полпути между Берлином и Гамбургом. Здесь она отпраздновала победу над нацистами: американские солдаты подожгли портрет Гитлера, а один вручил Эстер аккордеон. Она играла, пока военные и другие выжившие узники танцевали прямо на улице. Эстер выжила, но теперь, в возрасте двадцати лет, оказалась в полном одиночестве – в Германии ей не к кому было возвращаться.

Эстер попала в лагерь для перемещенных лиц под Бельзеном. Там она узнала, что в 1941 году нацисты депортировали ее родителей из их дома в Зарлуи в Литву, где расстреляли. Ее сестру Рут, бежавшую в Швейцарию, отправили в Освенцим. Она погибла незадолго до прибытия в лагерь Эстер. Еще одна сестра, Тоска, уже находилась в Палестине, Эстер решила отправиться туда. Она добралась автостопом до Франкфурта, а оттуда на поезде до Марселя, где в августе 1945 года села на корабль до Хайфы.

По прибытии Эстер ненадолго попала в лагерь интернированных, но ей разрешили остаться. Она приложила большие усилия, чтобы начать жизнь на новом месте: училась пению, записалась в хор, давала уроки музыки и в 1950 году вышла замуж за дальнобойщика Ниссима Бежарано. У пары родились сын Йорам и дочь Эдна. В Израиле Эстер встретилась с Хильде, однако многие другие музыкантши, попавшие в оркестр уже при Альме, из-за болезни и перевода в 1943 году в Равенсбрюк не помнили Лёви. В 1960 году Эстер вернулась в Германию, во многом потому, что они с Ниссимом были пацифистами и не хотели переживать еще одну войну. Немецкое гражданство Эстер это позволяло. Поселившись в Гамбурге, они вместе с мужем открыли прачечную. Семья едва сводила концы с концами.

В Германии Эстер тоже чувствовала себя неуютно. «Всякий раз, когда я видела немца в военной форме, по спине пробегал холодок», – признавалась она в 2015 году в интервью Süddeutsche Zeitung[489]. Эстер было сложно обсуждать Холокост с кем-либо в Германии. Кроме того, ее потрясла новая волна антисемитизма, которую, по ее мнению, немецкое правительство игнорировало. В 1970-е она стала свидетельницей того, как немецкие полицейские защищали ультраправых от протестующих. Этот случай побудил Лёви заняться политическим активизмом. Она вступила в Союз преследуемых нацистским режимом и последние сорок лет жизни рассказывала свою историю в школах, выступала на протестах и исполняла антифашистские песни с группой, которую в 1989 году основала вместе с детьми.

Эстер нашла себя. Она стала выступать на сцене и регулярно давать интервью. Ее потрясло насилие в отношении турецких иммигрантов в Германии и возрождение ультраправой идеологии. Лёви объясняла, что хотела использовать музыку в борьбе с фашизмом. В 2009 году, когда ей было восемьдесят пять, музыкальная карьера Эстер приняла новый оборот: ее пригласили в немецкую хип-хоп-группу Microphone Mafia. Вместе они продолжили высказываться против нетерпимости и фашизма. Основной аудиторией стали молодые слушатели в Германии и за рубежом. Лёви с группой давали концерты от Стамбула до Ванкувера. На сцене миниатюрная женщина с белоснежной короткой стрижкой смотрелась необычно. Она пела на идише, иврите, немецком и итальянском. Эстер шутила, что хип-хоп не самый естественный для нее жанр и ей приходится уговаривать коллег по группе убавить громкость и перестать прыгать по сцене. При этом она верила, что популярность хип-хопа у молодежи поможет противостоять росту нетерпимости. «Мы представляем три поколения и исповедуем три разные религии. Посыл очевиден: музыка объединяет нас независимо от языка и происхождения», – говорила Эстер[490]. Полученные в лагерях уроки, на что способен человек в экстремальных ситуациях, придали Эстер сил жить и говорить во всеуслышание о том, что она считала важным. Незадолго до смерти в 2021 году правительство Германии наградило Лёви орденом «За заслуги». После ухода Эстер Microphone Mafia на сайте написали, как им будет ее не хватать после двенадцати лет сотрудничества и почти девятисот совместных концертов. «Всё это благодаря твоей силе… <…> Твоему смеху, твоей смелости, твоей решимости, твоей любви, твоему пониманию, твоему сердцу бойца»[491]. Эстер Лёви было девяносто семь лет.

* * *

В 1952 году Анита Ласкер вышла замуж за пианиста Петера Вальфиша, друга детства из Бреслау, который был на несколько месяцев старше нее. Когда им было по одиннадцать, они даже вместе выступали на школьных концертах.

«Тогда я не обратила на него внимания, – рассказывала Анита в интервью для Королевского колледжа музыки. – Он был довольно упитанным!» Петер не был в лагере – в 1939 году его перевезли в Иерусалим в рамках программы спасения талантливых еврейских детей. После войны он переехал во Францию. Общая подруга предложила Аните, которая собиралась навестить сестру Ренату – та вышла за француза, – разыскать Вальфиша в Париже. Анита так и сделала и обнаружила, что теперь у них «много общего»[492].

Пара поселилась в Лондоне. Анита, ставшая, как всегда и мечтала, профессиональной виолончелисткой, основала Английский камерный оркестр. У них с Петером родилось двое детей. Рафаэль, как и мама, выбрал карьеру виолончелиста, а дочь Майя – психотерапевта.

Сегодня, в свои девяносто с лишним, она говорит всё так же бодро и прямо и держится с невероятным достоинством. На улице лето, стоит жара, и Анита приглашает меня в дом. Когда она занимает место в кресле с видом на небольшой сад, я понимаю, что вижу всё то же лицо, что и последние несколько лет на фото. Только в обрамлении седых волос. Анита совсем такая же, как на снимке с подругами Хильде Грюнбаум и Элен Рундер, сделанном в Бельзене после освобождения. На нем все трое улыбаются. У Аниты всё под рукой: телефон, ручка, сигареты. Она закуривает и с объяснимой усталостью замечает, сколько раз ее просили рассказать об Освенциме и о том, как ей удалось выжить. Я извиняюсь, но она любезно отвечает на вопросы.

У Аниты никогда не было времени рассуждать о вине уцелевшего. В мемуарах она писала:

Начиная жить заново после войны, я стремилась в первую очередь наверстать упущенные годы и обеспечить нормальную жизнь детям. Думаю, большинство уцелевших чувствовали то же самое. Мне потребовалось много лет, чтобы понять, что нормальность нельзя создать на пустом месте. Как может быть нормальной жизнь, когда вы не решаетесь отвечать на вопросы детей, где их бабушка и дедушка, потому что боитесь непоправимо их травмировать… Обеспечить детям нормальную жизнь означало, помимо всего прочего, оградить их от чувства, что они не такие, как все, изгои. Теперь, спустя пятьдесят лет, я понимаю, что всё это было несбыточной мечтой. В нормальной жизни нет места историям настолько безобразно жестоким, что они кажутся в лучшем случае небылицами, в худшем – грубым преувеличением[493].

Дети Аниты, с которыми она всегда говорила по-английски, – перейти на немецкий, как она объясняла в интервью[494], было бы совершенно невозможно, – воспринимали детство несколько иначе. В документальном фильме «Би-би-си» 1996 года «Playing to Survive» дочь Аниты Майя говорит: «Она не была похожа на других матерей… <…> Если мы спрашивали, она отвечала: „Расскажу, когда подрастете“». Майя добавляет: «Думаю, маме очень помогло написать книгу о своем опыте»[495].

Майя родилась в 1958 году. Она единственная в семье не занималась музыкой профессионально, что, возможно, осложнило ее детскую реакцию на войну, через которую пришлось пройти родителям. Но, как она сама объясняла в одном из интервью, многие дети бывших узников концлагерей страдали от невообразимой трагедии, навсегда изменившей их родителей.

Представьте, вы ребенок и заболели, а вам говорят, как это не раз бывало со мной: «Ты что, умираешь? Может, у тебя нет родителей? Может, ты голодаешь? Какие у тебя проблемы?» Это приводит вас в полное замешательство. Как я могу понять, что чувствую, в чем нуждаюсь, чего хочу, если мне говорят, что всё это несущественно? Это полное отрицание чужого опыта, который становится неважным или незначительным; и хотя никто этого не хотел, такие реакции имеют последствия: ты теряешь идентичность и ощущение какой-либо легитимности собственных потребностей. Если сравнивать всё с тем, через что прошли мои родители, можно как будто вообще ни о чем не думать[496][497].

Во время одной из наших бесед в ее доме в Северном Лондоне Анита поделилась, что Альма, как ей кажется, была излишне близка с отцом[498]. «Она даже просила его подсказать аппликатуру…» Я гадаю, кроется ли в этом замечании ответ на вопрос, который не давал мне покоя на протяжении всей работы над книгой: какие качества позволили подростку, оставшемуся сиротой, пережить самые страшные тюрьмы и лагеря и прожить полноценную жизнь, как Анита? Эта воля к жизни – врожденная или ковалась в Освенциме?

«Я очень позитивный человек, – сказала она в радиоинтервью в 1996 году. – Я не собиралась позволить немцам, уничтожившим мою семью, уничтожить меня как личность, сделать озлобленной и полной ненависти… <…> Я хотела жить»[499].

Когда в том же интервью Аниту спрашивают, помогло ли ей возвращение в Освенцим, она отвечает почти оскорбившись: «Мне не нужна помощь в этом смысле. Я давно это пережила. Сейчас я возвращаюсь туда из любопытства, чтобы посмотреть, что изменилось»[500].

Некоторые бывшие узники Освенцима, по-видимому, смогли пережить невероятную травму и восстановиться. Другие, похоже, носят ее в себе до конца жизни – травма преследует их. В женском оркестре были и те и другие. Уцелевшие вновь и вновь повторяют журналистам, что только тот, кто был там, кто воочию видел Освенцим, может понять, каково это и чего им стоило выжить.

В ноябре 1947 года в Кракове начался суд над Марией Мандель. Первый же процесс развеял любые сомнения относительно того, что общественность не хочет слышать об ужасах газовых камер. Интерес мировых СМИ отчасти объяснялся желанием смаковать подробности личной жизни бывших охранниц, оказавшихся на скамье подсудимых, – обвинения были предъявлены сорока одному служащему концлагеря. Наиболее высокопоставленными среди них были Артур Либехеншель, комендант лагеря с ноября 1943 по май 1944 года, Мария Мандель, главная надзирательница женского лагеря, и врач СС Иоганн Кремер. Сорок один человек – капля в море: за период функционирования лагеря в Освенциме работало примерно семь тысяч эсэсовцев и около ста семидесяти надзирательниц. Марии Мандель, как и другим женщинам на скамье подсудимых, выдали простой серый костюм и белую блузку. Ей пришлось выслушать обвинения в том, что ее действия стали причиной смерти сотен тысяч женщин и детей. Несколько уцелевших рассказали об отдельных случаях жестокости, включая отбор заключенных для смертельных инъекций, клеймение и избиение.

Особенно жуткое впечатление произвели показания свидетельницы о том, как Мандель убила новорожденного ребенка. Одна из выживших, Янина Франкевич, рассказала, что Мандель встречала на перроне транспорты с евреями и отвечала за отбор в газовые камеры вместе с офицером СС Адольфом Таубе, известным немотивированной жестокостью по отношению к женщинам-заключенным, а также Терезой Брандль, старшей надзирательницей[501]. Другие уцелевшие, в том числе нееврейки, например польская писательница Северина Шмаглевская, которая в 1945 году написала первый документальный рассказ о лагере «Дым над Биркенау», говорила на процессе о жестоких побоях, пинках и списках на отправку в газовые камеры, которые Мандель заверяла подписью. Мандель призналась: «Да… <…> Я подписывала списки смертников… <…> но это была чистая формальность». В остальном же Мандель последовательно отрицала все обвинения, настаивая, что присутствовала на перроне, только чтобы выполнять приказы врачей или начальства. Адвокат Мандель приводил избитые доводы о том, что его клиентка была не более чем винтиком в системе. Но улики оказались убийственными. Бывшие узницы описывали Марию Мандель как «дьявола в человеческом обличье». В показаниях свидетельницы Марчвицкой говорится: «Когда она правила лагерем, мы думали, что для нас наступил конец света!»[502]

Мария Мандель, надзирательница лагеря Аушвиц-Биркенау, содействовавшая созданию оркестра, незадолго до казни за преступления против человечности, 1948 год

Для оркестра Мандель была и благодетельницей, и злодейкой. Без ее поддержки, независимо от мотивов – будь то соперничество с надзирательницей Марго Дрексель или желание продемонстрировать нацистскому любовнику свой культурный уровень, – оркестра не было бы, и его участницы не выжили бы. При этом все они хорошо знали, на какую животную жестокость она способна. Три польки, присутствовавшие на суде (Вися, Хелена и Зося), слушали рассказы, как Мандель стояла у ворот лагеря и следила, чтобы возвращающиеся со смены измученные заключенные маршировали в такт музыке. Тех, кто выбивался из ритма или начинал не с левой ноги, вытаскивали из строя и избивали под хохот Мандель. Свидетели рассказывали о том, что оркестрантки знали не понаслышке.

В перерывах между заседаниями к Мандель попыталась подойти скрипачка Вися Заторская, – та самая Вися, которую заставили мыть полы, когда она ослушалась Альму, та самая Вися, которая тащила на себе больную Зосю во время марша смерти, которая потеряла в Освенциме и Гросс-Розене троих братьев и всем сердцем ненавидела Мандель и других подсудимых на процессе. Возможно, она сама толком не понимала, чего хочет добиться от Мандель, кроме признания, через какие страдания им пришлось пройти. Зося Циковяк пыталась удержать и успокоить подругу, опасаясь истерики, – судья просто удалил бы их всех из зала. В конце концов в одном из перерывов Зося смогла подойти достаточно близко и – ради Виси – спросила, узнаёт ли их Мандель. «Мы были в оркестре! Вы очень часто к нам приходили. Молчание. Но всё это время она не отворачивалась; она смотрела на нас, но не произнесла ни слова». Вися окончательно потеряла самообладание, потянулась к Зосе, та «поняла, что сейчас произойдет, попросила помощи у находившихся там мужчин», и Висю вывели[503].

Всё, чего хотели эти женщины, – чтобы Мандель признала, что помнит их, признала, что́ она с ними сделала, признала, что они тоже люди, которых она практически уничтожила. Но во всём этом им было отказано. Зося вернулась в суд 22 декабря 1947 года на оглашение приговора. Мандель признали виновной в участии в массовых убийствах и повесили 24 января 1948 года. Ей было тридцать шесть.

Но даже это не принесло Зосе длительного облегчения, она поняла, что никогда не сможет полностью сбросить груз лагеря с плеч. Зося сохранила близкую дружбу с Хеленой Дунич-Нивиньской, а также другими польками из оркестра. Именно Хелена заботилась о физически и эмоционально сломленной Зосе, несмотря на собственные душевные терзания. Хелена регулярно возвращалась в Биркенау почтить память матери, за смерть которой считала себя ответственной. В своей книге Жан-Жак Фельштейн обращается к Хелене: «Вы забыли „там“, что ваша мать знала музыкальную грамоту, вам не пришло в голову, что она может стать переписчицей в оркестре, и до сих пор корите себя, что не сделали для нее то, что сумела сделать Анита для сестры Ренаты. <…> Я позволил себе – и делаю это снова – напомнить вам то, что вы понимаете умом. Вашу мать убила не ваша забывчивость и не ваша робость. Это сделали нацисты!»[504]

В 1961 году состоялся еще один сенсационный судебный процесс, привлекший внимание мировой общественности. В 1946 году Адольф Эйхман, считавший уничтожение венгерских евреев личной миссией, был на короткое время арестован американцами, однако сбежал и впоследствии успешно избегал поимки. В 1950 году он с семьей уехал из Германии. Одиннадцатого мая 1960 года в Буэнос-Айресе Эйхмана неожиданно похитили и доставили в Израиль агенты «Моссада».

Процесс над Эйхманом в Иерусалиме оживил исследовательский интерес к психологии нацизма – ученые пытались понять природу желания уничтожить всех евреев в мире. Наиболее известное свидетельство о ходе заседаний оставила немецко-еврейская философ и политический историк Ханна Арендт. Ее репортажи в журнале New Yorker вызвали бурную реакцию читателей: Арендт рассматривала Эйхмана не как чудовищного психопата, а как ограниченного, скучного человека. По ее словам, «проблема с Эйхманом заключалась именно в том, что таких, как он, было много, и многие не были ни извращенцами, ни садистами – они были и есть ужасно и ужасающе нормальными»[505].

Лили Мате, которая в 1947 году смогла наконец покинуть Бельзен и приехать в Англию, чтобы выйти замуж за своего спасителя – британского солдата Эдди Бернштейна, уроженца Вены, – отчаянно хотела выступить в качестве свидетеля на суде над Эйхманом. До этого момента Лили никогда не говорила публично и не писала о немыслимом кошмаре, который пережила в Освенциме и Бельзене. Как миссис Бернштейн она вела тихую жизнь в пригороде Северного Лондона с человеком, который безоглядно влюбился в нее в Бельзене, как скрипачка-виртуоз Лили Мате – регулярно играла в кафе Lyons Corner House на Стрэнде. Лили сохранила прекрасную украденную скрипку, которую в Бельзене ей подарил Йозеф Крамер.

Узнав о поимке Эйхмана, Лили словно заново пережила все ужасы концлагерей и согласилась дать несколько интервью, в том числе опубликованное в октябре 1960 года в британском таблоиде News of the World в виде серии материалов под заголовком «Я тоже жертва Эйхмана»[506]. Жуткий рассказ Мате лег в основу документального фильма ITV об Эйхмане, в котором она выступила главным свидетелем. К ее огорчению, Лили не вызвали для дачи показаний, обвинение собрало против Эйхмана уже достаточно доказательств. Во время судебного процесса, который длился с 11 апреля по 15 декабря 1961 года, Эйхман давал показания из стеклянной клетки, упорно настаивая, что просто выполнял приказы. Его признали виновным в преступлениях против еврейского народа и приговорили к смертной казни – единственный смертный приговор, когда-либо вынесенный израильским судом. Эйхмана повесили 31 мая 1962 года, а прах развеяли в море.

* * *

В 1976 году, через тридцать лет после освобождения, Фаня Фенелон первой из оркестранток опубликовала воспоминания. В беллетризованных мемуарах Фаня дала большинству главных героинь вымышленные имена, которые, впрочем, не составляло труда расшифровать. В первом издании книга вышла под названием «Playing for Time», в более позднем британском – «The Musicians of Auschwitz». Несмотря на то, что мемуары вызвали у выживших героинь боль и негодование, Фенелон удалось обнародовать доселе почти неизвестную историю. Она утверждала, что написала книгу, потому что не могла отделаться от воспоминаний о Биркенау, где провела в оркестре одиннадцать месяцев, а рассказ основывала на «крошечном, изорванном блокноте», который тайно провезла из Освенцима в Бельзен. В нем она записывала детали пребывания в лагере[507].

«Хуже всего по ночам. Ничего не могу с этим поделать. Я снова в бараке в Биркенау. Начинается всегда по-разному, кто-то кричит… <…> Флоретт или Ирен… <…> кто-то плачет, возможно Энни, сыпятся оскорбления, удары… <…> Я провожу там каждую ночь, каждую ночь»[508].

Лили Мате после того, как в 1960 году рассказала свою историю о прослушивании перед Эйхманом в Освенциме

На вопрос, почему она ждала тридцать лет, чтобы рассказать свою историю, Фаня ответила: «Мне нужно было пожить, вернуть молодость, которой у нас никогда не было; мы выглядели как старухи, а нам было по двадцать лет. Мне нужно было согреваться теплом других людей, есть, заниматься любовью, любить… восстанавливаться. Мне нужно было оставить лагеря в прошлом. На это ушли годы. После тридцати лет молчания, в течение которых я пыталась забыть то, что забыть невозможно, я поняла, что так больше нельзя. Я должна была освободиться от оркестра»[509].

Фаня вспоминала оркестр Освенцима как «одновременно оазис и гетто… <…> своего рода бутерброд: кусочек музыки между двумя кусочками несчастья»[510].

Она добавляла, что хочет, чтобы мир узнал о лишениях и компромиссах, на которые, по ее мнению, им пришлось пойти, чтобы выжить, включая намеки на гомосексеуальные отношения между прототипами ее героинь (в более поздних переводах эти намеки исчезли). Однако были и другие причины. Фенелон утверждала, что к написанию книги ее подтолкнуло возрождение нацизма во Франции. Еще одним фактором, о котором она не упоминала, была потребность в деньгах.

Послевоенная жизнь складывалась для Фани непросто. Она почти сразу же развелась со швейцарским спортсменом Сильвио Перла и отправилась в путешествие по Европе. Фенелон давала концерты в стиле кабаре и присоединялась к разным труппам. Одним из исполнителей, в чьих выступлениях участвовала Фаня, был афроамериканский баритон Обри Панки, которого Комиссия по расследованию неамериканской деятельности обвинила в связях с «коммунистическими организациями». Панки не мог оставаться во Франции после того, как французское правительство отказалось продлить его вид на жительство и обязало покинуть страну. В 1956 году он переехал в Восточный Берлин, а «без ума влюбленная» Фаня[511] переехала туда за ним и преподавала в музыкальной школе. В 1971 году Панки погиб в автокатастрофе, и Фаня вернулась в Париж, где жила одна в скромной квартире.

Истории о концентрационных лагерях были тогда сравнительно новым жанром. Книга Фани, написанная при содействии французской журналистки Марсель Рутье, представляла собой сильно беллетризированный рассказ об одиннадцати месяцах в оркестре, однако в ней было достаточно правдивых фактов, чтобы аудитория, плохо знакомая с реальностью Освенцима, Бельзена и Равенсбрюка, с увлечением ее читала. Фенелон настаивала, что взяла эти факты из дневника, который вела в лагере. Несмотря на измененные имена, Альма Розе в тексте так и осталась Альмой. Зависть Фани очевидна, когда она критикует Розе за раболепие перед немцами или чрезмерную строгость по отношению к девушкам.

«Фальшивые ноты, похоже, были единственным твоим кошмаром», – обвиняла она Альму[512].

«Как гадко выглядела Альма, возвышаясь на своей платформе, властная и самоуверенная. Но такой ли она была? Будь я на ее месте, мне было бы стыдно [Фенелон ссылается на случай, когда Альма отказалась просить больше хлеба]… Что это было – гордость или признание собственного бессилия?»[513]

Больше всех после Альмы в мемуарах досталось Клэр Мони, французской певице и борцу Сопротивления, прибывшей в лагерь одновременно с Фаней. Клэр, небрежно замаскированная под Клару, предстает в книге как тучная женщина «с огромной грудью, лежащей на толстом животе»[514]. За разнообразные услуги Клара якобы регулярно расплачивалась сексом как с заключенными-мужчинами, так и с эсэсовцами. Одной из причин, по которой Фаня так жестоко обошлась с Клэр и Альмой, могло быть то, что на момент публикации обе были мертвы и не смогли бы ответить. Возможно, Фенелон завидовала Клэр, как и Альме, поскольку та обладала прекрасным голосом, в то время как лучшие годы Фани как вокалистки были позади. Кроме того, Мони играла активную роль в движении Сопротивления, ее деятельность находит куда больше документальных подтверждений, чем довольно расплывчатые рассказы Фани. По словам Хелены Дунич, у настоящей Клэр «было очень красивое молодое лицо»[515]. Аниту Ласкер также возмутило описание Мони: «Хуже всего она извратила факты о Клэр, которой уже не было в живых, когда вышла книга, – вспоминала Анита в 2014 году. – Но был жив ее сын…» В другом интервью она сказала, что «абсолютно НЕПРИЕМЛЕМО [sic] изображать девушку, которая становится проституткой. Это не только безвкусица, но и НЕПРАВДА»[516][517].

В 1980 году, спустя четыре года после публикации, мемуары Фани экранизировали. Продюсером еще более противоречивого фильма выступила Линда Йеллен, сценарий написал Артур Миллер. Теперь настала очередь Фани возмущаться. Она восприняла в штыки «стерильность» в изображении лагерной жизни, но больше всего ее расстроил выбор британки Ванессы Редгрейв на главную роль. Такое решение казалось спорным после того, как на вручении премии «Оскар» в 1978 году Редгрейв выступила против действий «кучки сионистских хулиганов»[518]. Кроме того, высокая голубоглазая актриса была мало похожа на миниатюрную Фаню.

«Я не приемлю, чтобы меня играла полная моя противоположность… <…> Я хотела, чтобы меня сыграла Лайза Минелли. Она маленькая, задорная, поет и танцует. У Ванессы… <…> нет чувства юмора, а это единственное, что спасло меня от смерти в лагере», – сетовала Фаня в интервью. Она даже накинулась на высокую светловолосую Редгрейв с претензиями во время интервью на американском телевидении в популярном шоу «Sixty Minutes», но не смогла повлиять на кастинг. Редгрейв настаивала, что никогда не была антисемиткой. «Как бы я могла ей быть? – сказала она в программе. – Всё, что я делала, демонстрирует, что я всегда боролась с фашизмом и расизмом»[519]. После премьеры фильма критики в один голос хвалили Джейн Александер, американскую актрису, сыгравшую роль Альмы.

Многие из участниц оркестра, кто на момент выхода книги и фильма был еще жив, восприняли это как предательство со стороны Фани. Публичная реакция была довольно сдержанной. Даже Лили Ассаэль, у которой были основания критиковать Альму за отношение к себе, не сделала никаких заявлений в поддержку Фаниной версии событий. В интервью 1997 года Элен Верник решительно защищала Розе, которую обожала, не будучи, однако, готова нападать на Фаню[520]. Элен подчеркивала, что Фенелон ей «очень нравилась» и «обладала особенным голосом».

Дочь Элен Верник, Даниэль Минковская, рассказала, что больше всего ее мать возмутило не только «превратное представление», будто оркестрантки не ладили между собой, но и то, что Фаня не прояснила, где в лагере играл оркестр. По словам Даниэль, Элен «хотела, чтобы было предельно ясно, что оркестр НИКОГДА не играл перед газовыми камерами. Они играли марши, ТОЛЬКО когда заключенные уходили на смену и возвращались с нее»[521].

Анита Ласкер-Валльфиш изложила собственную версию событий в книге «Inherit the Truth», опубликованной в 1996 году. «Очень важно не недооценивать взаимную поддержку, – пишет Анита. – Думаю, мы все понемногу помогали друг другу выжить. Мы следили друг за другом и не давали спуску, когда кто-то вдруг начинал пренебрегать личной гигиеной»[522].

Семья Ассаэль: Мишель, Лили и Иветт (крайняя справа) с Фаней Фенелон (между сестрами), Нью-Йорк

По иронии судьбы Фаня Фенелон, проигравшая Альме и в музыкальности, и в лидерских качествах, помогла увековечить ее память. После скандала вокруг мемуаров Фенелон канадский журналист и музыкальный критик Ричард Ньюман начал работу над биографией Розе. С ним согласились побеседовать многие из оставшихся в живых оркестранток. И еврейки, и нееврейки сходились во мнении, что должны высказаться, рассказать о непоколебимой решимости Альмы спасти их всех, но также, чтобы прояснить, как много они помогали друг другу в Освенциме, опровергнув рассказ Фани о раздорах и склоках. Решив, что версия Фани не должна остаться главным свидетельством этого ужасного периода их жизни, женщины, решившие поделиться воспоминаниями, впрочем, не стали полностью отрицать, что наряду с сестринской поддержкой, в основном внутри небольших групп, в оркестре было место и мелким ссорам, и взаимному недоверию.

Бельгийская мандолинистка Фанни Корнблюм, в замужестве Биркенвальд, в 1996 году, когда ей было семьдесят, написала:

У меня остались прекрасные воспоминания о невероятном взаимопонимании между нами. Особенно о маленьких, но смелых жестах, которые давали нам мужество держаться; о надежде, которую мы дарили друг другу, когда надеяться было уже не на что; о хлебе, который мы делили. Мы оставались людьми, а для тех, кто жил в лагере, сохранить человеческое достоинство – большое достижение. Я горжусь тем, что была частью оркестра. Мне кажется, мы все отвечали друг за друга[523].

Слова Фанни, написанные специально, чтобы опровергнуть заявления о разладе в оркестре, возможно, преувеличивают масштабы взаимопомощи. Не все оркестрантки всегда были готовы делиться хлебом или заботиться друг о друге в более широком смысле. Но когда Фанни вспоминала, как оказалась в Освенциме с семьей, как мать уговорила ее пойти на прослушивание, хотя она едва ли была талантливым музыкантом, именно маленькие, но смелые жесты – долька картофеля здесь, утешающее объятие там – составляли разницу между жизнью и смертью. Мать Фанни Фрида, а также бабушка и сестра погибли в газовой камере.

Резонанс, вызванный мемуарами Фани, принес и положительные результаты. Между Анитой Ласкер и Хеленой Дунич завязалась робкая переписка, хотя снова они встретились только в сентябре 1994 года. «Я рада, что возобновила общение с двумя польскими оркестрантками, Хеленой и Зофьей», – написала Анита в мемуарах два года спустя.

Несмотря на трудности перевода, нам удалось поговорить друг с другом, и вместо взаимного недоверия между нами установились хорошие и честные отношения… <…> Я хочу сказать, что, вопреки тому, как нас изобразили в фильме Артура Миллера, мы вовсе не были мстительной горсткой вздорных девчонок, которые норовили обокрасть и подставить друг друга при каждом удобном случае. Несмотря на многие различия в характерах и воспитании, мы были очень дружным небольшим коллективом, который объединяло жалкое существование и перспектива жалкого конца[524].

* * *

Флора Якобс, в замужестве Шрайвер, рассказала Ньюману, что́ значила Альма для нее. Якобс утверждала, что, хотя Альма невероятно переживала по поводу недостаточно хорошей игры и ее возможных последствий, в подопечных она вселяла уверенность, что они выживут. «Она обещала мне: „Никогда не бойся газовых камер, если это случится, я тебя вытащу“»[525].

Хелена (Дунич-Нивинская) с Анитой (Ласкер-Валльфиш) и Зофьей (Циковяк) в послевоенной Европе

По словам Флоры, именно просмотр фильма побудил ее поделиться чувствами с миром, потому что фильм «не отражал действительности». «До этого момента я избегала публичности, – комментировала она. – Фильм стал решающим фактором. Я должна была почтить память Альмы Розе посмертно. Женщину, которая спасла нас, представили самодуркой, которая плохо с нами обращалась. Мы написали Артуру Миллеру: „Если вам так необходимо снять фильм, выслушайте наши истории“»[526].

Флоре потребовалось полвека, чтобы публично поделиться переживаниями. В 1994 году она издала мемуары «Girl with the Accordion», основанные на серии интервью Мириам Верхейен. В них Флора рассказала, как в 1945 году вернулась в Нидерланды двадцатилетней вдовой. Эммануэль ван Прааг, немецкий еврей, за которого она поспешно вышла замуж в лагере Вестерборк в 1942 году (ван Прааг надеялся, что брак с голландкой спасет его), был депортирован и убит. Без средств к существованию, глубоко несчастная, Флора, единственная выжившая из некогда большой семьи, цеплялась за желание вернуться к нормальной жизни.

В августе 1945 года она приехала в изменившийся почти до неузнаваемости Амстердам. Флора чувствовала себя неприкаянной, ей негде было жить, и она могла полагаться лишь на доброту дальних родственников, снова жить в лагере ей категорически не хотелось. Флоре не удавалось найти работу, пока она не обратилась в британское посольство и не объяснила, что в Бельзене помогала «леди Монтгомери». «Меня тут же приняли с распростертыми объятиями», – вспоминала Якобс[527]. В том же 1945-м, узнав, что ее сестру убили в Собиборе, Флора вышла замуж за шурина Аппи Шрайвера. У пары родилось двое детей.

«Мы пошли в ратушу, чтобы со всем разобраться… <…> Я всё еще была официально замужем за Эммануэлем ван Праагом. Мы искали человека, который мог бы подтвердить его смерть». В последний раз Флора видела деверя Аппи в Бельзене, когда пыталась принести ему еду. Позже поспешность, с которой они расписались, ужасала ее саму:

В ретроспективе это, конечно, неправильно. В 1945 году вы выходите из лагеря, встречаете шурина, выходите за него и думаете: «Скольких людей убили, нам нужно родить детей». В 1946 году вы узнаёте, что беременны, но ваш мозг по-прежнему в 1945 году, в лагере. Вы передаете это детям с молоком. У меня две дочери, которым я никогда не рассказывала об ужасах войны[528].

Мой [второй] муж хотел дать нашим детям всё, что мы потеряли в юности… <…> чтобы у дочерей, Йетти и Филлис, было беззаботное детство»[529].

Несмотря на то что Флора тоже изо всех сил старалась не передать свою травму детям, иногда она ничего не могла с собой поделать. Ей не удавалось совладать с ненавистью к немцам. «Однажды я была на Лазурном берегу, и немецкая пара с двумя взрослыми сыновьями внимательно меня разглядывала… <…> Я подошла и сказала: „Послушайте, вы, конечно, не могли знать, но не смотрите на меня. Я прихожу в ярость, когда вижу немца…“ Они сказали, что врачи и участвовали в сопротивлении».

В 1981 году во второй раз овдовевшая Флора, для которой встречи с немцами по-прежнему были очень болезненными, отправилась в круиз. Когда стюард посадил ее за стол с немцами, она спросила: «Вы хотите третьей мировой?»

Меня пересадили. Напротив сидела группа англичан. Один во время войны совершал боевые вылеты на бомбардировщике над Германией. Я рассказала о Биркенау, об оркестре, о Берген-Бельзене. Рассказала, что потеряла связь с Лили Мате, что она, как я помнила, могла выйти замуж за английского офицера.

Я не знала, что он сфотографировал меня во время круиза. Позже он разместил фото в разных английских газетах с текстом: «Флора Шрайвер, играла в оркестре в Биркенау, позже в Берген-Бельзене, разыскивает Лили Мате»[530].

Через неделю мне позвонили. Лили Мате была в Лондоне. Анита Ласкер тоже была в Лондоне. Я поехала туда. Это было воссоединение седеющих дам, тридцать шесть лет спустя. Позже я разыскала еще нескольких выживших участниц оркестра в Брюсселе.

* * *

В конце концов, на исходе XX века, несколько уцелевших нашли способ встретиться, хотя, возможно, и слишком поздно. Анита столкнулась с Лили Мате в одном из лондонских универмагов, но женщины так и не сблизились по-настоящему. Они играли разную музыку, к тому же Лили застала лишь то, что осталось от коллектива после смерти Розе, ей не довелось стать частью коллектива, которым оркестр был при Альме. Хелена Дунич-Нивинская писала, что каждый контакт, восстановленный после войны, в том числе и с некоторыми еврейскими участницами оркестра, становился для всех очень важным событием. «Одной из первых еврейских девушек из оркестра, с которой мне удалось связаться, стала Марго Анценбахерова, позже Ветровцова. В лагере она учила меня английскому. К сожалению, мы так и не встретились больше. Марго умерла в 2007 году». Благодаря Музею Освенцима Хелене удалось поговорить с Рахелой (Зельманович) Олевски, когда та в восемьдесят лет посетила Биркенау: «Она позвонила мне из отеля в Кракове. Я сразу же поехала». Женщины договорились встретиться снова в Израиле в 1992 году, но Рахела умерла незадолго до этого. Хелена всё равно прилетела, встретиться с Региной. Позже она признавалась, что «радость от воссоединения через столько лет сгладила горечь от утраты Рахелы»[531].

За этим последовало одно из самых эмоциональных для Хелены воссоединений – в Германии они встретились с Эстер, теперь уже Бежарано. Несмотря на то что они не пересеклись в оркестре, между Эстер и Хеленой установилась совершенно особенная, невероятно прочная связь: пережитый опыт сплотил их. В мемуарах Хелена вспоминала о встрече с Эстер: «Я поняла, что полька Зофия Чайковская стала такой же спасительной фигурой в жизни Эстер, еврейки, депортированной из Германии в Освенцим, какой Альма Розе, еврейка, была для меня, польки»[532].

Лагерь оставил в жизни всех женщин след, заметный невооруженным глазом, – татуировку с номером заключенного на предплечье.

Вернувшись в 1960-х в Германию, Эстер Бежарано часто сталкивалась с бестактными вопросами. Однажды кто-то в шутку спросил: «Вам нужен номер (41948), чтобы муж мог сдать вас в прачечную?» Незнакомец в берлинском метро решил, что Эстер «записала номер на руке как „доступная“ девушка, которая хочет, чтобы ей позвонили». В конце концов она прошла через болезненную процедуру удаления, но, с учетом сложного отношения к Германии, решила, что не хочет сводить татуировку там, и вернулась для этого в Израиль[533].

В 1952 году, спустя шесть лет после того, как она покинула лагерь, Флора тоже решила удалить татуировку с номером 61278. Отчасти устав от постоянных вопросов, ее ли это номер телефона, но также потому, что татуировка была постоянным напоминанием о страданиях. Позже она призналась, что жалеет; с номером или без него, Флора не могла выбросить лагерь из головы. К тому же у нее остался шрам на запястье от ожога о крошечную печку, которую установили в центре музыкального блока.

Мюррей Перайя, выросший в Америке сын греческих евреев, один из величайших современных пианистов, рассказывает похожую историю. В начале 1970-х он познакомился с Анитой в Английском камерном оркестре. Заметив татуировку с номером, Мюррей вспомнил о первой учительнице фортепиано и похожих цифрах на ее руке. Он рассказал об этом Аните и поинтересовался, что значат эти цифры.

«Никто тогда не говорил об Освенциме… <…> В детстве я, конечно, не спрашивал учительницу фортепиано, почему у нее на руке набиты цифры», – вспоминал Перайя в интервью[534]. По удивительному совпадению, учительницей Мюррея была Лили Ассаэль, старшая сестра Иветт. После войны она эмигрировала в Нью-Йорк вслед за братом Мишелем, получившим музыкальную стипендию для обучения в США. Лили было около пятидесяти, когда в начале 1950-х она стала первой учительницей Мюррея по классу фортепиано. Она преподавала ему с пяти до семи лет, но, разглядев в мальчике настоящее музыкальное дарование, настояла, чтобы родители нашли более продвинутого учителя. «Она была великодушна и не пыталась удержать меня», – рассказывал Перайя. Лили и юный Мюррей говорили только на ладино – еврейско-испанском языке сефардов, – возможно, именно поэтому, как сейчас понимает Перайя, Лили выбрали ему в учителя. В Бронксе было не так много преподавателей фортепиано, которые говорили бы на ладино.

Мюррей рос в не самой музыкальной семье – его отец Давид был портным, однако любил оперу. Перайя были частью сплоченной греческой общины в Бронксе, куда родители Давида в 1930-х переехали в поисках лучшей жизни. В конце 1930-х он вернулся в Салоники, и именно в той поездке обручился со скрипачкой Джулией Струмзой, которая умерла от тифа в Бельзене.

Мюррей с ранних лет знал, что хочет научиться играть на фортепиано. Его вдохновил пример брата Лили.

«Я был в восторге от Мишеля Ассаэля, который, казалось, играл, сочинял и импровизировал всю музыку в синагоге. Я хотел быть похожим на него. Но по какой-то причине Мишель не мог меня учить, а Лили могла». Так Лили стала первой учительницей Мюррея. Двадцать лет спустя, встретившись с Анитой, он помог воссоединению двух женщин.

Лили Ассаэль дает урок игры на фортепиано в послевоенном Нью-Йорке

После того как ее муж Сэм Хасид погиб в газовой камере по прибытии в Освенцим, Лили больше не вышла замуж, однако стала успешным преподавателем фортепиано. Ее младшая сестра Иветт, еще подросток на момент окончания войны, после освобождения из Бельзена пыталась вернуться в Салоники, но жизнь там оказалась невозможной. Она нашла работу в ночном клубе для военнослужащих союзных войск, но в городе не осталось еврейской общины. Иветт чувствовала себя подавленно и одиноко.

Ее спас ирландский солдат, сержант Джеймс Леннон, помогавший, по заданию британской армии, в переселении перемещенных лиц. В 1946 году он услышал выступление Иветт. Именно его любовь спасла ее. «Она не знала, хочет ли жить дальше», – рассказывает дочь Иветт Пегги. Мишель и Лили, жившие в Нью-Йорке, очень переживали за младшую сестру. В 1947 году, когда ей было всего двадцать, Иветт вышла замуж за Джеймса. Прожив пять лет в Лондоне, пара тоже переехала жить в Нью-Йорк, где у них родилось двое детей. По словам Пегги, Джеймс «всю жизнь помогал ей справиться с травмой и научиться жить заново»[535]. Сын Иветт Дэвид вспоминает, что в 1960-х к матери регулярно вызывали врача. «Нам объяснили, что у нее панические атаки, ей снятся кошмары о лагере»[536]. И Пегги, и Дэвид считают, что, хотя их мать «грустила, тетя Лили больше злилась. Она часто смеялась, рассказывая истории о лагерной жизни. Я думаю, она так много смеялась, потому что осознавала абсурд ситуации», – говорит Дэвид[537].

Помимо гречанок, державшихся особняком в Освенциме и продолжавших поддерживать друг друга после войны, постоянную связь поддерживали еще две группы: Анита Ласкер (в замужестве Ласкер-Валльфиш), Виолетта Зильберштейн (в замужестве Жаке-Зильберштейн), Элен Верник (в замужестве Минковская, потом Шеппс), Фанни Корнблюм (в замужестве Биркенвальд) и в какой-то степени Хильде, а также польки – Хелена, Зося и Вися.

Свадьба Иветт с ирландским солдатом сержантом Джеймсом Ленноном, 1947 год

Но есть женщина, которая – несмотря на то что была частью одной из многочисленных групп внутри оркестра – как будто не фигурирует в воспоминаниях других уцелевших: скрипачка Эльза Миллер. Именно она спасла Элен Верник, посоветовав ей прослушаться в оркестр. Элен в итоге смогла спасти Фанни, вместе с которой образовала бельгийскую группу. Сын Эльзы, Жан-Жак Фельштейн, в 1990-х годах встретился с выжившими участницами оркестра, чтобы больше узнать о матери, которая в 1964 году трагически умерла от рака. Ей был сорок один, ему – всего шестнадцать. Миллер никогда не рассказывала сыну об оркестре, а скрипку спрятала в дальний угол шкафа – она больше не играла. Всё детство Жан-Жак чувствовал, что живет с «полуотсутствующей матерью, на три четверти разрушенной пережитым»[538]. Фельштейн говорил о ней с Элен, но та «ясно дала понять, как ей тяжело вспоминать прошлое»[539]. Он был расстроен, узнав, что другие коллеги по оркестру – Хильде, Регина, Сильвия и Иветт – не помнят Эльзу[540].

В своей книге Фельштейн обращается к умершей матери: «В лагере ты ела за одним столом с Карлой, Сильвией и Рут – „бандой германофилок“, была их связующим звеном с группой француженок и бельгиек! <…> Ничего удивительного, что [Хильде] о тебе забыла. Помимо второй скрипки, ты сглаживала углы и смягчала конфликты. Ты была не из тех, кого помнят благодаря энергичности и умению „взять на голос“, как Виолетту, или благодаря таланту инструменталистки, как Большую Элен. Ты всегда отличалась исключительной сдержанностью и стремлением сохранять в бараке и оркестре хрупкое равновесие».

Анита говорила, что часто выживание в лагере было вопросом удачи. Но у Эльзы была своя причина выжить в Освенциме: четырнадцатилетняя Дора не играла в оркестре, но Эльза, как могла, пыталась ее защитить[541].

Эльзе было всего двадцать, когда в 1943 году она попала в Освенцим. Их с Дорой вместе арестовали в Брюсселе. Девушки знали друг друга, жили в одном доме, и Дора была влюблена в одного из братьев Эльзы. Пока бельгийские охранники сторожили их перед депортацией, Дора хотела сбежать, но Эльза была слишком напугана. Восстанавливая историю матери по рассказам ее подруг, Фельштейн пришел к выводу, что забота о Доре стала ключом к выживанию Эльзы. С момента их прибытия в лагерь Миллер чувствовала «ответственность за девочку. Дора без конца плачет, она боится всего и всех, не отходит от Эльзы, у которой не так уж много сил, но приходится утешать младшую подругу, притворяясь спокойной и уверенной в счастливом будущем. Эльза попробует сражаться, чтобы выжить»[542].

В 2021 году в Имперском военном музее в Лондоне открылись новые галереи Холокоста. Пронзительные черно-белые изображения воссоздают довоенную жизнь евреев в Европе. В одной из стеклянных витрин висит яркий красный джемпер. Это красный, весь заштопанный джемпер Аниты Ласкер – он спасал ее в Освенциме, Бельзене и переехал с ней в Лондон. «Организовать» его на складах «Канады» стоило «много хлеба» – основной валюты Освенцима. Джемпер был так дорог Аните, что она носила его не снимая, возможно, как символ надежды на лучшее будущее или просто чтобы согреться. У Аниты нет ответа, как она – несмотря на джемпер – выжила, особенно учитывая, как много она (и подавляющее большинство оркестранток) курила. Сигареты или окурки на краткий миг дарили удовольствие, но не более. Хотя Анита и признает, что для кого-то музыка стала ключом к выживанию, никаких гарантий она не давала. Музыка лишь отсрочила смерть Джулии Струмзы и Шарлотты Кронер. Анита настаивает, что рецепта выживания, помимо удачи, не существует. Каждый делал всё, что мог, до тех пор, пока мог.

Узнав, что кто-то побывал в Освенциме, люди задавали один и тот же вопрос: «Как вы выжили?» Шимон Лакс, дирижер мужского оркестра, вспоминал, как одна женщина в разговоре с ним чуть ли не с возмущением заметила: «Столько людей погибло, а вы выжили. Как вам это удалось?» «Я покраснел, ощутил себя виноватым и пробурчал, хоть и не без некоторого кривляния: „Мне очень жаль… Я не специально“»[543].

Многим уцелевшим было сложно вернуться в Освенцим. Элен вспоминала, как всегда внутренне противилась возвращению, но в 1995 году, на пятидесятую годовщину освобождения, согласилась поехать по просьбе бельгийских военных: «Я не смогла найти наш блок. Многое исчезло, блок был разрушен. Было очень тяжело возвращаться. Передо мной было большое пустое пространство, не такое, как раньше, но полное страданий и воспоминаний»[544].

Когда французский режиссер Мишель Даэрон решил снять фильм о том, как музыка спасла узниц концлагеря, он собрал всех уцелевших участниц оркестра, включая Элен, Аниту, Виолетту, Марго, Эву, Флору, Регину, Сильвию и Хильде, и побеседовал с ними у них дома. Такой деликатный подход помог музыкантшам открыто рассказать о своем опыте, причем некоторые из них впервые делились воспоминаниями на камеру. Даэрон также отвез Хелену и Зосю в Освенцим, чтобы воскресить пережитое в их памяти. Название фильма – «Bach in Auschwitz» – отсылает к «Чаконе», которую Элен играла на прослушивании. Флора не без колебаний согласилась принять участие в съемках, позже признавшись: «Я даю интервью для телевидения только ради памяти Альмы… Мне приходится обо всём этом думать, а потом я не сплю. Спустя сорок восемь часов я всё еще плачу». Она рассказала, как один телевизионный режиссер предложил восьми оставшимся в живых оркестранткам сыграть вместе для задуманного им фильма, предложив крупный гонорар. Она резко отказалась: «Вы с ума сошли, нам приходилось играть, чтобы выжить!»[545]

Тридцать первого января 2018 года Анита, которая при освобождении из Бельзена пообещала, что ноги ее больше не будет в Германии, и ужасалась, что ее называют немецкой еврейкой, наконец согласилась выступить в немецком парламенте[546]. Вместе с сестрой Ренатой – обе к тому времени овдовели – она посетила специальную церемонию в Бундестаге, чтобы почтить память жертв национал-социализма. После вступительного слова председателя Бундестага доктора Вольфганга Шойбле Анита произнесла речь[547].

Она обратилась к собравшимся по-немецки – спустя долгие годы это больше не причиняло ей страданий – и рассказала о жизни в Бреслау до войны, о зарождении антисемитизма, о том, что привело к аресту и тюремному заключению перед отправкой в Освенцим.

«Оркестр располагался в двенадцатом блоке, – говорила она, – недалеко от места, где заканчивалась дорога в лагерь, всего в нескольких метрах от крематория I. Из барака открывался вид на перрон. Мы могли наблюдать всё: прибытие поездов, отборы, колонны людей, идущих к газовым камерам. Людей, которым было суждено вскоре превратиться в дым».

Даже если вас не отправляли в газовую камеру сразу, в Освенциме никто долго не выдерживал, самое большее, на что вы могли рассчитывать, – около трех месяцев. Но если по какой-то причине вы были им нужны, у вас был крошечный шанс. У меня был такой шанс – я была «нужна».

Мы играли у ворот марши для заключенных, работавших на близлежащих заводах – IG Farben, Buna, Krupp и так далее, – и давали воскресные концерты для сотрудников лагеря и всех, кто хотел нас послушать. Для многих услышать музыку в этом аду было тяжелейшим оскорблением. Но кому-то она, возможно, давала шанс помечтать о другом мире, хотя бы на несколько мгновений.

Ее речь подошла к кульминации – Анита заговорила о сегодняшнем дне:

Антисемитизм – это вирус, которому две тысячи лет и который, по-видимому, неизлечим. Он мутирует, принимая новые формы: религиозную, расовую. Сегодня даже не обязательно говорить «евреи». Сегодня говорят «израильтяне», не вдаваясь в контекст и не зная, что́ остается за кадром.

Евреев критикуют за то, что они не смогли защитить себя, – это лишний раз подтверждает, что никто не способен представить, каково нам было тогда. А потом евреев критикуют за то, что они защищались. Возмутительно, что еврейским школам и даже еврейским детским садам нужна охрана полиции.

Иногда мне кажется, что оркестр в Освенциме был своего рода микрокосмом – обществом в миниатюре, поучительным примером. В нем были представлены все национальности. Это была Вавилонская башня. С кем я могу говорить? Только с теми, кто говорит по-немецки или по-французски. Я не знаю ни русского, ни польского, поэтому не буду общаться с теми, кто на них говорит. Мы смотрим друг на друга с недоверием и считаем, что другая настроена враждебно; нам не приходит в голову спросить, почему она тоже оказалась в Освенциме.

Что касается возрождения антисемитизма: спросите себя, кто такие евреи? Почему мы встречаем их повсюду? Может быть, потому что две тысячи лет назад они были изгнаны с родины и рассеяны по разным странам и с тех пор ищут место, где надеются жить в мире и не быть убитыми? «Евреи» – неудачный собирательный термин. Евреи – это просто люди. Люди с очень необычной историей, это правда: они так часто становятся козлами отпущения, их преследуют, убивают, оговаривают.

Положительный момент в том, что восемнадцатого числа этого месяца Бундестаг единогласно принял резолюцию о необходимости решительной борьбы с антисемитизмом. Мы можем только надеяться, что вы выиграете эту борьбу. Будущее в ваших руках.

Для тех из уцелевших, кто дожил до пятидесятой годовщины освобождения, Анита стала связующим звеном, или, как она сама себя называла, «движущейся мишенью». Она часто выступала с концертами в разных городах Европы и чаще других виделась с подругами из лагерного оркестра. Постепенно стало выходить всё больше документальных фильмов о выживших, в том числе фильм Би-би-си «Playing to Survive» (1996) с участием Аниты и ее дочери Майи, в котором они вернулись в Освенцим, а также снятый немецким телевидением в 2022 году «The Maestro and the Cellist». В нем историю Аниты противопоставляют истории Вильгельма Фуртвенглера, немецкого композитора и дирижера, который, хоть и выражал неодобрение антисемитизму, продолжал работать в Германии на протяжении всей войны.

В том же году британский художник Питер Куфельд, единственный сын немецкого военнопленного, по заказу тогда еще принца Чарльза написал портрет Аниты для Британской королевской коллекции. Это был один из семи портретов бывших узников концлагерей, живущих в Великобритании.

Однажды решив говорить о Холокосте, Анита никогда не отступала от своего решения. Она редко отказывается от интервью, и даже зная, что какие-то вещи не изменить, впадает в отчаяние, сталкиваясь с невежеством.

Меня спрашивали: «Как возможно, что такой-то и такой-то сумели выжить в лагере?» Будто «выживание» – это нечто подозрительное, следствие чего-то бесчестного, например сотрудничества с немцами. Такие вопросы очень меня огорчают. Короткий ответ таков… <…> если вы дожили до дня освобождения, вам просто повезло. Вы всё преодолели[548].

Почему выжила я? Я пришла к выводу, что лучше, чтобы кто-то выжил и рассказал эту историю. И я не хочу чувствовать вину за это[549].