САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. САД. 30 июля 1743 года

Позади больше двух недель бурных событий. Успокоились ли страсти? Даже не знаю, что и сказать. И да, и нет. Какое-то неопределенное, подвешенное состояние. Ясно, что так, как было, уже не будет никогда.

Прекрасный луг. Прекрасный сад. Птички поют. Солнышко светит. Идиллия.

В плетеных садовых креслах сидят Настя и Ушаков и о чем-то беседуют. Возможно, о погоде. Только вот графиня Ягужинская слишком бледна для простой светской беседы. Да и наличие рядом писаря-протоколиста Тайной канцелярии не оставляло сомнений в том, что они беседуют именно о погоде.

Погоды стоят чудные.

Солнышко светит, птички поют…

Я сижу в таком же точно кресле и наблюдаю на расстоянии. Меня не звали к ним беседы беседовать. Ну, и слава богу. Я издалека посмотрю.

– Катюш!

– Да, барин. Еще чаю заварить?

Киваю.

– Да, Катюш, спасибо. А потом сделай доброе дело – поиграй с моей «крестницей». Видишь, Катенька Михайловна грустит, может черная карета ее пугает.

– Слушаюсь, барин.

Катя уходит, а я продолжаю сидеть и наблюдать.

Сложно все. В принципе, все ясно.

Я вчера был у Матушки и обсудил проблему. В основном просил, чтобы Настю и ее семью жестко не карали. Императрица довольно благосклонно меня выслушала, и вот сегодня Ушаков привез мне от государыни бумагу: «По исполнению приговора по изменническому делу Лопухиных не позднее трех дней графу и графине Бестужевым-Рюминым с дочерьми, графине Ягужинской отбыть в их имение Луговец под надзор воеводы Вологодской провинции. ЛИСАВЕТ».

Графу бумагу еще не показали. Насте тоже. Она еще надеется, мне же уже все ясно. Мечты Анастасии о том, чтобы упросить императрицу, буквально на коленях, оставить ее при мне фавориткой, и до этого представлялись мне наивными, а уж после Высочайшего повеления…

Нет. Сегодня графиню Ягужинскую вывезут с территории Итальянского дворца, возможно, вывезут уже навсегда.

Чувствовал ли я какую-то свою вину в такой ее судьбе? Не знаю. Вроде сделал, что мог, но гадко на душе. Вроде я и не Иуда в данной ситуации, но Настя мне доверилась, а я ее потащил почти на плаху. С другой стороны, если бы не потащил, то плаха Насте с семейством была бы наверняка не «почти». В лучшем случае – вырванные языки и ноздри. И дальний монастырь в Сибири. А так, лишь даже не приговор, а просто повеление «удалиться в имение». Опала – не каторга. Даже не дальний монастырь в глухой тайге. Год-два, и Матушка опалу отменит.

Но тонко чувствующий все высший свет тоже уже все понял, даже без подробностей. Настя больше не получала приглашений на светские рауты, приглашения получал только я один. Конечно, кроме приглашений Матушки, на прочие приглашения я никак не реагировал, но это было показателем – Настя и ее семейство стали изгоями для высшего света Санкт-Петербурга. И высылка в имение лишь оградила Анастасию от общественной травли, которая случилось бы неизбежно. Так что Матушка даже помилосердствовала. В столице Настю бы просто сгноили. А так, забудут через пару лет этот скандал. Много их случается в высшем свете, чтобы сильно вспоминать графиню Ягужинскую «с тем скандалом, помните?».

Катерина принесла поднос с чайником и чашкой. Одной. Она тоже все чувствует. И знает. Для Насти чашки на моем подносе больше нет.

– Спасибо, Катюш, за чай. Твой напиток просто волшебный.

– Спасибо, барин. Это ты меня научил правильно заваривать чай. Я пошла к Ломоносовой, или будут еще распоряжения?

– Нет, Катюш, спасибо еще раз. Иди к дитю, займи ее чем-нибудь. Если что мне понадобится – я тебя позову.

Горничная изобразила реверанс и отправилась на лужайку.

Почему «изобразила»? Потому что она прекрасно умеет делать реверанс как положено. Но она лишь обозначает его. Является ли это определенным бунтарством? Нет, поскольку я ей это позволяю делать даже при моих гостях.

В какой-то мере это легкое небрежение – показатель ее статуса при мне. Она вообще просто низко кланяться должна. В пояс. А то и до земли. Я же позволяю «как барышне». «В учебных целях».

Я усмехаюсь.

Горничная. Даже мои гости знают, что она не простая горничная. Возможно, после возвращения в Москву я сделаю ее экономкой в моем дворце в Ново-Преображенском. А пока она учится. Учится всему – от хороших манер до управления хозяйством. От управления персоналом дворца и имения и до организации/проведения приемов, прочих балов и званых обедов.

Да и болтают в высшем свете, что Катя – слишком личная горничная цесаревича. Мне докладывают, что кое-кому из моих слуг предлагали деньги за шпионаж за Катей. Интересно, Катерине предлагали за шпионаж за мной? Кто знает.

Кто знает.

Но Катя весьма умна. Вероятнее всего, деньги бы взяла и тут же мне доложила об этом. Получила бы от меня «на булавки» и указания насчет того, что сообщать обо мне. Так что – не знаю. Может, Катерине и не предлагали. Слишком близка мне и ко мне. Риск неоправданно велик. Но это же двор. Тот еще гадюшник.

Ладно. Посмотрим. И за Катей. И вообще.

Матушка и Ушаков про Екатерину больше не спрашивали, но я уверен, что дело только набирает обороты, и я скоро много интересного узнаю. Я же пытаюсь узнать о ней со своей стороны.

Что ж, пока все мирно и тихо. Девочки бесятся на лужайке, слышен детский смех Катрин, да и Катя смеется вместе с ней. Маленькая Кати любит большую Катю. Насте так и не удалось найти к малой ключик. Теперь уж и не найдет.

Я бросил взгляд на Ушакова. Тот спокоен и методичен. Он и без дыбы умеет разговорить. Дыба ему нужна просто как средство устрашения. Как, впрочем, и мне. Зря, что ли, она у меня в подвале дворца установлена?

М-да. Ушаков прибыл ко мне в своей черной карете с эмблемой Тайной канцелярии на дверцах и в сопровождении двух всадников охраны. Обычно он ездил в своей собственной карете со своим фамильным гербом и без охраны, а тут такой мрачный парад. Настя сразу побледнела и все поняла. Хорошо, хоть Ушаков не привез с собой и тюремную карету с решетками. Видимо Матушка не разрешила, а то бы он так и сделал. Любит он такие шоу устраивать. А потом говорить по душам.

После предъявления мне Высочайшей бумаги мы с ним немного поперепирались. Он настаивал на том, что Настя домой поедет вместе с ним в его карете, я же настаивал, что сам отвезу Анастасию в своей карете. На что мне была предъявлена вторая бумага, где четко предписывалось Матушкой мне «находящуюся под надзором и домашним арестом графиню Ягужинскую не сопровождать». Тут спорить было трудно, но я все равно настоял на том, что Настя поедет в моей карете с моим гербом на дверцах. Глава Тайной канцелярии как-то легко согласился (возможно, это было оговорено с императрицей), но, в свою очередь, настоял, что мою карету будут сопровождать два всадника охраны, а сам Ушаков в своей фамильной карете будет ехать следом. И это на глазах у всего Петербурга!

Ну, делать нечего. Да и что я мог сделать? Кричать: «Подождите, я съезжу к государыне в Царское Село!» – так, что ли? Нет, конечно, я не стал ничего такого делать. Это было и глупо, и опасно. В первую очередь для самой Насти и ее семьи. Матушка в гневе может ужесточить свое решение, да так, что мало не покажется.

Ловлю умоляющие взгляды своей (уже бывшей?) фаворитки. Киваю в поддержку. Держись, мол.

По большому счету, что кроме потери статуса фаворитки и скандала ей грозит? Не станет государыня слишком уж ссориться с обоими Бестужевыми, она мне сама об этом сказала. Опала закончится официальным приглашением на какой-нибудь бал императрицы. И все сразу поймут, что Бестужевы и Ягужинская прощены и допущены к царской руке. Как сказали бы в мое время – опять рукопожатны. Так что ничего особо страшного для Насти и семейства ее я не ожидал.

Пока «беседа под протокол».

Идиллия.

Созерцаю вокруг.

Я распорядился устроить фонтан на лужайке. Пока не сделали, но до осени обещают сделать. Насос нужен. А его ждут с меня. Теперь время, вижу, будет. Доделаю. Пока лужайка, девочки, цветочки, птички, бабочки.

Лепота!

Чай остыл, гадство. Не люблю холодный чай. Но звать Катюшу не хотелось. Они так славно резвятся на лужайке.

Катя-Катя, чья же ты дочь? Кузнеца и простой крестьянки? Или я не так и не там копаю? Я послал запросы в Московский епархиальный архив, но сомневаюсь, что ответ будет раньше, чем к зиме. Тут все не быстро делается.

А пока я любуюсь грацией гибкого тела, пусть и в приличном платье. Да, прав Ушаков – порода. Возможно, отец у нее действительно кузнец. Село дворцовое стало после Меншикова. Барина своего нет. Так что кто на ком женится – родители решают. Управляющему и прочим чиновникам это точно не надо.

В вот с бабкой у Кати темная история. Тем интересней в ней покопаться. Тем более что для меня это отнюдь не праздный интерес.

Ловлю взгляд Кати. Внимательный. О чем она сейчас думает? Не принести ли мне еще чаю? Или о чем-то более важном? Почувствовала мой взгляд и взглянула в ответ?

Качаю головой. Мол, ничего не нужно. Катя-Загадка кивает и возвращается к ребенку.

А вот и отец-сиделец сам собственной персоной.

– Государь. Не будет ли ваше благоволение взглянуть на прелюбопытнейший опыт – потешные молнии? – громыхает Ломоносов.

Навел же он шороху на немцев. От его голоса молнии сами могут сверкать.

Киваю, поднимаясь.

– Что ж, Михайло Васильевич, извольте. Я зрителей возьму с собой, не возражаете?

– Как вам будет угодно, государь!

– Хорошо, ожидайте.

Я направился к Ушакову и Насте.

– Не желаете ли взглянуть на самодельные потешные молнии господ Ломоносова и Рихмана? Весьма любопытное зрелище, рекомендую.

Ушаков сложил бумаги и кивнул.

– Что ж, пожалуй. Мы с Анастасией Павловной закончили.

Перехватываю ее отчаянный взгляд. Опять что-то наговорила. Лишнее.

– Сударыня.

Подаю ей руку.

– А мойно и мне мойнии, – кричит, подбегая к отцу, Кати.

И смотрит на меня. Четырех лет нет, а понимает, кто тут главный.

– И мне, – поддерживает тезку Катя.

Смотрю на Ломоносова.

– У вас, Михайло Васильич, там все безопасно? – спрашиваю для проформы.

– Да, Петр Федорович, – отвечает гигант не только мысли, – Иоганн по вашим научениям бдит.

– Вот и хорошо, – поворачиваюсь в Катям, – сударыни, хочу пригласить вас на представление, вы не возражаете разделить со мной сию компанию?

– Нет. Не возражаю, – отвечает старшая.

– Heisa! – кричит младшая. Она в России месяца четыре, потому радуется на немецком, я вообще удивляюсь, что она уже по-русски что-то предложениями говорит. В отца видно уродилась.

Киваю Кате. Мол, за малой смотри. Горничная кивает мне в ответ. Тоже умная. Знать бы в кого. Но пора спешить.

Научный флигель недалеко. Метрах в тридцати. В парке. От греха подальше. Ломоносов, подхватив дочь на руки, заставил и нас поспешить. Вскоре мы все были в физической лаборатории, смотрели, как Рихман, присоединив в сухих перчатках «рихмановские банки», раскручивает маховик колеса электрофорной машины. Цильх и Степан Нартов придерживали занавеси на окнах. Первый разряд. Еще. Бесконечный треск.

Михайло самодовольно вещал:

– Дамы и господа, перед вами первый в мире разряд электрической молнии, созданной руками человека! Наступает новая эпоха, господа!

Катюша на его руках смеялась. Девушки смотрели завороженно. Настя прижалась ко мне. Катя, отступив от первой вспышки, уткнулась спиной в Нартова. Да и Ушаков проникся. Вроде искренне и без мысли, как у себя сие достижение науки применить.

После опыта начальник Тайной канцелярии сразу увел Ягужинскую.

Я проводил их до своей кареты.

Настя поежилась.

– Мне господин Ушаков показал повеление государыни. Удалиться в имение. Петя, прости меня за все. Я, правда, хотела, чтобы все у нас было хорошо. Я просто хотела счастья.

Ушаков кашлянул.

– Сударыня, нам пора. Прощайтесь.

Настя кивнула:

– Да, конечно.

Ее ладонь на моей щеке.

– Петя, я люблю тебя. Не поминай лихом.

Дверца моей кареты за ней захлопнулась и экипаж двинулся в путь.

Увидимся ли мы с Настей еще раз? Думаю, что да. Через годы. Возможно даже окажемся в одной постели. Но уже не в статусе Анастасия-фаворитка, а просто любовница. Одна из. А может и не окажемся. Впрочем, англичане говорят: Never say never. Никогда не говори «никогда».

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. САД. 9 августа 1743 года

– Ты чего такая чумазая, как будто пожар тушила?

Катя потупилась.

– Виновата, барин…

– Рассказывай, что случилось.

Совсем не свойственно ей, моя горничная шмыгнула носом.

– Ну, я принесла чай господам Ломоносову и Нартову, как ты и велел, барин. Они опыты какие-то ставят с железными опилками. Я вижу, что они неправильно делают. Золу не выжгли. Батюшка мне показывал. Я и сделала. Только у них тяги хорошей нет. Вся продымилась. Зато дело у Михайло Васильевича и Степана сразу пошло.

Усмехаюсь.

Надо Цильху внушение сделать. Но Иоганн что да как, не знает. Самому придется смотреть. А то так задохнутся гении огня и смрада. Химики, их мать.

– Забавно. И что они там делали?

Уклончивый ответ.

– У них спросите.

Вот, еще одна партизанка-подпольщица на мою голову. Что делали мои чародеи, я знал – пытались добыть водород. И не получалось у них ничего. Пока мышка Катя не пробежала и хвостиком не махнула.

Вот что с ней делать? Наказать или наградить?

– Заварить чаю, барин?

– Да, Катюш. И посиди со мной потом за чаем.

Ох, Катя-Катя…

Пять минут спустя…

– Какие новости во дворце?

Умытая, причесанная и переодетая «горничная» спокойно отпила чай и промокнула губы салфеткой.

– Привезли к господину Ломоносову новых арестантов. Приличные господа, кстати. Михайло Васильевич весьма доволен сему. Я распорядилась закупить в ледник продукты на случай визита Матушки в ближайшие дни.

– Может быть визит?

– Я не знаю, государь. Но смею допустить это.

– С чего вывод такой?

– Приезжал от Матушки ее младший гоф-чай-шенк. Поболтали о рецептах, о том о сем. Он и сказал, что государыня повелела, чтоб не далее, как послезавтра выезд и ее экипаж были готовы выехать в столицу. Ну, я и подумала, да простит меня барин, что очень вероятно, что на пути в Зимний Матушка может заехать к вам, барин. Вот и распорядилась пополнить запасы.

– Правильно. Спасибо, Катюш.

Матушка сегодня на похоронах Бестужева-Рюмина. Петра Михайловича. Отца отчима Насти Ягужинской и вице-канцлера. Мне велено там не быть. Не очень-то и надо. Старика я не знал. Приближаться к Насте мне не велено. Как и ей ко мне.

Катя обстоятельно рассказывала новости, слухи, дела в хозяйстве.

Екатерина довольно свободно распоряжается выделенными мной на хозяйство деньгами. Я туда стараюсь не влезать. В конце концов, во главе служб всего дворца стоит человек, которого поставила сюда Матушка. А мой походный двор – шесть человек. Восемь, если жену Ломоносова с ее братом считать.

Впрочем, Итальянский дворец все больше становится каким-то филиалом или обособленным подразделением Санкт-Петербургской Академии наук. И далеко не все появлением этого филиала в этой Академии довольны. Деньги и слава идут мимо кассы. Какой немец это стерпит? Но я, в понимании шумахеров и винстгеймов, – тоже немец. Да еще и кронпринц. Дворец это мой и «филиал» Академии мой. Так что, по донесениям, академики о сем сильно не вякают. Знают: открыв рот лишний раз, можно попасть под закон «Об оскорблении величества». Тут уж как повернуть дознание. Особенно на фоне дела лопухинского.

Суд будет на днях. Приговор ждут жестоким. Но Матушка у нас богобоязненна и не будет лишние зверства чинить. Так что жду перед казнью заговорщиц и их подельников помилования. Неполного. Надеюсь только, что языки рвать не будут и плетками женщин бить. А мужиков? Так здесь в армии и офицеров по Уставу могут отстегать. Нам не рожать. Потому терпеть положено. Как приду к власти, надо будет эти зверства прекратить. Расстрела и карцера для прочистки мозгов довольно. А толпу я и без казней найду чем повеселить.

Или на чем повесить.

В общем, хлеба и зрелищ. Как и всегда.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. БОЛЬШАЯ ПЕРШПЕКТИВНАЯ УЛИЦА. 23 августа 1743 года

От самого моего дворца мы с Настей ехали молча. Все было сказано. Все было кончено.

Позавчера состоялась публичная казнь очередных заговорщиков. Ну не то чтобы казнь… Императрица снова явила всем свою милость. Той же Лопухиной за ее треп даже язык не вырывали, а лишь одну ноздрю порвали да плетей дали. Степана Васильевича лишили всего, секли и вырвали обе ноздри. Сына же Ивана тоже секли и резали ему язык. Выслали Лопухиных всех на пожизненную. Якутск. Или в Селенгинск, кажется. Я не вникал. А матери Анастасии даже кнутов не досталось. «Прошла свидетелем». Но на дыбе ей все же пришлось повисеть. Ушаков попросил Матушку за беременную Софию фон Лилиенфельд. Императрица было вскинулась, что там дел наворотила, а теперь животом прикрывается, но, глядя на мои и Ушакова глаза, остыла. «Жеребую, не трогать! – так тогда Матушка решила. – А как родит – сечь!» Еле потом экзекуцию на полгода после родов отсрочить упросил.

Дочерям Лопухиной незамужним досталась ссылка по дальним мызам. Офицеров разжаловали, лишали состояния и тоже ссылали в Сибирь или отправляли рядовыми на флот или в полк. По-вегетариански в общем. Но Настю с непривычки тогда чуть не стошнило. Стояла она с семьей поодаль, я всего не видел. Матушка ее ко мне, пока шел сам суд, не пускала. А вчера смилостивилась. Наверное… Не думаю, что Настя стала бы, сбегая ко мне, ее злить.

Повернули на Большую Першпективную. В мое время она уже звалась Невским проспектом. А вот мост, у которого снимают дом Михаил и Анна Бестужевы, он сейчас зовется Невским, а не Аничковым. Я, признаюсь, путался поначалу. Хорошо, что можно было сослаться, что я из Киля и не успел еще все тут уяснить. Елисавета Петровна этим моим оговоркам смеялась. Сдала за эти полтора месяца тетка. Снова не спит по ночам. И жрет. Нервы. Ладно хоть продолжает руки мыть. Меня не слушает. Лесток вокруг нее комаром вьется, все норовит кровь спустить. Как поуспокоится все, надо будет гнать этого «вампира». Он на французском пансионе, и слышал я, что Матушке и о свадьбе моей шепчет. За кого ратует – пока не знаю. Но то, что против бестужевской протеже Марии Саксонской и Польской, знаю точно. Сильная была кандидатура. Так что и заговор этот «Бабский» случился для меня удачно. Бестужевы ослаблены, и им своих протеже ко мне больше не протащить.

Настя тоже думает о чем-то своем. Платочком рот прикрывает. В другую строну смотрит. Вчера была ночь рыданий, отчаяния и истерик. Мне пришлось ей даже успокоительных капель дать. Такое ощущение что Настя порывалась, но не находила, что и как мне сказать. Нет, говорила она много. Но все это был какой-то то восторженный, то обиженный, то затравленный лепет. Ничего полезного, кроме того, что она меня любит и понимает, что мы прощаемся, да обвинений ею собственной матери мне не удалось узнать. Да и это все пустое. Я сделал для Насти даже больше, чем ей обещал и мог. Меня вот здоровье тетки сейчас больше заботит.

Сегодня граф Михаил Петрович Бестужев-Рюмин с женой и падчерицами убывают в родовое поместье Луговец под Вологдой. В ссылку. Двенадцатилетний Настин брат Сергей остается на пансионе в Рыцарской Академии (так здесь пока величают Сухопутный кадетский корпус). Вчера Настя просила меня за братом приглядеть. Брат отчима вице-канцлер Алексей Петрович Бестужев и так не одобрял брак старшего брата, а в ходе следствия вообще от семьи отстранился. В начале августа еще умер отец этих двух надутых дипломатических индюков. Петр Михайлович Бестужев-Рюмин сам два года как вернулся из Луговца, тоже из ссылки. Теперь же туда с семейством, а значит и с Настей, едет и его сын. Императрица не уточнила насколько.

Елисавета Петровна Бестужевых ценит, но, смягчив всем приговоры, она Михаила Петровича не могла не наказать. Пусть Анна Гавриловна даже под пытками его непричастность подтвердила. Оттого и опала. Вместе с женой и ее дочерьми. Прочь из Петербурга, и чтоб глаза императрицы их всех не видели. Во всяком случае – пока. Изменится ли что-нибудь? Я не знаю. Думаю, что если да, то не скоро.

Так что Насте со статусом фаворитки наследника пришлось попрощаться. И явно окончательно. Императрица не допустит этой связи. Дочь дуры-заговорщицы не может быть рядом с цесаревичем. Поэтому ночью Настя так рыдала и даже проклинала мать. Да, маман сломала Насте всю жизнь.

Даже в полутьме кареты видны были круги вокруг ее глаз.

Мы остановились, и Настя как-то судорожно втянула воздух и сказала:

– Вот и все. Петя, не выходи из кареты. Не провожай. Я не хочу. Мне и так больно.

Анастасия порывисто обняла меня и поцеловала в губы.

– Я люблю тебя…

И спешно выскочила из кареты, даже не хлопнув дверцей.

Она поднялась по лестнице, одной рукой опираясь на перила, а другой… Другую я не видел, она закрывала полусогнутую правую руку собой. Она ушла не обернувшись. Я заметил, что навстречу ей вышла мать. Они чуть постояли друг напротив друга и обнялись.

Я закрыл дверь.

Прости, девочка, я сделал для тебя и твоих родителей все, что смог.

– В Итальянский дворец! – крикнул я кучеру. – Трогай, Ларс, трогай!

Страница перевернута. Дома ждет Катя и куча дел. Сегодня Ломоносов добрался до открытия азота. Надо лично присутствовать. Чтобы он на радостях мне дворец не спалил.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ДОМ ПОСЛАННИКА БЕСТУЖЕВА. 23 августа 1743 года

Анна со вчерашнего вечера не находила себе места. Дочь умчалась, как только закончилось время «домашнего ареста». Точнее вечером следующего дня после казни. Сутки она отходила после лицезрения палачей. То еще зрелище, в ее положении.

Вытянутые суставы еще крутило. К дождю, наверно. Впрочем, он на этих болотах каждый день. Потому она и присела у окна в прихожей и чуть его приоткрыла. Рядом Фонтанка, и свежий ветер навевал спокойствие. Тщетно. Она ждала уже часа два. Сердце, в унисон костям, предательски ныло.

Но вот и карета цесаревича.

Дочка вылетела из нее как птица, но стала замедлять шаг, взбираясь по ступеням.

Анна Гавриловна тоже поторопилась к двери.

Настя подняла глаза на последней ступеньке.

Встала. Остановилась. Будто хотела оборотиться.

Бестужева тревожно и вопросительно смотрела на дочь.

Та подняла глаза с застывшими в их уголках слезинками.

Анна приподняла голову.

Настя едва прошептала, слегка поводив своей головкой из стороны в сторону:

– Он не заметил.

Всхлип.

Вздох.

Новый молчаливый вопрос поднятием головы.

Качание головы в ответ.

Выдох.

Мать едва развела руки для объятий.

К ее груди тут же, беззвучно плача, прижалась дочь.

– Поплачь, поплачь девочка, – ободрила ее Анна, мягко притянув у талии к себе, – ты все, все правильно сделала.

– Потому что иначе бы раньше успел Лесток, – бессвязно прошептала старые оправдания Настя.

– Да, и это тоже, – ответила графиня Бестужева и, прижимая к себе, повела дочку в дом.