В воскресенье, 15 апреля 1945 года, Вторая британская армия освободила Бельзен. Британских военных, вошедших в лагерь, ошеломил вид и запах: они обнаружили 60 000 голодных, истощенных и отчаявшихся человеческих существ, сбившихся вместе или брошенных в кучу на обочине без еды, воды и элементарных средств гигиены. Было очевидно, что многие из них больны тифом и дизентерией и находятся на грани голодной смерти. Масштабы ужаса невозможно было вообразить. Флора слышала, как один британский генерал сказал: «Я пять лет провел на полях сражений, но никогда не видел ничего подобного»[433].

В составе подразделения, вошедшего в Бельзен, был молодой корреспондент радио «Би-би-си» Ричард Димблби, которому на тот момент не исполнилось и тридцати двух. Они понимал, что ему предстоит открыть британским слушателям то, что они вряд ли в состоянии осознать, даже после пяти лет леденящих душу военных сводок. В итоговый репортаж Димблби, невероятно подробный и пронизанный яростью, должны были войти факты и только факты. Тем не менее «Би-би-си» поначалу отказалась давать его в эфир, полагая, что публика не выдержит описанных ужасов. Даже журналисты в редакции не могли поверить, что настолько жуткий рассказ может быть полностью достоверен.

Девятнадцатого апреля, через несколько дней после того, как Димблби побывал в лагере, и только после того, как он пригрозил уйти в отставку, его репортаж, наконец, передали по радио.

«Я прошел за ограждение и оказался в царстве кошмара», – рассказал он британским слушателям.

Одиннадцать с половиной минут Димблби говорил о «лежавших вдоль дороги мертвых телах, в том числе разложившихся»; об «облаке пыли, которую поднимали тысячи еле плетущихся людей, пыли вперемешку со смертоносной бактерией тифа».

Помимо пыли, был запах, тошнотворный запах смерти и разложения, гниения и грязи, запах, который ничем не перебить.

По обе стороны от дороги вдоль колеи стояли деревянные хибары. В окнах виднелись лица.

Костлявые, истощенные лица голодающих женщин, слишком слабых, чтобы выйти наружу, – узницы прижимались к стеклам, чтобы перед смертью увидеть солнце.

И они умирали, каждый час и каждую минуту.

Я видел, как один человек в оцепенении брел по дороге, зашатался и упал. Кто-то другой посмотрел на него, взял за пятки и оттащил к обочине, к другим телам, которые так и лежали непогребенными.

Никто больше не обратил на это ни малейшего внимания, даже не повернул головы[434].

Когда Бельзен перешел под контроль британской армии, мрачную картину, обрисованную Димблби, вскоре подтвердили и другие очевидцы. Не располагая достаточным количеством людей, британцы заключили временное соглашение, согласно которому двести солдат СС, четыреста немецких охранников и четыре тысячи венгерских солдат, воевавших на стороне нацистов, оставались в лагере, чтобы очистить его от трупов и привести в порядок территорию. В обмен на это британцы гарантировали им свободный проход в расположение немецких войск, уже практически полностью разбитых.

Бригадир Глин Хьюз стал первым медицинским офицером союзников, попавшим в Бельзен. Он сразу определил две главные задачи – взять под контроль распространение инфекций и распределение продовольствия. Хьюз действовал решительно: возглавив местный госпиталь, он выписал из него всех немецких пациентов, чтобы предоставить необходимое лечение остро нуждавшимся в нем заключенным, в основном евреям[435].

В первую очередь было необходимо расчистить груды мертвых тел и нечистот – жуткую задачу поручили оставшимся немецким охранникам – и обеспечить как можно больше людей медицинской помощью. Охранников заставили перевозить трупы и копать братские могилы. Рената Ласкер, сестра виолончелистки Аниты, вспоминала, как за несколько дней до прибытия англичан эсэсовцы предпринимали отчаянные попытки спрятать тела: узникам выдали «веревки, чтобы связать мертвецов вместе за руки и перетаскивать так по главной магистрали лагеря. Но у заключенных не хватило сил. Операцию прекратили, и тела остались лежать, где лежали»[436].

Равномерное распределение пайков стало гораздо более серьезной проблемой. Сто двадцать британских солдат не справлялись, поэтому поначалу осуществлять контроль за продовольствием в лагере поручили немцам. В первую же ночь из-за нехватки еды вспыхнул бунт, и немецкие охранники открыли стрельбу, ранив и убив нескольких заключенных.

Британская армия прибыла как раз вовремя, чтобы спасти сестер Ассаэль и Илзе Диамант, юную немецкую сироту, которую оркестрантки взяли на поруки. В середине апреля, еще не оправившись от тифа, она услышала стрельбу. Другие девушки хотели бежать. Но Хильде была непреклонна: «Нет, мы не можем оставить Илзе одну. Будем держаться вместе». В этот момент они выглянули из окна, увидели британские танки и услышали, как кто-то говорит в громкоговоритель.

Они [британцы] сразу же подошли и спросили: «Кто болен?», и Хильде тут же сказала, что я, меня забрали и поставили всевозможные уколы или что там, и вообще привели нас в порядок… <…> Мне повезло. Я не могла есть, меня тошнило, и хотелось только пить. Помню, они приносили мне банки консервированных груш. Это было так вкусно… До сих пор, когда открываю банку груш, вспоминаю, как британский доктор дал мне первую банку и как мне понравились груши.

Когда Илзе вспоминает, как оказалась на волосок от смерти, ее голос дрожит, а улыбка пропадает с лица[437]. Британские солдаты отвезли ее в импровизированный лазарет, где начался долгий путь к выздоровлению.

Несмотря на еду, которую она иногда получала дома у Крамера, к моменту освобождения Флора Якобс, как и большинство других узников, была серьезно больна. День освобождения, 15 апреля, она запомнила на всю жизнь. Как только британцы установили контроль над лагерем, она обнаружила в себе силы, которыми, как ей казалось, не обладала, и погналась за одной из охранниц. По ее опыту, «эсэсовки были еще хуже эсэсовцев»: «Я схватила одну… <…> Мне это удалось, потому что она была одна и, по-видимому, потерялась. Несмотря на то, что я была очень слаба, я била ее, кричала и отобрала у нее туфли»[438].

Фаня Фенелон, которая чуть не умерла от тифа, тоже вспоминала состояние эйфории. Она весила всего 29 килограмм. «Я никогда этого не забуду. Солдат вынес меня на улицу, где арестовывали эсэсовцев. Мы так долго всем сердцем ждали этого момента», – вспоминала она. Кто-то протянул Фане микрофон, и она собралась с силами, чтобы спеть «Марсельезу». «Когда я обнаружила, что микрофон принадлежит „Би-би-си“, я запела „Боже, храни короля“»[439].

Тем временем Крамера на два дня заковали в кандалы, а затем отвезли в тюрьму для военнопленных в соседнем Целле. Там он ожидал суда вместе с сорока восемью другими нацистами, работавшими в Бельзене. Флору в числе немногих бывших заключенных тоже отвезли в Целле для опознания Крамера в рамках предварительного сбора доказательств.

Многим узницам, если они были достаточно здоровы, поручали работу переводчиков. Однако сначала им пришлось пережить еще одно унижение. Те, кто могли стоять, должны были снова раздеться и предстать обнаженными перед британскими военными. «Они окатили нас ДДТ[440], – вспоминала Флора. – После этого я получила от английского морпеха пару брюк и черную водолазку. Из-за голода я сильно распухла. Очевидно, собиравшие посылки не имели ни малейшего представления о том, что пришлось пережить заключенным, – нам выдали зеркальца и губную помаду. Я чувствовала себя как шимпанзе, я выглядела нелепо. Нам выдали банки солонины, хотя мы годами не ели ничего жирного. У меня началась желтуха»[441].

Флоре срочно требовался стоматолог – у нее выпадали зубы. «Я изводила этого человека [британского офицера; Флора вспоминала, что он был «одет в величественный синий мундир с увесистыми наградами»], пока он не отвез меня в расположение армии, где были дантисты». Там ее спросили, не хочет ли она переводить для Маргарет Монтгомери, невестки знаменитого фельдмаршала – Маргарет была замужем за его братом, преподобным Колином Монтгомери, армейским капелланом. Монтгомери вошла в первую группу медсестер Красного Креста, работавших в Бельзене, и впоследствии отвечала за досуг в лагере. Флора сразу же согласилась, это была хорошая работа. Миссис Монтгомери все очень любили, и Флора надеялась, что новая должность позволит ей чаще видеться с шурином Аппи, которому она пыталась передавать еду и лекарства.

Вместе с Ричардом Димблби в освобожденном Бельзене в качестве капеллана оказался сорокадвухлетний британский раввин из Ливерпуля Лесли Хардман. Ему выпала мрачная обязанность служить при погребении десятков тысяч иудеев. Хардман, чья вера в Бога подверглась серьезному испытанию, совершил все необходимые обряды. Потрясенный увиденным, он посчитал своим долгом говорить об ужасах Холокоста и помогать в создании независимого еврейского государства. «С тех пор его иудаизм и сионизм были неразделимы», – говорилось в 2008 году в некрологе в Guardian[442]. Отдав погибшим дань памяти, Хардман попросил англоговорящих добровольцев из числа выживших составить списки заключенных, у которых были родственники в Соединенных Штатах, британской Палестине или других странах. Хильде идеально подходила для этой работы и вызвалась помочь. Почти сразу же они вместе с Хардманом отправились в мужской лагерь, чтобы узнать, кто из узников остался в живых и где их могли бы ждать.

Портрет Маргарет Монтгомери, медсестры Британского Красного Креста. Пири Хевизи, бывший заключенный Берген-Бельзена. Маргарет восхищались сразу несколько выживших оркестранток.

На то, чтобы навести порядок в Бельзене, ушли недели. Помимо Международного Красного Креста, который бельгийская скрипачка Элен Верник осуждала за запоздалое, по ее мнению, появление, волонтеров прислали десятки международных гуманитарных организаций, в том числе британский Еврейский отряд спасения. В середине апреля в лагерь прибыла группа студентов-медиков, стажировавшихся в лондонских больницах. Один из добровольцев, Джеральд Рэперпорт, описывал, какой шок испытал от увиденного, несмотря на то что их как будущих врачей учили «стойко переносить неприятные запахи… <…> Смрад в этих хибарах был почти нестерпимым… <…> Повсеместно полы, как ковер, покрывал толстый клейкий слой застаревших экскрементов»[443]. Несмотря на то что все наружные туалеты были заблокированы, «охранники-эсэсовцы под страхом смерти запрещали заключенным испражняться или мочиться вне бараков».

Но самое жуткое впечатление производила степень истощения, до которой были доведены узники, – буквально кожа да кости.

«Их головы были черепами, обтянутыми пергаментом, бедра можно было обхватить большим и указательным пальцами… Их мышцы выглядели пучками ниток, а женская грудь – сморщенными лоскутами кожи»[444].

Эти ужасающие описания позволяют представить, какое невероятное желание жить проявил любой, кто дожил до момента освобождения. Важно говорить о мужестве девушек из оркестра, как и всех тех, кто выжил в Бельзене.

К середине мая, благодаря подкреплению, британским войскам удалось решить часть проблем[445]. Поздней весной 1945 года, уже после безоговорочной капитуляции Германии перед союзниками, британское командование – вместе с находившимися в Бельзене представителями международных гуманитарных организаций – попыталось выйти за рамки насущных и мрачных вопросов и, при участии заключенных, превратить лагеря в культурные и социальные центры. Театральные и музыкальные труппы приезжали с концертами, спортивные клубы различных центров для перемещенных лиц устраивали соревнования. Британская армия открыла в Бельзене зал для музицирования, куда закупила граммофоны и инструменты, – вскоре бывшие заключенные снова смогли выступать.

Поначалу это были неформальные мероприятия в стиле эстрадных представлений и совместных концертов с военным оркестром, а также импровизированными хорами, танцевальными группами, польско-чешским ансамблем из лагеря перемещенных лиц в Целле и несколькими музыкантами-любителями. Двадцать четвертого мая Британский Красный Крест организовал нечто более профессиональное. Вокалисток Эву Стоёвску и Еву Штайнер, выступавших в Освенциме под руководством Альмы Розе, уговорили исполнить оперные арии наряду с военными песнями на русском, идише и иврите. Скрипачка Лили Мате играла чардаш, традиционный венгерский танец.

Объявление о концерте Красного Креста с участием уцелевших оркестранток 24 мая, в день, когда уничтожались бараки Берген-Бельзена

После этого к Лили подошел британский военный, который в более поздней версии ее истории, рассказанной в 1960 году, заговорил с ней сначала по-английски, а затем по-французски. «Наконец, нам удалось поговорить по-немецки, он, как ни удивительно, оказался австрийцем. Его арестовали, он бежал и перешел на сторону англичан».

Более десяти лет спустя она с большим энтузиазмом вспоминала ту встречу:

Он спросил, не хочу ли я потанцевать, и я ответила, что хочу, но даже хожу с трудом. Мы проболтали до двух часов ночи. Он пообещал вернуться на следующий вечер с одеждой и банкой варенья.

Я всё ждала его и ждала, пока другой солдат не спросил: «Ты к Эдди?» Он рассмеялся: «Так значит, ты и есть та пташка, с которой он провел вчерашний вечер! Он сильно опоздал и получил семь нарядов вне очереди. Но я должен кое-что тебе передать…» И достал пачку, а в ней сто сигарет! Хватило бы, чтобы купить весь Бельзен. И Освенцим вместе с ним.

День ото дня жизнь оркестранток, как и остальных заключенных, заметно улучшалась.

Немецкие фермеры приходили в лагерь торговать картошкой, а одна девушка раздобыла где-то кабанью голову, которую мы приготовили на костре. Для этого мы отламывали доски от кроватей.

По всему Бельзену пылали костры. Мы сидели и пытались осознать, что у нас снова есть будущее. Самым трудным было научиться снова смеяться.

Мы не могли привыкнуть, что теперь у нас много еды. Мы всё еще договаривались с «солагерниками» и раздавали куски кабаньей головы, как сокровища. Я спрятала кусок мяса под кроватью и отрывала от него полоски целую неделю – утром, днем и вечером.

Потом вернулся Эдди. А вместе с ним жизнь. Он подарил мне помаду, пудру и крем, я смотрела в зеркало и не верила глазам.

Он спросил: «Ты выйдешь за меня?» Я очень этого хотела. Но всё было не так просто. Нацисты заставили меня пройти через этот ад, потому что для них я не была немкой, но в глазах британцев я «технически» оставалась гражданкой Германии. Эдди был британским солдатом, пусть и австрийцем по крови. А британским солдатам не разрешалось жениться на немецких девушках. По крайней мере тогда. Мы смогли пожениться лишь четырнадцать месяцев спустя[446].

* * *

Двадцать четвертого мая, в тот самый день, когда наконец были сожжены бараки Берген-Бельзена, Анита Ласкер не смогла принять участие в концерте Красного Креста – до конца июня 1945 года у нее не было виолончели. Однако ее всё равно услышал весь мир. Одиннадцатого мая «Би-би-си» хотела взять интервью у очевидцев в Бельзене и окрестностях. Ласкер позже вспоминала, что услышала, как «кто-то сказал, что там стоит джип и около него несколько журналистов, которые хотят взять интервью». Анита подошла к репортерам и начала объяснять, что она и ее сестра Рената – политические заключенные, которые провели в тюрьмах и лагерях последние три года. Удивительным образом ей удалось совладать с чувствами. Аните было всего девятнадцать, но чувствовала она себя, по собственным словам, «на все девяносто». Она рассказывала, что «оказаться перед микрофоном и говорить было сложно»[447], тем более только оправившись от тяжелой болезни.

Вместо того чтобы рассказывать об ужасе вокруг, в Бельзене, Анита вдруг ощутила острую необходимость выступить от имени тех, кто пострадал в Освенциме, тех, кто погиб, и тех, кто выжил. «Я хочу сказать несколько слов об Освенциме. Те немногие, кому удалось выжить, боятся, что мир не поверит, узнав, что там происходило. Здоровых людей бросали в печи и сжигали заживо. Крики доносились до наших бараков. Я играла в оркестре… Музыка звучала в самые страшные времена».

Пока Анита говорила, к ней присоединились некоторые ее подруги по оркестру. «Мы стояли рядом и пели», – вспоминала Рахела[448].

Это был пронзительный монолог, произнесенный девушкой от всего сердца, ясно и уверенно. На немецком, ее родном языке[449]. Слова Аниты оказались пророческими. Вскоре она обнаружила, что на ее второй родине, в Англии, не хотят слышать правду о том, что она видела и пережила.

Интервью передали по радио столько раз, что Анита смогла быстро найти немногих родственников, что у нее оставались. Соседка ее старшей сестры услышала передачу и сообщила Марианне: обе ее сестры живы. Марианна, теперь миссис Адлерштейн, жила в Редхилле под Лондоном. В 1939 году, собираясь отправиться в Палестину, она бежала из Германии. Чуть позже новость, что племянницы спасены, дошла и до Эдуарда Ласкера, известного шахматиста, эмигрировавшего в Соединенные Штаты 1914 году. Рената и Анита, однако, решили поехать не к нему, а в Британию.

«Я часто спрашивала себя, что чувствовала Марианна, услышав мой голос, – писала Анита в 1996 году. – Она ни на секунду не позволяла себе надеяться, что мы выжили, почтового сообщения не было, ведь война еще не закончилась. Мы получили первое сообщение от нее только благодаря британским военным»[450].

Как позже писала сама Анита, их с Ренатой жизнь в качестве официальных переводчиков британской армии в Бельзене была «вполне сносной»[451]. Должность обеспечивала различные привилегии и пропуска, они были фактически «свободными людьми». Однако покинуть Бельзен оказалось для сестер Ласкер не так просто – они оставались в лагере еще одиннадцать месяцев после освобождения. В отличие от Марианны, которая застряла в Англии в 1939 году по пути в Палестину, Анита никогда не была сионисткой. Она хотела уехать в Англию вместе с Ренатой и начать там карьеру профессиональной виолончелистки.

При получении необходимых документов сестры столкнулись с многочисленными препятствиями и считали, что Министерство внутренних дел Великобритании «чинило немало препятствий… <…> прежде чем, в конце концов, выдало [им] разрешение приехать в Англию»[452]. Тем временем подруги Аниты одна за другой уезжали из лагеря, и ее жизнь становилась всё менее «сносной». «Завтра печальный день, – писала она Марианне 4 июня 1945 года накануне отъезда Элен Рундер, – да, моя маленькая Элен завтра возвращается в Париж в надежде найти сестру… Мы прошли вместе все мои лагеря. Она моя близкая подруга. Когда человек месяцами и даже годами лежит с тобой в дерьме и делится каждым куском хлеба, каждой сигаретой, это особая дружба»[453].

К июлю Аните наконец-то отдали виолончель, которую офицер британской армии нашел на шкафу в кабинете бургомистра. В августе она играла в концерте, организованном миссис Монтгомери, вместе с Евой Штайнер из Освенцима и Джузеппе Сельми, итальянским военнопленным, а до войны главным виолончелистом в оркестре Римского радио. Анита открыла концерт «Грезами» Шумана. Она никогда не говорила, что ей было как-то особенно тяжело исполнять именно это произведение, хотя не забыла, что в Освенциме ее заставили играть его для Менгеле. Напротив, Анита всегда настаивала, что «музыка есть музыка» и ничто из злодеяний нацистов не могло отравить музыку для нее[454]. Во второй половине концерта Ласкер и Сельми играли Сонату для двух виолончелей Баха. Позже Анита вспоминала: «Сельми был таким приятным человеком и очень помог мне с игрой на виолончели. В конце концов, он был опытным музыкантом, а я всего лишь студенткой, у которой даже не было возможности серьезно заниматься»[455].

Двадцать седьмого июля Иегуди Менухин и Бенджамин Бриттен дали два концерта в рамках короткого турне по лагерям для перемещенных лиц. Это приободрило Аниту и ее подруг, но всё, чего они действительно хотели, – раз и навсегда распрощаться с лагерной жизнью.

Тридцатого августа 1945 года Рената писала Марианне: «Мы так устали от лагеря. С каждым днем всё хуже. Атмосфера здесь настолько гнетущая, я больше не могу видеть эти лица»[456].

Йозеф Крамер, бывший комендант лагеря, в ножных кандалах под охраной британских военных. Бельзен, апрель 1945 года

В сентябре Аниту вызвали в качестве свидетеля на Бельзенский военный трибунал в Люнебурге. Заседания проходили в старом здании городской гимназии. Аниту попросили дать показания против Крамера, коменданта Аушвиц-Биркенау и Берген-Бельзена, Фрица Кляйна, лагерного врача в Бельзене, и Франца Хёсслера, заместителя начальника лагеря в Бельзене. Хёсслер сыграл ключевую роль в создании оркестра в Аушвице. Всем были предъявлены обвинения в военных преступлениях[457]. К тому времени Анита уже достаточно хорошо владела английским, чтобы свидетельствовать на нем. «Это в значительной степени отвлекло меня, – писала она в 1996 году, – от бесконечного ожидания, когда наше пребывание в Бельзене наконец закончится». Однако ей было трудно «примириться с тем, что у этих преступников был адвокат, как в британском суде»: «Меня это очень разозлило… <…> Это вызывало глубочайшее отвращение у таких, как мы, у тех, кто оказался в руках этих палачей… <…> В тот момент я впервые осознала, насколько непостижимыми для остального мира были события, приведшие к Люнебургскому процессу»[458].

Семнадцатого ноября 1945 года Крамер, Кляйн, Хёсслер и еще восемь обвиняемых, включая Ирму Грезе, были признаны виновными и приговорены к смертной казни за преступления, совершенные в Освенциме и Берген-Бельзене. Тринадцатого декабря все одиннадцать были повешены в тюрьме города Хамельн главным британским палачом Альбертом Пирпойнтом. Еще восемнадцать были признаны виновными и приговорены к тюремному заключению сроком от одного до пятнадцати лет. Благодаря ходатайствам о помиловании и апелляциям многие тюремные сроки были значительно сокращены. К середине 1955 года все приговоренные к тюремному заключению вышли на свободу.

Охранницу Марию Мандель, которую успех оркестра волновал больше, чем любого другого нациста, в Люнебурге не судили. В ноябре 1944 года ее перевели из Биркенау в Мюльдорф, подлагерь Дахау, неподалеку от Мюнхена. В конце войны ей удалось бежать и скрыться в горах. Мандель арестовали только 10 августа 1945 года, когда она пряталась на ферме сестры. Отец отказался ей помочь. Мария провела еще два года в тюрьме, прежде чем в конце концов предстать перед судом в Польше.

Анита вспоминала, что к концу 1945 года они с Ренатой «отчаянно хотели выбраться из Бельзена и начать новую жизнь»[459]. Но только в марте 1946 года, после того как сестры дали взятку в пятьдесят сигарет NAAFI[460], чтобы подделать документы, они смогли сесть на корабль, идущий в Британию. Рената, которой в январе 1945 года исполнилось двадцать один, была старше возраста, когда перемещенным лицам позволялось воссоединиться с родственникам в Великобритании, а у Аниты, как и многих других бывших заключенных, не было «ни клочка бумаги, который сошел бы за удостоверение личности». Чиновников регистрационного органа в Бельзене пришлось подкупить сигаретами, чтобы они изготовили два новых свидетельства о рождении с подходящими датами. Однако к тому времени, как сестры добрались до Англии, Марианна уже уехала в Палестину – появилась возможность эмигрировать, и нельзя было откладывать. «Марианне пришлось уехать раньше, Министерство внутренних дел отказалось продлить ей визу», – с грустью комментирует Анита[461][462].

Пока сестры Ласкер пытались попасть в Англию, оркестрантки из сионистской группы Хильде, которые хотели эмигрировать в Палестину, тоже сталкивались с трудностями. Одна из них, мандолинистка Рахела Зельманович, вспоминала, как в Берген-Бельзен приехал «международный комитет»: «Нас хотели отправить обратно в Польшу, чтобы каждый вернулся туда, откуда он родом. А мы бегали с места на место и кричали: „Мы хотим в Израиль! Мы не вернемся в Польшу. Это не наша страна, мы туда не поедем!“ И куда бы они [комитет] ни пошли, из одного лагеря в другой, мы всей группой, с Хильде и всеми остальными, следовали за ними и кричали: „Мы не хотим возвращаться в Польшу!“»[463]

Рахела добавила, что после этого они с Хильде и другими девушками из оркестра, мечтавшими начать новую жизнь в Эрец-Исраэль, решили, что готовы отправиться туда пешком, если получится, автостопом, но будут держаться вместе, пока не достигнут цели. В итоге девушкам потребовалось больше времени, чем они предполагали, в том числе потому, что по пути они объединились с молодыми людьми, которым пришла в голову та же идея.

«Два парня отправились вперед. В двадцати километрах они сняли квартиру и вернулись, чтобы забрать двух девушек… <…> Они добрались до Целле. И забрали [еще] двух. После того как эти две устроились, парни вернулись, чтобы взять еще двух»[464].

В Целле двадцатитрехлетняя Регина Купферберг, бывшая помощница Альмы Розе, встретила мужа. Аарон Бачия, экономист и сионист-энтузиаст, оказался в Бельзене после лагеря Дора-Миттельбау. «Это была любовь с первого взгляда», – вспоминала Рахела, которая в тот же день встретила своего мужа, Рафаэля Олевски, директора по культурной деятельности всей британской зоны. Регина и Рахела обе вышли замуж в 1946 году, Аарон и Регина поженились в Палестине, Рахела из-за работы Рафаэля оставалась в Германии дольше, чем хотела, до 1949 года, и родила первого ребенка, дочь Йохи, в госпитале Глина Хьюза в лагере для перемещенных лиц Берген-Бельзен.

Их группа, такая сплоченная в Освенциме, начала раскалываться. В какой-то степени девушки из оркестра стали олицетворением проблемы тысяч бывших заключенных, у каждого из которых были свои надежды и потребности. В стремлении к нормальной жизни и остром желании создать новую семью многие быстро нашли возлюбленных и мужей, чьи надежды и потребности тоже нужно было учитывать.

Франкофонки Элен Верник, Виолетта Зильберштейн, Клер Мони и Фаня Фенелон хотели вернуться в свои страны. «Мы много говорили, – вспоминает Рахела. – Сидели и обсуждали, почему Эрец-Исраэль? Почему мы должны туда ехать? И Фаня говорила: „Слушай, я не понимаю, почему я не должна жить во Франции. Франция – моя родина. Я там родилась, училась, у меня там была хорошая жизнь. Почему я должна покидать Францию? Это моя страна. Не думаю, что могу ее предать. Никогда“»[465]. То ли из чувства патриотизма, то ли в надежде найти выживших родственников, все они вернулись в Брюссель и Париж, как только смогли улететь из Бельзена в начале мая 1945 года. Вернувшись во Францию, Фаня еще несколько недель гастролировала с американскими артистами по базам военнослужащих в оккупированной Германии.

Двадцатидвухлетняя Хильде Грюнбаум, которая так много сделала для того, чтобы сплотить оркестранток в Освенциме и Бельзене, всегда верила, что у евреев должна быть своя страна на территориях тогдашней Подмандатной Палестины. Именно эта мечта позволила ей пережить все испытания, особенно после того, как в 1939 году она отказалась от места в «Киндертранспорте», чтобы помочь матери. Теперь перспектива эмигрировать в Палестину наконец-то казалась реальной, и Хильде была полна решимости не упустить свой шанс. Через несколько месяцев после освобождения Бельзена во время посещения мужского лагеря вместе с раввином Хардманом она познакомилась с будущим мужем. Эрнст Цимхе, польский еврей из Познани, был на год старше Хильды и попал в Освенцим в 1943 году вместе с семьей. После того как его родных убили, Эрнста отправили на завод IG Farben в Буна-Моновиц. Он проработал там до 18 января 1945 года, когда его отправили на марш смерти – пешком он прошел более 80 километров от Освенцима до Гляйвица, а оттуда до Бельзена. Пара поженилась в августе 1945 года, но не пыталась сразу же уехать в Палестину, оба погрузились в работу по оказанию помощи узникам лагеря в Бельзене. В конце концов глубокое желание Хильды создать новый дом и семью в Палестине победило. Однако на пути к мечте им с мужем также предстояло столкнуться с препятствиями.

* * *

Что же стало с польскими и русскими оркестрантками, оставшимися в Освенциме в ноябре 1944 года, когда еврейских девушек внезапно перевезли в Бельзен? Вряд ли им пришлось легче.

Хелена Дунич, польская скрипачка, была очень расстроена, что ей и ее подругам-христианкам не позволили попрощаться с еврейской частью оркестра. Только Ольга Лосева, русская мандолинистка, отважилась передать Рахеле Зельманович несколько ценных личных вещей. Остальные просто вернулись в барак в ошеломленном молчании, уверенные, что евреек повели в газовые камеры.

«Оставшихся вскоре перевели в сектор B11c, который покинули мужчины, – вспоминала Хелена. – К большому удовольствию заведующей Дрексель, женский оркестр Биркенау прекратил существование. Они с Таубе всегда считали музыкантов дармоедами и изводили нас всеми возможными способами»[466].

В только что освобожденном Бельзене, по-прежнему в ожидании свободы: Хильде Грюнбаум (справа), Анита Ласкер (в центре) и «маленькая» Элен Рудер (слева)

Когда они съезжали, все инструменты, ноты, пюпитры, всё, что было связано с оркестром, пришлось оставить в двенадцатом блоке, как и одеяла, простыни и матрасы. Оставшиеся женщины отчаянно хватались за личные сокровища, например письма, но в остальном им ничего не позволили взять с собой. Блок, в который их переселили с наступлением очередной зимы, был таким же грязным и холодным, как и все остальные блоки в женском лагере. «Мы заметили, что нас стало меньше – все русские куда-то исчезли», – рассказывала Хелена[467]. Русских заключенных больше никто не видел, никому не сказали, куда они делись.

Польки провели в Биркенау всего несколько недель, а в середине декабря 1944 года их снова переселили, на этот раз в Аушвиц I. Хелена была потрясена, когда узнала, что женский оркестр решили восстановить уже в главном лагере и объявили прослушивания. «Что за больная идея – набирать оркестр на фоне отступления на всех фронтах? Кого они пытались одурачить? Себя?»[468] Дирижер мужского оркестра главного лагеря Аушвиц I Адам Копычинский провел несколько репетиций с горсткой польских исполнительниц (нашлось всего три доброволицы – две мандолинистки, Янина Пальмовская и Янина Сосновская, и одна вокалистка, Янина Калицинская). Однако это не помогло, и ансамбль распустили. После этого девушкам поручали довольно бесполезные задания, например убирать и таскать по лагерю кирпичи и доски, впрягшись в тележки, как вьючные животные.

Хелена была права насчет «отступления на всех фронтах» в ноябре 1944 года. Нацисты были растеряны. Заключенных постоянно перемещали, пока сотни узников продолжали прибывать, в основном из других лагерей. Часть женщин-заключенных перевели из Биркенау в Равенсбрюк, к северу от Берлина, а часть – в основной лагерь, Аушвиц I. В то же время в так называемом экспериментальном блоке доктора Карла Клауберга всё еще находилось около трехсот женщин. Данута Чех, польская исследовательница Холокоста, заместительница директора Государственного музея Аушвиц-Биркенау в Освенциме, автор книги «Хроника Освенцима 1939–1945», пишет, что 2 ноября использование газа «Циклон Б» в газовых камерах Аушвица, «вероятно, было прекращено»[469]. Однако это не означало, что прекратились массовые убийства. Вместо этого после отборов заключенных расстреливали в газовой камере или на территории крематория V.

В начале ноября, проследив за уничтожением тысяч венгерских евреев, Рудольф Хёсс покинул Освенцим вместе с семьей и перебрался в дом неподалеку от Равенсбрюка. Чтобы перевезти роскошную мебель и многочисленные вещи, которыми обзавелись Хёссы, потребовалось четыре товарных вагона. Хёсс получил новую работу в Берлине, но перед тем, как советские войска заняли город, бежал к Хедвиг и детям.

Рождество 1944 года оставшиеся в Освенциме оркестрантки встретили тихо и печально. Музыки не было, но Хелене и подругам приказали нарядить елку: «Нам выдали цветную бумагу и ножницы. Никто за нами даже не следил»[470]. Пятого января 1945 года им вместе с другими заключенными пришлось пережить еще один кошмар: показательную казнь четырех девушек с завода боеприпасов, которые помогали зондеркоманде готовить восстание и тайно передавали порох[471].

Нацисты запоздало пытались напомнить оставшимся заключенным, что даже сейчас не потерпят саботаж. Большинству женщин было ясно, что весь последний месяц лагерь готовят к эвакуации, советские войска всё ближе, а война скоро закончится. Восемнадцатого января, морозной и снежной ночью, началась основная эвакуация – несколько сотен узниц вывели из лагеря. Среди них были польки Зося Циковяк, Вися Заторская, Марылька Лангенфельд, Марыся Мос и Хелена Дунич. Позже к ним присоединились три Янины – Калицинская, Пальмовская и Сосновская – они всего несколько недель пробыли в последнем составе оркестра в Аушвице I. Зофия Чайковская, первая дирижер оркестра, которой уже исполнилось сорок, больше не была частью ансамбля, за несколько месяцев до эвакуации она попросила перевестись в другой отряд. Однако и она отправилась в Равенсбрюк на марше смерти 18 января.

В лохмотьях, без какой-либо еды, кроме буханки хлеба и нескольких кусочков сахара, женщинам предстояло пройти путь в 600 километров. Они стали последними из оркестра, чьи передвижения можно с уверенностью проследить.

Читать о маршах смерти – нацисты называли их эвакуационными маршами, – иногда длившихся до семи суток, часто невыносимо. Греческий скрипач Жак Струмза вспоминал, как ему пришлось пройти почти 400 километров из Освенцима на юг в Маутхаузен в Австрии: «Всех, кто спотыкался или задерживался, расстреливали на месте. Эсэсовцы, подгоняя измученных и плохо одетых заключенных, постоянно лаяли: „Быстрее, быстрее…“ Непостижимо, что способен вынести человек»[472]. В последний раз Жак видел сестру-скрипачку маленькую Жюли за несколько месяцев до марша. Он не знал, куда ее увезли, им не удалось попрощаться, но, по его словам, надежда на воссоединение придавала сил, пока его конвоировали в Маутхаузен.

Когда спустя пять дней польки из оркестра добрались до Равенсбрюка, они были не похожи на людей. Им пришлось пробираться по проселочным дорогам, покрытым толстым слоем снега. Обессиленные заключенные то и дело падали на обочину, несчастных запинывали до смерти, забивали прикладами, расстреливали, но девушки не смели обернуться. «Каждые несколько секунд мы слышали выстрелы, – рассказывала Хелена. – И всё же приходилось идти дальше»[473].

Зося едва держалась на ногах. «Вися обхватила ее рукой и всё время поддерживала». В первый день, ближе к полуночи, преодолев около 20 километров, они наконец остановились на ночлег в огромном амбаре и поели. Вися обычно следила, чтобы хлеб делили поровну. Девушкам нечего было пить, их мучила жажда, которую не могли утолить пригоршни талого снега.

Когда колонна проходила через польские деревни, некоторые заключенные решались бежать в надежде, что местные сжалятся над ними. Кому-то это удавалось, но риск был огромным: ожидая побегов, охранники держали под прицелом отстающих, а также деревенских жителей, если те подходили слишком близко. И хотя некоторые, потрясенные увиденными зверствами, бросали конвоируемым хлеб и картофель, на этом помощь обычно заканчивалась. Иногда беглецам везло, и их соглашались спрятать. Однако «бежать можно было только в одиночку, и принимать решение нужно было немедля, – рассказывала Хелена Дунич. – Мы старались держаться вместе, хотя у Виси были все шансы сбежать – она хорошо знала местность… <…> Но Вися даже не заговаривала об этом, зная, что без ее помощи Зося не выживет»[474].

По ночам температура опускалась до минус двадцати по Цельсию, а «эсэсовцы продолжали ревностно выполнять свою зверскую миссию». Так заключенные преодолели 63 километра. В конце этого «убийственного марш-броска» их погрузили в открытые вагоны. Через еще два дня в пути, 23 января 1945 года, они прибыли в Равенсбрюк, чтобы три недели спустя их снова перевезли, на этот раз дальше на восток, в концлагерь Нойштадт-Глеве. Там рабский труд женщин-заключенных использовался для изготовления деталей самолетов. Именно в Нойштадт-Глеве, где не было ни коек, ни одеял, в группе доселе сплоченных полек, голодных и совершенно истощенных, начались конфликты, закончившиеся полным разрывом. Много позже, вспоминая об этих трагических разногласиях, Хелена сказала лишь, что «между Зосей и Марылькой разгорелся ожесточенный спор. Зося „откололась от группы“, и с тех пор [их] пути не пересекались до конца войны и еще несколько лет после»[475].

Как и в Бельзене, нацисты рассчитывали до последнего использовать узниц в качестве рабочей силы: девушки копали траншеи и разгружали картофель для местного населения. Они голодали и были истощены до предела, к тому же в лагере снова свирепствовал тиф. Но 2 мая 1945 года в лагерь пришли два американских солдата и объявили, что советские войска вот-вот освободят местность. Это означало, что испытания не закончились, – девушки с ужасом гадали, чего ждать от победоносной советской армии: они слышали жуткие истории о пьяных солдатах, насиловавших женщин, которые попадались им на пути. После всего пережитого в Освенциме и Равенсбрюке теперь узницы больше всего боялись красноармейцев. «Я была до смерти напугана», – писала Хелена Дунич в 2014 году. Она всё еще помнила о жестокости советских солдат, с которой столкнулась в родном Львове до того, как ее депортировали в Освенцим. Хелена решила, что должна любой ценой избегать их, но не знала, куда бежать – на запад, на территории, оккупированные союзниками, или на восток, в освобожденную Польшу?[476]

Ни один из вариантов не внушал оптимизма, и всё же до конца месяца группа из семи полек, все были так или иначе связаны с оркестром, решила предпринять попытку вернуться домой в Польшу. Без Зоси Циковяк и Марыси (Марии) Мос, но с Висей, тремя Янинами и Иреной Валащик, которая недолго была старостой музыкального барака. Однажды по дороге в Польшу они остановились на ночлег в заброшенном немецком доме у леса. Девушки опасались визита русских солдат. Те, конечно, вскоре появились на пороге, с мясом, алкоголем и требованиями «отпраздновать». Понимая, что это означает, женщины согласились разделить трапезу, но старались держать дистанцию. «Они приняли наш отказ, который мы оправдывали долгим пребыванием в концентрационных лагерях», – вспоминала об этой встрече Хелена.

Но больше всего Хелене запомнилось, как тем же вечером она нашла в пустом шкафу белое атласное свадебное платье и вместе девушки перешили его на нижнее белье.

«Я решила сшить из него бюстгальтеры. В оркестровом блоке одна из скрипачек, греческая еврейка [Джулия Струмза], показала, как легко сшить бюстгальтер. <…> Получилось неплохо, и мы пополнили гардероб»[477].

В Познани все семеро, впервые за несколько месяцев надев бюстгальтеры, разделились: четверо отправились по домам, а Вися, Марылька и Хелена сели на поезд до Кракова.

Двадцать девятого мая 1945 года они наконец добрались до Кракова, где столкнулись с жестокой послевоенной действительностью. В ту памятную ночь, когда сорвалось исполнение сонаты Бетховена, Хелена понимала, что ничто не защищает ее так, как их маленькая группа. Сейчас, в двадцать девять, без семьи, к которой можно было бы вернуться, она вновь ощутила глубокое одиночество и через всю жизнь пронесла благодарность к Висе, которая приютила ее. Вися была на год младше, все три ее брата, члены польского антинацистского подполья, погибли в Освенциме или Гросс-Розене. Тем не менее убитые горем родители Виси тепло приняли Хелену в своем доме.

В первое время после войны Хелена вообще не могла слушать музыку. Более десяти лет она, если и заставляла себя пойти на концерт, возвращалась абсолютно разбитой. «Время лечит», – призналась она Жан-Жаку Фельштейну, сыну бельгийской скрипачки Эльзы Миллер, когда он в 1990-е годы собирал материалы для книги о матери. Лечит, но не любые раны – к скрипке Хелена так и не вернулась[478]. Тем не менее музыка оставалась частью ее жизни. Через несколько месяцев после возвращения в Польшу Дунич нашла работу в Польском издательстве музыкальной литературы. По мере его роста она прошла путь от секретаря до директора отдела и, наконец, заместителя директора. В 1975 году она вышла на пенсию.