САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 1 сентября 1743 года

Сегодня в России, да и в Швеции с Англией, календарно началась осень. Неделя прошла, как графиня Ягужинская к отчиму в деревню уехала. Но куча дел и Катя не оставляли мне времени о ней вспоминать. Может, когда-нибудь и встретимся. На балу. Или в одной постели. На ночь. Фавориткой и женой моей ей не быть, а остальное… как знать. Времена нынче куртуазные, да они всегда такие.

Катерина Платоновна у меня умница – и по дому поспевает, и меня обслужить, и опыты химические на бумагу у Ломоносова записать. Красивым почерком. Спросил, откуда он у нее такой красивый? Гувернантку-то я ей нанял в прошлом месяце. Крепостной! Гувернантку! (Ах-хринеть, честно говоря!) Но та решительно не знает, чему ее учить. Прямо как со мной год назад у Штелина было. Но Катя не попаданка. Я проверял. С пристрастием. Так что пришлось расспросить ее внимательнее.

– Так бабушка у меня грамотная была, она деда всех своих потомков и зятьев научила, – разъяснила она.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Может, не о том я спрашивал раньше? Надо было именно бабкой интересоваться?

– Епифаньевская бабушка? – уточняю, а то вдруг снова в молоко.

– Она. Анна Алексеевна, – подтверждает Катя, – ее на селе Епифанихой звали.

Да. Примечательное имя и отчество, не крестьянское. И внучка ее Екатерина. Но это может ни о чем и не говорить.

– Умная у тебя бабушка была, – произношу, вставая.

Катя кивает и тоже начинает собираться. Опыты в «Химлаборатории» сегодня. Без Кати никак. Цильх будет у зятя ассистентом. Да на подхват младший Нартов придет. Зачастил он к нам что-то. Но он в отца – ему наука интересна.

– И что же, бабушка вас углями писать по псалтырю учила? Или по печке?

– Ххха-ха-ха… – заливается смехом Катя, – по учебникам, конечно.

– По каким? – поворачиваюсь к ней и удивляясь.

– Да по «Арифметике» Магницкого, «Букварю» Полоцкого, – начинает перечислять дворовая девка, – еще «Притчи Эзопа» Копиевского, да «Юности честное зерцало были»…

Я впадаю в ступор. Это же целое состояние. В крестьянском доме!

Катя, глядя на меня, смеется. Считывает по моим глазам следующий вопрос и отвечает:

– «Букварь» бабушкин был, откуда – не сказывала, а остальные книги, как Меншикова сослали, бабушка с отцом моим из усадьбы и забрали, пока из Дворцовой канцелярии не пришли, а то бы они за полгода сгнили или соседи бы в печах пожгли, духовные наш поп забрал, а эти никому нужны и не были вовсе.

Стою. Обтекаю.

– А что же ты раньше не сказывала?

– Так ты ж, барин, о том не спрашивал, – удивляется Катя, – а меня родители без спроса говорить не учили, да и в «Зерцале» то для девиц предписано.

Ф-ф. Девица.

Вот же старый пень! Головой Катиной удивлялся, а сам ниже смотрел. Может, и нет за ней никакого родовитого предка? Просто грамотная правнучка епифаньевского дьячка. Но нет, не стал бы так Ушаков про нее спрашивать и не присматривалась бы к ней Елисавета Петровна. Чья-то в ней голубая кровь есть! Если не пурпурная.

Стук в дверь.

– Входи!

Анучин. Вошел. Вытянулся. Молчит.

– Что встал, как штырь? – понукаю его. – Говори, что надо.

Он ведет глаза на Катю.

Девочка она у меня понятливая.

– Барин, так я пойду с полдником потороплю, – находит способ не нарушать нашего с сержантом конфидента, – а то перехватку утрешнюю вы, барин, проспали.

Егоза. Я, значит, проспал. Вдруг.

Киваю ей. Уходит. Слышу по каблукам, как она честно удаляется в сторону кухни.

Смотрю прямо в глаза Анучину.

– Ваше императорское высочество, – докладывает он по Уставу, – вам письмо.

Протягивает конверт, я беру. Считываю адрес. Сердце начинает колотиться.

– От императрицы доставили утром, – уже по-свойски сообщает Иван, – велено, как проснетесь, сразу передать.

Угу. Будто Матушка не знает, как я просыпаюсь утром.

Киваю.

– Благодарю за службу.

– Рад стараться, ваш…

– Иди уж! Дай почитать!

Иван улыбается, но, разворачиваясь по-строевому и открыв дверь, шагает и оставляет меня один на один с пахнущим духами конвертом.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. КАБИНЕТ ЦЕССАРЕВИЧА. 1 сентября 1743 года

Как бы мне ни хотелось вскрыть конверт, но я еще в прошлой жизни приучил себя, что с документами надо работать только в кабинете. Даже когда появились ноутбуки, в постели или даже в спальне, я в них никогда ничего не смотрел. С мессенджерами, конечно, сдался. Они все одно что телеграммы. Там вскрывать ничего не надо – сразу и видно, с чем поздравляют и о чем просят.

Мне для входа в кабинет не надо выходить в коридор. Могу пройти туда через уборную или комнату отдыха. В последнюю никто, даже Катя, не заходит. Убираю даже сам. Она маленькая. Кресло, столик, планшет для письма, столик «журнальный», сейф… За картиной с горящим очагом. Шутка. За портретом родителей. Окно поворотное узкое. И ребенок не пролезет. Света же достаточно проходит. Да и лампа там керосиновая есть.

Некоторые письма от Лины я здесь и храню. Те, что по «университетской почте» получаю. Это вот тоже должно было по ней прийти. Мы пишем каждые десять дней. А последнее из Страсбурга пришло в середине августа. От обычного графика тогда было два дня задержки. Но мало ли что. В Европе война. На море шторм, да и на суше непогода. А оно вот, значит, как…

Тетка! Не знаю, сколько она эти мои письма читает. Но, судя по всему, недавно смогла накрыть мой тайный канал. Узнаю, кто из Академии донес – сгною гада! Обиделись немцы. Из-за Ломоносова. Но, может, и Ушаков на них вышел, и им, как я Брюммеру в мае, на дыбу показали… Разберемся.

Итак, письмо. Нет. ПИСЬМО!

Сажусь за свой письменный стол. Ломаю сургуч. Раскрываю лист. Читаю:

Это же мое «Inden Feldern, wo die Bö geheul…»! Точнее – Бернса[1]. Но его еще нет. Не родился. Неважно.

ОНА! Она перевела! Даже лучше, чем я бы сам это сделал!

Снизу еще приписка:

И больше ничего. Только стихи.

Все ясно. Чего я жду? Какого еще знака или ответа?

Надо писать ей. Сейчас.

Нет. Надо сначала к Матушке.

Стоп! Императрица уже читала это…

Или нет? Чего гадать!

Успокоиться.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Надо подумать.

Для начала выпить чай.

Катя уже его сделала. Катя?..

Я не знаю, кто она. Я не обижу ее. Но женой моей она не будет. Значит, нужно будет ее из дома убирать. Не сейчас. Когда Лина приедет. Главное, чтоб тетка не устроила мне ярмарку невест. Но дворовой девке Кате на ней все равно ничего не светит. И я все сделаю, чтобы Лину отстоять. Господи! Она скоро приедет!

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ВАСИЛЬЕВСКИЙ ОСТРОВ. ЗДАНИЕ ДВЕНАДЦАТИ КОЛЛЕГИЙ. 2 сентября 1743 года

В Петербург пришло бабье лето. Потеплело. Распогодилось.

На душе у вице-канцлера тоже стало спокойней. Сумасшедшее лето снова сломало его планы. Не в первый раз. Но все-таки. В августе умер отец. Из-за бабьего трепа уехал в ссылку брат. Отцу было под восемьдесят. А с братом Алексей Петрович по весне чуть не разругался. Зачем было брать старую вдову в жены? Мог бы уже и дочь ее взять. Не отказали бы. Послушай старший брат его совета, в опалу бы сейчас не попал. Хотя… как знать, как знать.

Сноха-то их с братом не сдала. Даже на дыбе. Слышал и вице-канцлер разговоры эти, но значения не придавал. Точнее, «не замечал». Так и выжил в прошлые царствования. И возвысился. И в новом тоже. Но тут Лестоку спасибо. Хоть теперь он и против Бестужевых играет. А пару лет назад выручил. Но у Ушакова могла же дура-баба и оговорить. Но устояла. А дочка-то ее и без дыбы к императрице побежала. Думала, что наследник привязался к ней и вытянет. Он и вытянул. Но молодой Ягужинской отставку дал. Мог бы при желании и выговорить у императрицы, оставить при себе. Но не стал. И прав по-своему. Нет Насте веры. Слаба девка. Нет в ней опоры. В любой момент жди от нее беды. По глупости ее.

Брат уезжал в имение довольный. Не так, как после того, как топор мимо пронесло. Сказывал, что понесла его Анна Гавриловна, а ведь в летах баба. Знающие люди шутят, что на дыбе ты и сам родишь. Ну, дай им Бог здоровья. А опала? А что опала? Алексей Петрович смотрел на жизнь трезво. Царица его ценит. Он при власти. Ослаб немного, но свое отыграет. А там и брата через год-два в столицу вернет. В Коллегию или куда посланником. Сейчас только больше спотыкаться не надо. И осторожнее быть со вчерашними друзьями и наследником. Умен мальчишка. Далеко пойдет.

Второго дня Елисавета Петровна вызывала. Справлялась мнения о невестах для наследника. Марию Саксонскую и Польскую отмела. Католичка, мол. Возражать не стал, что она за корону русскую хоть в магометанство перейдет. Не в том обида государыни. Подставил их Ботта с этим заговором. Да еще Лопухин с Антарктической экспедицией вызволения прошлой правительницы искать пытался. Чем разозлил государыню и подставил цесаревича. То-то его теперь женить торопятся. Чтоб наследник поскорее был. Законный. Царственный и по матери августейш. Русские кандидатки не тянут на этот статус.

Англичанок подходящих нет. Незамужние в летах государыни. Посланник Корф предложил Луизу Датскую. Она Вену и Лондон устраивает. Иоганна Корфа же императрица уважает. Может и прислушаться. Передал ей вчера последние из Копенгагена реляции. Луиза немного старше Петра. Но это и хорошо – наследник ему нужен безотлагательно. Впрочем, цесаревичу вроде постарше и нравятся. С той же Каролиной Гессен-Дармштадтской у них частая переписка. В основном об опытах. Но отношения-то можно прочитать и между строчек.

Государыня спросила мнения и о той Каролине. Не стал ее расстраивать. Отозвался лестно. Но весьма сдержанно. По депешам, не зная лично, что еще скажешь. Дармштадт воюет за Вену. Против принцессы Дармштадтской цесарцы писем не слали. Так что какие могут быть претензии к Бестужеву у Марии-Терезии Австрийской? Он не будет, конечно, Каролину продвигать, но и противиться ей не станет. Ежели у цесаревича там серьезно, то зачем такого врага наживать? Потому пусть Лесток за французских протеже бодается. А вице-канцлер всегда поддержит против них Петра Федоровича.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 8 сентября 1743 года

– Так, говоришь, смеялся, Отто? – говорю я, улыбаясь фон Брюммеру, стоящему перед столом.

– Смеялся, мой герцог, на весь дом, – улыбается барон.

Что ж, придется ему разрешить сеть. Заслужил.

– Что стоишь как не родной? – делаю удивленное лицо. – Садись, в ногах правды нет.

Говорим на немецком. Этот старый кабанчик не первый год и раз в России, но русского так и не выучил.

– Да я… – мямлит, не веря своему счастью, Брюммер.

– Садись и рассказывай, – машу рукой на стул со спинкой, – а то начнешь смеяться, еще уронишься, растянешься всласть где не надо, лечи тебя потом.

Еле сдерживаю смех. Брюммер тупит. Но потом доходит. Глазенки его одновременно недоумевают и радуются. Я вроде пошутил. А сразу обо всех его грешках напомнил. И о дыбе. Она предмет простой. Как стояла в подвале – так там и стоит.

Отто сел. Но спина прямая. Солдафон недоделанный.

– Рассказывай. Подробней!

– Да что там рассказывать? Иоганн мне посетовал, что выскочила Ангальт-Цербстская замуж и тут же Йоханну Вильгельмину Ангальт-Кетенскую предложил. Мол, справная и по возрасту подходит… – начал Отто.

Ага. По возрасту. По запросам Парижа с Берлином она подходит. Какова же сама – так откуда мне знать. Я и пробовать не буду.

– А я ему, значит, тот ваш анекдот про сына из семьи карликов, что еще меньшую невесту привел, рассказ, – продолжает барон.

– А он?

– После слов «до мышей…» чуть под стол не упал, – довольно завершает Отто.

– А потом?.. – пытаюсь понять итог визита моего гофмаршала.

– Так спросил, чей анекдот, – вещает Брюммер, – я запираться не стал, сказал, что ваш…

– А архиятор?

– Оценил! – расправил грудь Отто. – Согласился, что у той Йоханны матушка уж сильно родом худа, хоть и графиня.

– Что еще сказывал? – продолжаю моего агента пытать.

– Что умны вы не по годам, и у него-то возражений против вашей Каролины нет, но вот Париж может и свою принцессу послать. Тогда он отказать не сможет, – додавив смех, показывает свою полезность фон Брюммер.

Ну, Генриетта Анна – партия хорошая. Предложат ее, и Матушка не сможет отказать. Франция – первейшая монархия в Европе. Только вот Людовик XV за меня ее не отдаст. Или переход в православие не согласует. Зачем ему дочь в «этой варварской России», если для того, чтоб тут власти свергать, у него такие, как де ла Шетарди, есть. Да и с бабушкой мой венценосный дед насмешить Европу постарался. Половую солдатскую девку – в императрицы Всероссийские. Побрезгуют, в общем.

Только вот Лесток уже Матушке портреты двух Гессен-Кассельских принцесс приносил. Он же, хоть и Иван Иванович, но, по сути, как был, так и остался кальвинистом. Как и принцессы кассельские. Там варианты помоложе моей Лины есть. Та же Вельгельмина может и глянуться Елизавете Петровне.

– А больше ни о ком не спрашивал?

– Нет. На отвлеченные темы поговорили, – с некоторой досадой завершает Отто.

– Молодец, можешь идти, – завершаю беззаботно я.

Ага. Спроси на кухне пирожок. Там два – твой средний. Ты мне пока за Гельсингфорс, сучонок, не отпахал. Так что старайся. А там посмотрим. Может, тоже тебя того… Женим.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЦАРСКОЕ СЕЛО. РЕГУЛЯРНЫЙ ПАРК. 9 сентября 1743 года

Вчера было Вознесение Пресвятой Богородицы. Отстоял я всю службу в Петропавловском соборе рядышком с императрицей. Она набожная. Я же… Никогда особо не верил. Крещен в обеих жизнях. Венчан в первой (после сорока лет брака). Даже, наверно, отпет благополучно по всем канонам. Но до попадания сюда – ни разу не исповедовался. Всегда душила гордыня – считал, что раз Бог всевидящ и всемогущ, то мое искреннее покаяние Он и так услышит, а в посредниках я не нуждаюсь. В общем, «православный атеист», как и положено русскому профессору теплотехники. Тетка же здешняя у меня богомольна. Вроде кроме чревоугодия собой и не грешила сильно. Прежнее отмолила. Даже меня старается с собой таскать. И понимаю я, что мне здесь так положено. Но не могу. Вот убейте! Даже после нового шанса на жизнь – НЕ ВЕРЮ!

Не видел я того или тех, кто меня переместил. А значит, это не воля, а сила. Сила природы. Великая. Неизведанная. Что мы вообще знаем о ней? Даже я теперь понимаю, что ведомы мне только разные мелочи. А уж хроноаборигенам… Детский сад, если честно в глаза посмотреть. Себе. Учить их еще и учить. И самому учиться.

В общем, вчера день для «делов» моих праведных пропал. Но в храме было благостно. Народ степенный. Убранство красивое. Пели хорошо… Только ноги затекли. А так я не жалею, что туда пошел. Да и Матушка довольна. А мне с ней надо о Лине сговориться.

Вот потому сегодня мы и в Царском Селе. Гуляем к Зверинцу. В июне я до него не дошел. Да и не очень стремился. Теперь же… Вокруг закат бабьего лета. Последние погожие дни. Я много таких видел за свою жизнь в Екатеринбурге и в экспедициях. Грех их не на природе провести. Впервые за прошедший год чувствую, что и Иринушка моя где-то здесь кружит спокойной сизокрылой птицей.

– Матушка, я давно хотел поговорить, – начинаю осторожно.

– О женитьбе? – улыбаясь отвечает императрица. – Так я за тем тебя сюда и позвала.

Неделю назад я, обдумав все, приехать к ней не решился. Лине открытой почтой письмо послал. Об успехах моих с насосом. И статистику Блюментростов по снижению случаев родовой горячки при соблюдении асептики в моей сельской и Московской городской больницах. Поблагодарил за перевод. Каролина поймет. Поняла и русская царица.

– Ответил ли ты на переданное тебе письмо? – играет со мной Елисавета.

– Ответил и следующее получил в срок, – отвечаю фактическим вопросом.

– Не читают их боле, шли беспрепятственно через Киль, – усмехается тетушка.

– Почто так?

– Да все ясно с тобой, – отвечает она, вздохнув, – то чьи были стихи?

– Мои.

– На русском? – удивляется тетка.

– Это перевод Лины, – отвечаю, глядя на падающие листья, – я же писал на немецком.

– Ты у меня поэт, Петруша… – удовлетворенно произносит царица. – Ты влюбился или?..

Умеет она вот так поймать вопросом. И что ответить. Не врать же. Хотя бы себе.

– Кажется, да, Матушка, – отвечаю в тон ее похвале, – правда я ее никогда не видел.

– Ну, то поправимо, – легко снимает мои опасения Елисавета Петровна, – я прямо завтра ее родителям письмо пошлю, приглашу до зимы приехать с дочкой.

– Правда, Матушка? – радуюсь я удивленно.

– Правда, Петенька, – отвечает она, – только не вся.

Я аж останавливаюсь. Что она еще удумала?

– Свадьба твоя – дело государственное, – повернувшись ко мне, вещает тетка, – там много резонов надо учесть и не тянуть.

Киваю задумчиво. Молчу. Пусть продолжает.

– Потому я со знающими людьми посоветовалась, и приглашу еще Луизу Датскую и Бернардину Саксен-Веймар-Эйзенахскую.

Подбираюсь. Первую я предполагал. Знаю, как ее, если что, отвести. А вот вторая…

– Д’Алион вчера еще о трех сказывал, – продолжает тетка, – но те так быстро не приедут, да и я его о Генриетте Анне Французской прознать просила.

Смурнею.

– Не отдадут ее, Елисавета Петровна, – отвечаю напряженно, – не признают они нашего имперства.

– Не признают, а вдруг признают, – говорит тетка задорно. – Да ты, Петруша, не напрягайся!

Она смеется.

– Тетушка зачем так много звать? – пытаюсь сократить список претенденток.

– Так ты сам говорил, на нашей с Алешенькой свадьбе, что величайшее счастье жениться по любви, – ровно и заботливо говорит Елисавета.

– Я и сейчас так считаю.

– Вот, а Лину свою ты даже не видел, – продолжает тетка, – вот приедет она, не глянетесь вы друг другу, что мне – каждый месяц тебе новую невесту привозить?

Резон в ее словах есть. «Огласите весь список, пожалуйста». Но надо его сократить.

– Бернардину Саксен-Веймар-Эйзенахскую не зови, – прошу ровно.

– Отчего же не звать? – удивляется тетка.

– Стара она, – выкладываю единственный аргумент.

– Всего на год старше твоей Каролины, – парирует царица.

– И стоит ли этот год счастья! – в сердцах говорю я.

Тетка смотрит на меня внимательно.

Молчим. Начинается дождь. Редкий.

Тетка поднимает парасоль и раскрывает над нами.

– Хорошо, не позову, – говорит она спокойно, – но Кристину Шарлотту Гессен-Кассельскую даже не отговаривай меня пригласить.

Хочется выть. Погода тому приятствует.

Киваю. Делать нечего.

– Пошли уже, Петруша, в дом, – говорит, взяв меня за руку, тетку.

– А и пошли, – говорю обреченно.

Звери, что для охот назначены, подождут. Мне же скоро надо будет другой зверинец изводить. Время есть. Прорвемся.