САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 14 июля 1743 года

Ох уж эта Настя!

Нет не та, что скулит у меня на плече. А та, что довела ее до этого.

Настя смотрит на меня преданно и кусает губы.

– Петенька, что теперь будет?

А что я ей должен ответить? Успокоить? С три короба наобещать? Я не могу даже предположить, что тетушка мне на такую просьбу ответит. Да и связь наша с Настей начала меня сильно обременять…

Минувшая ночь была бурной. Явление Анастасии было неожиданным. Она собиралась приехать позже. Через два дня. И вдруг такое.

Утром проснулась, прибежала и в слезы.

– Петенька, я тебя не брошу.

Представляете, вы с подругой с утра пораньше и тут вам такое! То ли пора мысленно прикидывать, как мебель переставить, то ли быстро прыгать в джинсы и на комсомольскую стройку срочно уезжать.

– Не плачь, Настенька, – говорю вяло, – никто меня у тебя не отнимает.

Всхлип.

– Хотят, хотят отнять! – прерывисто выдыхает Ягужинская.

Так! Что-то новое. Матушка решила, что мы слишком близко с Настей сошлись и пора фаворитку менять? С нее станется.

– Ну кто этого хочет?

– Они, они, – снова прерывисто начинает Настя, – они убить тебя хотят! – выпаливает она и сваливается в плач.

Это явно не Матушка. И, пока я тут с Ломоносовым водород открываю и паровой насос строю, вокруг что-то происходит, и мои гости или выходы на балы не дают мне времени о том знать.

– Так, не плачь, успокойся, – произношу уверенно, гладя фаворитку по каштановой головке, – говори, кто смог такой глупостью тебя напугать.

– Это не глупость, – собирается от легкой обиды Настя, – ко мне вчера Настя приходила, Лопухина. Сказала, чтоб я к тебе не привязывалась, а то потом буду горько рыдать.

Так вот оно что! Старая подружка вернулась с новой силой, отойдя после того кошмарного бала с розой.

– Она просто тебе завидует, – шепчу ласково.

– Нет. В мае мать ее была у нас, и она говорила, что плохо ей при нынешнем царстве, но, мол, Ботта поехал в Берлин, и скоро пруссаки спасут Иоанна с матерью, а тогда все Петрово семя выжгут, – выдает Настя запальчиво. – И верные корабли уже готовятся из Риги забрать прежнего императора.

А вот это уже серьезно. Похоже, что муж Лопухиной, подвизавшись в моей Антарктической экспедиции, взятие Динамюнде готовит. Разумовский шепнул на днях, что туда перевели Брауншвейгское семейство и трехлетнего императора.

И тут меня как током прожгло. Матушка знает! Проверяет меня, приставив ту же Настю. Нет, не в том – помогу ли я вернуть трон Иоанну Антоновичу. Для меня его воцарение смерти подобно. А в том, не затею ли я свою игру. Или не станет ли кто играть мной, мне не то сообщаючи.

Приподнимаю лицо Насти.

– Так, солнышко, – приободряю ее, поглаживая ладонью отливающую золотом кофейную шевелюру, – успокойся, все мне расскажи и ничего не бойся.

Смахиваю катящуюся по красной Настиной щеке слезу. Целую в набухшие соленые губы.

– Тихо-тихо.

– Я боюсь, – шепчет она мне и судорожно всхлипывает.

– Не бойся, – шепчу в ответ, – сейчас поедем к Матушке-императрице и расскажем ей все в подробностях.

Вижу в глазах Насти испуг и беспомощность малолетнего ребенка. Всхлип, и она снова прижимается ко мне.

Уже утро, и никто меня пока не арестовал. Значит, есть еще время. Даже чай, думаю, успеем попить. И письмо матери и отчиму Насти отправить. Мол, ждем их у Елисаветы Петровны срочно. Без подробностей. Цильха пошлю. Он парень расторопный.

Что ж, началось в колхозе утро.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ЦАРСКОЕ СЕЛО. РЕГУЛЯРНЫЙ ПАРК. 14 июля 1743 года

– Яков Петрович, – с легким укором произнесла императрица, – ругается на вас Сенат.

– За что же, ваше императорское величество? – изобразив удивление, ответил обер-прокурор Священного Синода Яков Петрович Шаховской.

– Говорят, в волости царевича грузинского полное разорение учинили, – сказав это, Елисавета Петровна под одним из посаженных отцом дубов остановилась.

– Ну что вы, Матушка, у него там язычники изволят шалить, – начал оправдываться князь, – они епископа Димитрия чуть не побили.

– И за что? – уточнила императрица. – Сказывай, с чего там мордва бузит.

– В апреле еще поехал епископ Нижегородский Димитрий по епархии, – начал рассказ Шаховской, – в Терюшевской волости увидел кладбища языческие и пожег, а тамошние крестьяне его обоз с дубьем обступили.

– Знаю о том, и что добрые христиане Димитрия в обиду не дали, но почто теперь-то мордва от пашен своих в леса с семьями бежит?

– Так крестится не хотят, ваше императорское величество, и в рекруты, – пояснил обер-прокурор, – да и не мордва там живет вовсе.

– А кто? Татары? Или князь Дадиани горцев завез? – удивилась императрица.

– Да русские они! Говорят ярославским говором, – грустно сказал Шаховской, – бежали в те края еще от Ивана Калиты. Пока прошлые царствования сносить капища и мечети да крестить повально не начали, сидели спокойно. А теперь супротив власти пошли.

– Против церкви или власти?

– И против Христа, и против вас пошли, ироды! – отчеканил князь. – Новокрещен Несмеянка Кривой на общей их сходке крест с себя снял, волость от законов и податей Короне Российских свободной объявил, говаривали они, что справедливой власти в Империи нет, а праведного и правильного царя Ивана по младенству злые немцы Петровы и попы изгубили.

Лицо императрица через пудру налилось красным.

– Крамолу извести! – почти прошипела она сухо. – Зачинщиков сжечь! Надо – войска направлю смутьянов крестить.

– Сделаем, ваше величество, – выразил с поклоном полную готовность Шаховской.

Подбежавший лакей застыл в метрах пяти в полупоклоне, тяжело дыша.

Запыхался.

– Говори, – приказала императрица.

– Там. Ваше. Императорское величество… Цесаревич Петр Федорович пришли с графиней Ягужинской, – не отдышавшись, выпалил слуга, – срочной конфиденции просят.

– Зови! – отрубила императрица. – А ты, Яков Петрович, иди. С убытками царевичу Бакару Дадиани казна разберется.

Шаховской поклонился и ходко направился за убежавшим лакеем. Почто наследник пришел? Лишние знания – большие печали. Обер-прокурору Священного Синода уже хватило гнева государыни на сегодня.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ДОМ ПОСЛАНИКА БЕСТУЖЕВА. 14 июля 1743 года

– Семен! Семен!

– Да, барин.

– Анна Гавриловна изволит почивать? – граф Бестужев по давней холостяцкой привычке предпочитал не беспокоить ночами свою уже немолодую жену.

– Сейчас у Анисьи спрошу, барин, – слуга быстро исчез за дверью.

– Да поспешай!

Постарел Семка, а ведь сызмальства при нем. Даже по заграницам сопровождал, даже по-шведски и по-немецки говорит сносно. Впрочем, и сам Михаил Петрович заметно сдал. Какой из тебя волокита в пятьдесят четыре года?

Оттого и женился. Как брат ни протестовал. Только батюшка Петр Михайлович брак одобрил и не дал своим сыновьям разругаться. Дай ему Бог здоровья!

Пока Михаил Петрович по заграницам родину представлял, младший брат успел и в опалу впасть, и сделаться вице-канцлером… Почитай за второго человека идет теперь в русском государстве. Ой, больно будет падать братишке, ой больно. Как Алексей их всех в графы поднял, так, случись что, и на дыбу за собой потянет. Одна надежда теперь на падчерицу. Девица вроде не глупая, но с таким перспективным любовником и голову вскружить может. Или потерять. Укатила к нему вчера. Дала и родителям намиловаться…

– Михаил Петрович, – прервал рассуждения барина Семен, – боярыня час как встали, одеваться изволят.

– Скажи, что я ее жду, вскорости, – сказал граф, – и пусть нам здесь кофе накроют.

Семен кивнул и снова скрылся за дверью.

Уже через пару минут, шурша юбками, пришла жена.

– Здравствуйте, сударь, – улыбнувшись мужу, чуть наклонила голову Анна Бестужева, – как ваше здоровье? Как изволили почивать?

– Здравствуй, лапушка, – Михаил невольно улыбнулся, – вашими молитвами превосходно.

Сколько же он эту женщину ждал!

– Я тоже здорова, – ответила улыбкой Анна и перешла на французский, – mon cher, ты здорово меня вчера помял… хочешь продолжить?

Граф был доволен, не зря он практиковался в европейских салонах. В дипломатическом поприще то дело нужное и достойное. Но и прежний муж Анны, генерал-прокурор Ягужинский, светлая ему память, тоже не был невеждой в сим. Говорят, что весьма и весьма преуспевал. Падок был…

– Конечно, моя радость, но попозже, – с видимой грустью произнес граф.

– А что так? У тебя дела? – с легкой «обидой» ответила жена.

– Нет, лапушка, просто принесли срочную записку от твоей дочери, – сказал Бестужев, протягивая скрепленное сургучной печатью послание, – я не стал читать, но курьер от нее ждет ответа.

– Что бы это могло быть? – озадачилась Бестужева.

Подойдя к письменному столу мужа, она взяла канцелярский нож, вскрыла сургуч и начала читать. Лицо ее только сильнее озаботилась.

– Что пишет Анастасия? – все так же по-французски осведомился граф.

– Просит срочно приехать в Царское, – ответила Анна, – ничего не понимаю, читай.

Вскрытое письмо вернулось Бестужеву. Он пробежал глазами по коротким строчкам, так же писанным французским:

«Маменька, прошу Вас срочно с мужем прибыть в Царское Село к императрице. Мы уже выезжаем».

И ниже приписка другим почерком:

«Анна Гавриловна, ждем Вас с Михаилом Петровичем у Матушки-императрицы. Будьте смелы и можете рассчитывать на мою поддержку. Выезжайте, как прочитаете, тотчас!»

Руку цесаревича Бестужев-Рюмин признал.

Он поднял глаза на жену. Та приподняла плечи в удивлении.

– Лапушка моя, Анна Гавриловна, – начал издалека граф, – что третьего дня сказал врач?

Хоть вопрос бы не прямым, но жена знала, о чем муж спросить хочет.

– Праздная она, но здорова, кровь правильно отходит. Нет там ничего у них.

Муж с недоверием посмотрел на жену. Но зачем старому семейному врачу врать?

– Тогда что происходит? – спросил супруг спокойно.

– Милый, не могу знать, – с легким волнением и по-русски выпалила Анна, но опомнившись, перешла на французский: – Может, влюбился…

Бестужев обхватил рукой лоб. И тут же ее опустил. Чему быть – того не миновать.

– Семьооон!

– Да, барин, – в этот раз без задержки отозвался камердинер, – кофе готов!

– Вели срочно карету заложить! – сказал граф Бестужев-Рюмин четко.

– Квадригу?

– Шестерку! – отрубил граф. – Лучшую!

– Сделаем, – сказал, пятясь от барского гнева, слуга и поспешил выполнять.

Он повернулся к взволнованной жене.

– Не беспокойся, лапонька, но иди быстро собираться, – постарался успокоить он ее, – что бы там молодые не решили, на нас вины нет. И сути дела мы не узнаем, пока не приедем.

Анна кивнула и быстро пошла переодеваться.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ЦАРСКОЕ СЕЛО. РЕГУЛЯРНЫЙ ПАРК. 14 июля 1743 года

Мы с Настей шли под ручку по парку. Настя плакала и едва не падала.

– Петенька, что теперь будет?

– Что будет, то будет, я тебя не оставлю.

– А матушку? – в какой уже раз за время пути из Петербурга спросила фаворитка.

– Что смогу – сделаю, если вины на ней большой нет, – говорю твердо и ободряю, положив свою правую ладонь на ее держащую мой локоток руку.

Мимо торопится пройти обер-прокурор Шаховской. Остановился. Приветствует. Кланяется. Лицо озабоченное. Киваю ему в ответ.

Матушка ждет под дубом, переминаясь с ноги на ногу.

Подходим.

Нас окидывает взглядом.

Настя, сделав реверанс, прижимается ко мне.

– Что, голубки? Спешили? – строго и с какой-то обидой говорит императрица.

Вот так! Ни «здрасте» тебе, ни «со свиданием».

Матушка на взводе. Шаховской, крыса синодская, чем-то ее прогневал?

Не вовремя мы. Но говорить надо.

– Ваше императорское величество… – начинаю я официально.

Лицо императрицы разглаживается. Брови идут вверх.

– Чего это ты, Петенька, так официально? – с опасением, но и с какой-то заботой говорит тетка. – Уж не руки ли Анастасии просить хочешь?

Рот чуть скривился, а глаза смеются.

– Нет, что вы, Матушка, – опешив, выпаливаю я.

Чувствую, что Ягужинская чуть отстраняется и снова приседает.

– И правильно! За такого причудника, как ты, я Настю не отдам, – говорит, чуть не смеясь, Елисавета Петровна. – Говори, зачем поспешали!

Что же Шаховской такого наговорил, что тетку так не отпускает? Как бы снова не осерчала, как от Насти все узнает, да в подробностях!

– Елисавета Петровна, – вдруг начинает Настя дрожащим голосом, – я Пете утром сказала, и мы хотели бы вам…

Она запинается. Смотрит на меня. Я киваю.

Матушка напрягается.

– Говори.

– О заговоре сообщить, – выдыхает Настя, – но Петя о нем с моих слов только пару часов как знает.

Лицо императрицы наливается краской.

– Так, Петр Федорович, иди-ка ты погуляй, – говорит Матушка размеренно и спокойно. – Цветочки понюхай. Я кликну, коль понадобишься.

– Но, Матушка, – пытаюсь возразить, глядя на Настю.

Она смотрит на меня умоляюще, но кивает.

– Иди, иди, – говорит императрица, – а мы пока с Настенькой поговорим и вместе до Зверинца прогуляемся.

Елисавета Петровна подманивает шатающуюся Ягужинскую ручкой. Берет под локоток и кивает мне в сторону дворца.

Я стою, не понимая, как поступить.

– Иди уже, Петруша, не трону я твою фаворитку, не трону, – деловито, но по-свойски говорит тетка.

Я киваю.

С трудом мне удается повернуться и обратно пошагать.

Если тетка возгневается, то я и сам могу получить. Но то не страшно. Снова посижу во дворце да опыты поделаю. А вот Настя и мать ее могут и головы лишиться. Сие запросто. А я обещал защитить. Но чем больше-то им теперь поможешь?

Да, трудно носить корону, но как же трудно следующим в очереди за ней стоять! Тетка сие знает. Был бы я у нее не единственный наследник – жил бы сейчас в Швеции сыто и спокойно. А тут, без дураков, много есть желающих мою шею на гвардейском шарфике поднять.

Власть. Будь она проклята!

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ЦАРСКОЕ СЕЛО. КАМЕРНАЯ СТОЛОВАЯ. 14 июля 1743 года

Тетка с Настей гуляли часа полтора. Фаворитка моя (или уже опальная знакомица?) пришла усталая и зареванная, но спокойная. Императрица запретила пока нам говорить.

Молча начали обед с тетушкой, а тут Бестужевы приехали. Велено им было ждать. Настю из фрейлинской не выпустили. Видно было, как напряжена императрица. После первой перемены блюд она встала, велела мне продолжить обед, а гостей в Малую гостиную проводить, да прислать писаря, да двух слабо понимающих по-русски арапов с ятаганами. Мимо меня пронесли скипетр и малую корону. Видно, Матушка намерена суд да расправу чинить.

Во дворце все замерло. Но ора или плача я не слышал. Дверь закрылась, и минуты через три вышел ошалелый Бестужев с рындой. Я видел в открытую дверь, как он, разминая пальцы, стоял у окна в коридоре, и черный служка был на карауле рядом с ним. Видно, что ошеломлен Михаил Петрович. Не с таким опасением он сюда ехал. А, глядишь ты…

Меня Бестужев не заметил. Чуть позже вывели его супругу. Он было дернулся. Но рында его остановил, и их развели в разные комнаты.

Интересно наблюдать за всем этим почти с самой верхушки власти. Совершенно другой объем и ракурс. Это вам не по-гардемарински меж двух столиц на пешкарусе колесить.

От Матушки вышел Ушаков с писарем. Я и не заметил, как он входил или даже приехал. Впрочем, во Дворце дверей много…

Кивнул мне учтиво и ушел в сторону, куда увели Бестужева. Настало видно время и отчиму Насти заговорить с Тайной канцелярией.

Матушка вышла уставшая, но спокойная. Интересно, зачем она в коридор дверь открытой оставляла? Проверить меня или научить?

Вошла в столовую прямо в короне. Скипетр служке на подушечку отдала. Руки под кувшином омыла, рушником их и лоб отерла. Мои рекомендации соблюдает. Простая она все же баба. Хоть и царственная.

Села на свое место. Подали кулебяку. С чем – я не понял. Неважно. Все равно не лезла в горло.

– Что, Петруша, постишься? – сказала едко, словно кость бросила.

– Наелся я, Матушка, пока вас не было, – отвечаю уклончиво.

– Ну раз поел, то слушай, что буду говорить.

Она прожевала кусок, запила вином. Барыня!

– Что Настю привел – молодец, – начала тетка, – я тебя боле не подозреваю.

– Меня? – я и не понял, как вырвалось.

– Тебя, соколик, тебя! – настойчиво сказала тетка. – Сама цесаревной была и знаю, что даже без желания будешь высшей власти искать.

Я замотал головой, показывая, что не про меня это. Я ж не такой, правда?

– Мотай, мотай, – усмехнулась тетка, – на парик, пока усы не выросли.

Она снова приложилась к вину. Я тоже хлебнул. А то что-то в горле пересохло.

– Настю я сама к тебе приставила, да и за ней, кроме того, что раньше не сказала, другой вины нет, – продолжила императрица, – молода она, а мать ее дура, в дружбу верит, да за мужа решила стоять.

Похоже Настя верная бы жена была – в свою матушку. Пусть и дура.

– Мишку Бестужева сейчас допросят, да и брата я его вызвала, – с какой-то тяжестью сказала Елисавета, – нужны они мне пока, не хочу их сейчас терять.

Вошел камер-лакей.

– Государыня, там вице-канцлер Бестужев прибыли.

– Пусть ждет, – ответила императрица.

Лакей вышел.

Может не время, но развязать узел надо. Решаюсь.

– Матушка, Брауншвейгские – угроза твоему царствованию, пора бы вопрос решать.

– И что ты предлагаешь? – упершись в меня взглядом, спросила тетка.

– Ты – царица. Я бы не хотел брать грех на душу, – начал я.

– Мне предлагаешь детей умерщвлять? – почти зашипела тетка в плохо скрытой ярости.

– Нет, Матушка, – твердо говорю, не отводя глаз, – предлагаю по-умному, может, тебе муж твой сказывал?

Тетка опешила. Но ненадолго.

– К себе, что ли, принять? – недовольно спросила императрица.

– Держи друзей близко, а врагов еще ближе, – выдерживая ее взгляд, говорю я, – а Иоанна достаточно прилюдно похоронить, тогда можно, как сироту, куда и определять…

– Я подумаю, – отрубила тетка, – а ты подумай, племянничек, под кого будут крутить тогда все заговоры!

– Под меня? – я искренне удивляюсь этой мысли.

– Ну, не под твою Катю же!

При чем тут Катя? Чья же она дочь? Петра? Не дедова, кузена. А что, по возрасту подходит. Впрочем…

Но я бы родню-то узнал! Хотя…

– Слово и дело государево! – кричит кто-то из-за двери.

– Во, твой, как ты говоришь, «коллега» архиятор прибыл! – усмехнулась Елисавета Петровна.

Я тоже узнал голос Лестока. Похоже я опередил его буквально на полдня.

– Это ты, Иван Иванович? – кричит императрица.

– Я, государыня! – отвечают из-за двери.

– Входи, – командует она, – а Бестужев пускай ждет!

Меня тетушка оставила. Похоже снова придется мне дворцовую науку на букли парика наматывать. Пригодится. Мне, конечно, сто лет. Но это другой век. И мне в нем еще долго, надеюсь, жить.