С лета 1944 года нацисты стали заметать следы своих ужасающих преступлений, в том числе плана массового уничтожения евреев. Оркестранток перевезли из Освенцима в Берген-Бельзен в попытке избавиться от доказательств. Немцы боялись попасть в плен к наступающим советским войскам или предстать перед судом западных союзников за военные преступления. Тем не менее депортации в Освенцим продолжались до осени 1944 года, а газовые камеры работали вплоть до начала ноября 1944-го. Тридцатого октября из Терезиенштадта прибыло 2038 евреев, из которых 1689 отобрали для уничтожения газом. Однако в ноябре эсэсовцы приказали демонтировать крематории. Сначала были разобраны печи, затем снесены дымовые трубы. По словам одного из бывших заключенных, привлеченных к этим работам, «после демонтажа металлические части печей отвозили на железнодорожную платформу и грузили в вагоны… <…> Мы выполняли эту и подобные работы до 18 января 1945 года»[405].

По мере того как советские войска подходили к Освенциму, немцы планомерно вывозили оставшихся заключенных в лагеря на территории Германии, включая Бухенвальд и Равенсбрюк, а также Берген-Бельзен. Там они еще несколько месяцев убивали и мучили пленников, прежде чем признать, что проиграли войну и теперь их ожидает лишь осуждение мирового сообщества и наказание за совершенные преступления.

Берген-Бельзен располагался на северо-востоке Германии, примерно в 17 километрах к северу от города Целле и к югу от небольших городков Берген и Бельзен. Первый лагерь для военнопленных немецкие власти основали там в 1940 году. В апреле 1943-го часть территории лагеря отвели под концентрационный лагерь для евреев и других неугодных, и контроль над ним перешел к СС. Однако до осени 1944 года в лагерном комплексе никогда не содержалось более восьми тысяч человек. К концу 1944-го Бельзен стал основным местом ссылки десятков тысяч еврейских заключенных, вывезенных из Освенцима и других лагерей, расположенных вблизи восточного фронта, а также многих тысяч советских и некоторых польских военнопленных[406]. Немецкое командование не справлялось с внезапным притоком сильно истощенных и больных людей, переживших принудительную эвакуацию, – многим пришлось совершить так называемый «марш смерти». Не хватало ни ресурсов, ни людей, чтобы управлять Берген-Бельзеном на фоне резко возросшего числа заключенных – на момент освобождения в лагере содержалось около 60 000 человек.

Когда в ноябре 1944 года два десятка еврейских музыкантов прибыли в Бельзен, их не встретили ужасающие груды мертвых тел – это было впереди. Однако девушки заметили, что на территории лагеря, куда их отправили, были одни палатки и ни одного стационарного барака. Желтоватую грязь Биркенау сменила черная сырая земля с травой, на которой они пытались спать. Освенцим изначально строился с целями, для которых Бельзен попросту не был приспособлен.

После ноябрьской грозы измученных оркестранток сначала загнали в кухонную палатку, где они снова ночевали на полу, затем в складское помещение; и в конце концов в так называемый малый женский лагерь для выживших пленных женщин – полуразрушенный барак, рассчитанный на сорок человек, теперь вмещавший до пятисот. Окна были разбиты, крыша протекала, не было ни канализации, ни электричества, ни постельного белья, ни воды. Новые заключенные продолжали прибывать, и к концу войны общее число женщин в Бельзене достигло около 25 000.

По словам Рахелы, сразу по прибытии в Бельзен девушки попытались убедить «немецкого командира», гауптштурмфюрера СС Адольфа Хааса, что они артистки оркестра и могут быть ему полезны. Тот пренебрежительно отмахнулся: «Оркестр? Здесь вы играть не будете»[407]. Хаасу не было никакого дела до разношерстной группы изможденных женщин, но Рахела вспоминала, что они с девушками продолжали обсуждать идею пересобрать оркестр в том или ином виде, пусть и без инструментов.

В конце декабря в лагерь прибыл Йозеф Крамер, новый начальник лагеря. Он узнал некоторых девушек, в том числе нидерландскую аккордеонистку Флору Якобс и черноглазую венгерскую скрипачку Лили Мате. Крамер подарил Лили великолепную скрипку в идеальном состоянии и поручил им с Флорой время от времени выступать в его одноэтажном коттедже у входа в лагерь. «У меня не было времени на муки совести», – сказала Лили в интервью 1960 года, когда ее спросили о скрипке, очевидно украденной у еврейского музыканта. Инструмент она сохранила до конца жизни.

Флора полагала, что Крамер заметил ее из-за маргарина, которым она намазала лицо, – многие заключенные использовали часть и без того крохотной порции жиров в качестве крема, чтобы защитить руки и лицо от ветра: «Я сияла. В буквальном смысле слова»[408]. О Крамере Якобс говорила: «У этого человека было две стороны. Когда требовалось убивать, звали Крамера. Он был настоящим зверем. Но у каждого из них был „любимец из числа заключенных“. Каждый выбирал кого-то, ради кого мог расщедриться»[409]. Флора вспоминала, как однажды в Освенциме сразу после прибытия транспорта Крамер подошел к ней и спросил, не нужно ли ей что-нибудь: «У меня долгие месяцы не было зубной щетки. Я попросила зубную пасту и щетку. Я носила ее на поясе вместе с миской и ложкой… <…> Этот человек был полнейшим безумцем»[410].

Узнав Флору в Бельзене, Крамер стал постоянно ее выискивать, по крайней мере так ей казалось. Однажды, встретив Якобс в лагере, он спросил, чем она занимается. Когда девушка сказала, что вызвалась работать на соляных копях, он ответил: «Так ты протянешь неделю», – и велел в будущем подчиняться его приказам. Крамер сделал Флору старостой барака на двести человек. Через несколько недель он снова пришел и потребовал следовать за ним.

«На выход! Я была в ужасе. Я видела, как он до смерти забивал ногами беглянок… „Боже мой, – думала я, – что я наделала? Неужели он и меня забьет до смерти?“»

Однако бить Флору Крамер не стал и вместо этого представил жене Розине как «девушку из Биркенау». Так она стала няней его троих детей. «Каждый день меня забирали два эсэсовца и отводили в его коттедж за оградой лагеря. „Вот тебе чашка супа“, – говорил он, пока по другую сторону колючей проволоки сотни людей умирали от голода. Он давал мне булочку с изюмом или свинину со смальцем… <…> Мне запретили упоминать, что у них дома я пила настоящий кофе».

Зимой по выходным Флору, Лили Мате, Виолетту Зильберштейн и Элен Верник конвоировали в коттедж Крамера, чтобы они играли для его жены и детей. Лили вспомнила, как однажды сыграла для детей на скрипке «Teddy Bears’ Picnic». Крамер угощал узниц, но не давал столовых приборов. «Мы ели как свиньи. Он ставил сюиты Баха на граммофоне, а мы слушали. Он был шизофреником»[411]. Флора вспоминала, как пыталась принести немного еды тем, кого знала, в частности своему шурину Аппи Шрайверу. Она обнаружила его в другой части лагеря в ужасном состоянии – Флора вспоминала, что он опух от голода и болел тифом. Но отнести продукты было не в чем.

На Рождество 1944 года Крамер устроил вечеринку для офицеров СС и вызвал на нее Фанни Корнблюм, Элен Верник, Фанни Рубак и Эльзу Миллер. Оркестрантки были измотаны физически и эмоционально, тем не менее им удалось взять себя в руки и выступить.

Фаня Фенелон писала, что, когда девушки вернулись, она «спросила, как все прошло, и те лаконично ответили, что хорошо. „Представляешь, Фаня, они нам аплодировали“»[412].

Флора проработала няней у детей Крамера всего несколько недель, Крамер не без оснований опасался, что в лагере царит полная антисанитария и Якобс может заразить его домашних. Примерно в это время Лили Мате и ее невестка Аранка заболели тифом и попали в лагерную санчасть. Аранка вскоре выздоровела, но Лили несколько дней провела в тяжелом состоянии. «Вдруг у моей кровати вырос огромный мужчина, немецкий доктор. Он сказал: „Комендант прислал меня вас лечить“. Это хороший пример того, каким разным бывал Крамер: бесчеловечно жестоким и неожиданно добрым! Доктор сделал укол, и мне полегчало», – вспоминала Лили[413].

Остальным оркестранткам давали бесполезные, по их мнению, задания. Это грозило разлукой, их отправляли в разные части нового лагеря. И всё же они боролись, чтобы остаться в одном блоке, и поначалу спали на так называемых нарах по двое. Им приходилось умещаться на нескольких деревянных досках, но это было лучше, чем спать на земле или расстаться.

«Даже не будучи больше „оркестром“, мы оставались коллективом, – писала Анита в 1996 году. – Это произошло совершенно естественно и без всяких обсуждений, но, несомненно, стало одной из причин нашего выживания. Мы следили друг за другом, как ястребы, не позволяя ни одной из нас даже думать о том, чтобы сдаться»[414].

Некоторым поручили плести маскировочные сети для армии из полосок зеленоватого целлофана. Хильде должна была фиксировать количество работниц и сколько каждая успела сделать[415]. Женщины сидели в так называемой ткацкой и, предположительно из-за отсутствия надзора, «ничего не делали». «Мы просто сидели и ждали», – утверждала Рахела Зельманович[416].

Те из оркестранток, кто позже делился, как им удалось выжить в Бельзене, сходились во мнении, что Хильде была прирожденным лидером и сыграла решающую роль в выживании тех, кто смог остаться в ее блоке. Поскольку воды, ни чистой, ни какой-либо другой, почти не было, умываться приходилось разведенным утренним кофе.

«Утром каждая получала порцию кофе, и всё благодаря Хильде. Она была гением! – вспоминала Рахела. – Она придумала так: „Каждый раз две девочки будут отдавать свой кофе, чтобы кто-то мог им умыться“. Мы мыли волосы… <…> и вместе понемногу пили кофе. Но только половину того, что выдавали»[417].

Хильде также установила правила питания в блоке.

«Допустим, мы варили картофельный суп, тогда она организовывала нас так, – рассказывала Рахела. – Я училась у нее справедливости. Каждая получала по две ложки супа. Мы всегда садились в круг, на одни и те же места, так что та, на ком закончился суп в тот день, назавтра ела первой. И так было во всём. Именно Хильде отправляла нас на склад за вещами. Она отправляла Карлу в бельзенский аналог «Канады», и та приносила нижнее белье. Сама Карла тогда не получала это белье, а получал кто-то из девушек, кто в нем нуждался»[418].

В отсутствии репетиций и музыки еще одной напастью стала скука. Виолетту Зильберштейн назначили капо в другом блоке на почти двести женщин – она говорила на французском, немецком и венгерском (благодаря родителям, венгерским евреям). Она взяла в заместительницы Фаню Фенелон, французскую певицу и аранжировщицу. Эти двое всегда хорошо ладили и поддерживали друг друга во всё более сложных обстоятельствах. Фаня развлекала всех гаданиями и даже в Бельзене умудрилась найти колоду карт. Однажды охранница заметила это и, сперва ударив Фаню по лицу, велела ей сделать расклад на будущее. По словам Виолетты, Фаня наплела ей о грядущей удаче, чтобы та не скучала[419].

Между Анитой и Хильде, которые и так близко дружили, в Бельзене установилась особая связь. Хильде учила Аниту английскому, вместе они придумали сделать маленькие шахматные фигурки из хлеба, каким бы ценным он ни был, чтобы играть в шахматы. Они считали, что любые интеллектуальные игры необходимы для того, чтобы дожить до освобождения, тем более что они больше не могли играть музыку[420].

Но главной проблемой был чудовищный голод, от которого на протяжении этих мучительных месяцев страдали все в Бельзене. Отчаявшиеся узники караулили рядом с умирающими на улице, зная, что хлеб, который те держали в руках, пропадет, если его не забрать. И Флора Якобс, и Анита Ласкер рассказывали о случаях каннибализма в Бельзене. «Истощенные люди вырезали у трупов печень и ели», – вспоминала Флора[421]. Анита видела стоявшего на коленях человека, которого наказывали за то, что у него во рту заметили «человеческое ухо»[422].

Капитан Деррик Сингтон, британский офицер, служивший в разведывательном корпусе, автор одного из первых опубликованных рассказов очевидцев о Бельзене, также вспоминал жуткие подробности. Там он впервые услышал о том, что люди ели мертвую плоть: «У некоторых трупов отсутствовали легкие, сердце и печень, а с бедер и ягодиц были срезаны куски»[423].

Благодаря усилиям Хильде и Аниты девушкам из оркестра жилось чуть лучше, чем многим другим. Им удавалось раздобыть чуть больше еды и одежды для своей маленькой группы, в основном благодаря чрезвычайной изобретательности и свободному владению немецким. Позже Рахела вспоминала, что они работали как команда.

«Хильде решила, что мы должны „организовать“ голубые рубашки для мужчин из Голландии, которые работали в пекарне, где выдавали хлеб, – вспоминает Рахела. – Они с Анитой были из Германии и всегда ходили с эсэсовкой. Анита рассказывала ей какие-то истории, чтобы отвлечь, пока Хильде уходила за хлебом». Так эсэсовка не замечала, сколько хлеба им удалось выторговать у пекарей, вероятно довольных новыми рубашками.

«Мужчины выносили хлеб и считали так: „Раз, два, три, три, четыре, пять, шесть, семь, семь, восемь“». И так она забирала еще несколько буханок. Она надевала одно пальто поверх другого и прятала хлеб… <…> она не давала нам умереть от голода»[424].

Читая о том, как Рахела описывает «героизм Хильде» и «ее врожденную веру в справедливость», кажется, что попытки помогать другим и сохранять достоинство в Бельзене имели еще большее значение для выживания, чем в Освенциме. Царивший в Бельзене хаос вынуждал добывать еду любой ценой и использовать все возможности остаться в живых. Было важно держаться вместе и поддерживать друг друга.

И всё же, невероятно ослабленные, девушки были очень уязвимы перед тифом, дифтерией, туберкулезом и множеством других потенциально смертельных заболеваний. Те, кто переболел тифом в Освенциме, например Анита и ее сестра Рената, считали, что им еще повезло, ведь у них мог выработаться иммунитет. Однако никто не был застрахован от других болезней, санитарные условия в бараках и вокруг лагеря ухудшались с каждым днем. «Словами не описать эту антисанитарию, – вспоминала Флора. – В бараках не было туалетов, все постоянно чем-то болели. Если для похода в туалет мне нужно было спуститься с третьей полки, к тому времени, как я оказывалась внизу, надобность отпадала. Тогда я просто поднималась обратно»[425].

Она продолжала: «Женщины раздевали трупы и забирали их одежду. Она кишела тифозными вшами… <…> мы сами кишели вшами… <…> Если мне нечего было делать, я снимала жилетку, чтобы проверить швы. Вши с маленькой красной полоской разносили заразу. Я давила их ногтями»[426].

Илзе Диамант, совсем юную девушку, которой удалось сбежать из Освенцима, сев в поезд с оркестрантками, разлучили с ними по прибытии в Бельзен и поместили в хибару с другими немками и голландками. Ей было отчаянно одиноко: Илзе пыталась подружиться с новыми людьми, но все вокруг умирали. Проснуться рядом с окоченевшим трупом было в Бельзене обычным делом. В какой-то момент Илзе начала громко плакать – она тоже хотела умереть. «Я не хочу больше жить», – причитала она.

Именно тогда ее нашла Хильде. Позже, в 1983 году, рассказывая свою историю у себя дома в Калифорнии, Илзе вспоминала: «Она сказала: „Не плачь, я твоя старшая сестра, я присмотрю за тобой, гляди, вот пять, шесть девочек из оркестра“. Она представила меня этим девочкам и сказала: „Мы тебе поможем. Ты теперь с нами“. Она забрала меня ночевать с ними»[427].

Хильде удалось подбодрить Илзе, поговорив и поделившись едой, когда девочке казалось, что ей больше незачем жить. Однако вскоре Илзе тоже подхватила тиф и слегла. Она вспоминала, как Хильде даже тогда защищала ее, «потому что больные не могли там выжить»: «Лекарств не было. Каждый раз, когда нацисты нас пересчитывали, она или кто-то другой закрывал меня своим телом, и всё было в порядке, она была из оркестра, ей доверяли»[428]. Охранники так и не обнаружили Илзе.

Однако некоторые оркестрантки, которых Альма Розе уберегла от газовых камер в Освенциме, не дожили до освобождения Бельзена. С января по середину апреля 1945 года более 35 000 человек погибли от голода, истощения и болезней, в том числе в результате эпидемии тифа, которая в конце марта среди многих других унесла жизнь пятнадцатилетней Анны Франк. «Бельзен был настоящим адом, – рассказывала бельгийская скрипачка Элен Верник, вспоминая, как тяжело болела тифом. – Чего я никогда не понимала, так это Красного Креста. Почему они никогда не приезжали к нам?»[429]

Джулия Струмза, скрипачка из Салоник, которая до войны была помолвлена с Давидом Перайей[430], умерла в последние дни перед освобождением. Как и профессиональная флейтистка Лола Кронер. Младшую из двух сестер Кронер многие юные девушки в оркестре за ее материнскую заботу называли Тетушка Кронер. Венгерская скрипачка Иби, прибывшая в Освенцим в июле 1944 года вместе с Лили Мате, умерла от тифа. Примерно в это же время Лили Ассаэль упала и сломала ногу. У нее совсем не было сил восстановиться, и она тоже тяжело заболела. Иветт, охваченная тревогой, пыталась спасти старшую сестру, которая так много сделала для ее выживания. Она не стала обращаться за помощью к Хильде и ее небольшой группе, возможно потому, что они с сестрой больше не жили с девушками в одном бараке.

Вместо этого она обратилась к Ирме Грезе, одной из самых жестоких бывших надзирательниц Освенцима.

Грезе бросила школу в четырнадцать лет и с девятнадцати работала охранницей в лагерях, быстро завоевав репутацию садистки. В Равенсбрюке и Освенциме она повсюду ходила со свирепой собакой, внушая узницам страх. В марте 1945 года, когда ей еще не исполнилось двадцати одного, Грезе перевели в Бельзен. Поскольку в Биркенау надзирательница знала многих оркестранток по именам, Иветт понадеялась, что Грезе вспомнит ее, и решила рискнуть. Полуживая от страха, она отправилась к офицерскому бараку спросить Ирму, сможет ли та устроить ее на какую-нибудь работу в Бельзене. Дополнительный паек позволил бы помогать больной сестре. Поначалу Грезе заявила, что не узнаёт Иветт, и ничего не предприняла.

Через некоторое время Иветт увидела Грезе, идущую по лагерю, и снова набралась смелости попросить о помощи. На этот раз Грезе узнала ее, и, когда Иветт объяснила, что сестре становится всё хуже, Грезе велела отвести ее к Лили. Когда она вошла в палату, все замерли в ужасе. Однако, увидев, как больна Лили, надзирательница приказала старосте блока давать ей две дополнительные порции супа в день. Затем она отвела Иветт обратно к себе и устроила работать на кухне. Уже через три дня Иветт пришлось попросить Грезе еще об одном одолжении, даже работа на кухне оказалась ей не по силам. Истощенная и ослабленная, девушка не могла поднимать тяжелые кастрюли. Грезе поручила ей уборку, с которой Лили с грехом пополам справлялась и получала дополнительные пайки. На кухне, где она раньше работала, Иветт выменивала их на более питательные продукты для Лили. Она понимала, что без дополнительной еды сестре, а возможно, и ей самой было не выжить.

В интервью 1995 года Иветт, желая верить в лучшее даже в своих мучителях, заключает, что надзирательница проявила человечность[431]. Анита Ласкер, однако, считала, что в Бельзене у Грезе появился скрытый мотив: «На самом деле она была такой же озлобленной и жестокой, как и все остальные». Анита писала о том, как однажды в Бельзене Грезе подошла к ней и «завела „дружескую“ беседу… <…> Помню, она говорила „мы“ (о себе и обо мне), как будто мы с ней принадлежим к одному виду… <…> Ее внезапному дружелюбию могло быть только одно объяснение – она надеялась заработать мое снисхождение… <…> Было очевидно: конец близок»[432].