«Женщины-ветераны! Мы совсем забыли, что cреди нас были и женщины!»

^{Медсестра на борту военно-транспортного самолета «Lockheed C-141 Starlifter», возвращающегося из Вьетнама. George K. Kelling Collection, The Vietnam Center and Archive.}

Весной 1954 года единственной женщиной, оставшейся в осажденном Дьенбьенфу, оказалась медсестра Женевьева де Галар. Если, конечно, не брать в расчет проституток, которых завезли с целью обслуживать французский гарнизон. В колониальном Индокитае издавна существовали передвижные бордели, именуемые Bordel Militaire de Campagne, сокращенно BMC[81]. Их считали необходимыми для поддержания дисциплины среди солдат. В экстренных случаях женщины из передвижных борделей помогали заботиться о раненых — во всяком случае, такие сведения попадаются в литературе. В общем, совсем как «женщины в обозе» XVII века. Хотя неясно, оставалось ли все по-прежнему во второй половине XX века, спустя сто лет после Флоренс Найтингейл. По крайней мере, Женевьева де Галар по этому поводу не высказывается.

Город Дьенбьенфу находится на северо-западе Вьетнама, почти на границе с Лаосом. Бóльшая часть полуострова Индокитай — Вьетнам, Лаос и Камбоджа — в конце XIX и первой половине XX века принадлежала Франции. Но после потрясений Второй мировой войны Вьетминь, Лига борьбы за независимость Вьетнама, в состав которой входили националисты и коммунисты, бросила французам вызов. Начиная с 1946 года эти две противоборствующие стороны находились в состоянии войны. Решающей битве суждено было состояться при Дьенбьенфу.

Женевьеву де Галар забросили сюда, в строящийся французский гарнизон, с парашютом в ноябре 1953 года. Французы методично сносили деревни и возводили бункеры, а также выстроили семь опорных пунктов для размещения пехоты и артиллерии. Говорят, свои названия форты получили по именам любовниц бригадного генерала Кристиана Мари Фердинанда де ла Круа-де-Кастри. На севере находилась Габриэль, на юге — Изабель. Такие «причуды» с головой выдают стереотипный военный культ маскулинности.

Идея занять плацдарм в Дьенбьенфу заключалась в том, чтобы предотвратить продвижение Вьетминя[82] на север страны. А кроме того, вынудить вьетнамских солдат к нападению. Французы в своем тщеславии надеялись, что им легче будет одолеть партизанские войска в месте, где можно вести боевые действия традиционными методами.

Первой с началом сражений 13 марта 1954 года пала Беатрис — форпост французских укреплений, за ней последовала Габриэль. Не сумев сломить вьетминьский орудийный натиск, командир артиллерии покончил с собой в бункере. Согласно воинским понятиям о чести, единственный способ для бойца искупить позорное поражение — самоубийство. В ходе мировой истории жизни многих офице-ров оборвались подобным образом.

В первые недели осады де Галар и ее коллеги каждую ночь летали в Дьенбьенфу на самолете «Дакота», чтобы эвакуировать раненых. Женевьева вспоминала, что очутилась в настоящем аду: «Солдаты лежали в темноте в ожидании эвакуации: эти изможденные небритые лица, запавшие глаза, которые неотрывно следят за тобой».

Очень скоро бои стали настолько ожесточенными, что перелеты пришлось прекратить. С нарочитым оптимизмом Женевьева пишет домой матери: «Ребята предложили мне остаться до конца боевых действий». На деле это означало, что ей оттуда не выбраться. Самонадеянно пытаясь противостоять вьетнамцам, французы направили в долину 681 десантника-добровольца. Де Галар вспоминала, как один из мужчин после приземления воскликнул: «Ого, да тут женщина! Значит, не такое уж это и пекло».

Но он ошибался. Бойцы Вьетминя, среди которых были и женщины и мужчины, своим боевым духом значительно превосходившие французов, сумели проложить тоннели по оккупированной территории. Один форт сдавался за другим, в госпиталь потоком хлынули раненые.

Когда 7 мая было объявлено перемирие, де Галар раздала пациентам остатки сигарет. База перешла под контроль Вьетминя. На долю де Галар и одного из медбратьев выпало заботиться о тяжелораненых — тех, кто не в состоянии был покинуть Дьенбьенфу. При этом противник забрал себе все медикаменты и перевязочный материал, в распоряжении Женевьевы остался лишь небольшой запас — все, что удалось припрятать от вьетнамцев. Наступили тяжелые времена.

К этому моменту французская медсестра успела прославиться, о ней писали в газетах. Журналисты нарекли ее «ангелом Дьенбьенфу», используя терминологию, которая возвеличивала женственность медсестры, принижая профессионализм. В работе де Галар не было ничего ангельского. Среди множества прочих дел в ее обязанности входило дважды в день перевязывать солдат с проникающими ранениями живота. А это означало возню с бинтами, пропитанными кровью и испражнениями. Сама Женевьева утверждала, что прозвище придумали американские журналисты — солдаты никогда не называли ее ангелом. Они обращались к ней по имени или же говорили «мадемуазель».

Во время осады самым тяжелым испытанием для Женевьевы, совсем как для Флоры Сандс во время ее службы в сербской армии, стало отсутствие личного пространства. Де Галар испытала невероятное облегчение, когда ей выделили собственную крошечную каморку — до этого ей приходилось спать на полу среди раненых. Посещения уборной становились непростым испытанием. Мужчины мочились в бутыли, от которых затем избавлялись. А де Галар вынуждена была выбираться из укрытия, чтобы попасть в нужник, обложенный мешками с песком. «Я очень боялась получить ранение, совсем не хотелось, чтобы меня ранили в таком вот положении», — рассказывала она. Де Галар — одна из немногих, кто коснулся этой темы в своих воспоминаниях. На фронте отправление естественных потребностей становилось для женщин делом весьма проблематичным. При обустройстве бараков и палаточных городков никому в голову не приходило, что среди личного состава могут оказаться не только мужчины.

В конце концов под давлением со стороны мирового сообщества вьетнамцы решили выслать де Галар из Дьенбьенфу. Ее эвакуировали 24 мая, сначала в Ханой, а затем в Европу. На обложке журнала «Пари-матч» де Галар предстала в форме десантника, позируя посреди летного поля на французском аэродроме. В отдалении стоят восхищенные военные. Сама она испытывала двойственные чувства из-за эвакуации: радость возвращения домой смешивалась с мыслями о брошенных в беде соотечественниках. В июле 1954 года ее пригласили в США, где конгрессмен Фрэнсис П. Болтон в традициях величавой риторики холодной войны провозгласила ее «символом женского героизма в свободном мире». Эйзенхауэр удостоил медсестру Президентской медали Свободы. Но Женевьева де Галар — как и другие военные сестры милосердия, которым оказывались почести, — совсем не думала, что соответствует образу сверхчеловека. Напротив, она боялась, что ее окружение разочаруется, поняв, что она такая же, как все.

Сражение при Дьенбьенфу ознаменовало окончание французского колониального господства в Юго-Восточной Азии. Впоследствии вьетнамская армия освобождения воспринимала его как репетицию перед грядущей войной с американцами. Те же, напротив, не вынесли никакого урока из поражения, постигшего европейцев.

Незадолго до женевских переговоров по Индокитаю в 1954 году президент Эйзенхауэр на одной из пресс-конференций ввел в обиход так называемую теорию домино. Если хоть одна страна в регионе попадет под влияние коммунистов, та же участь неизбежно постигнет и другие страны. В таком случае велик риск, что бóльшая часть свободного мира в Азии будет окончательно потеряна для США и западных сил.

Любопытно следить за политическими дебатами конца 1950-х, когда страх перед коммунистами достиг небывалых размеров. Эти дебаты наглядно демонстрируют, как трудно преодолеть господствующие настроения и сломать парадигму, долгое время парализующую здравый смысл и воображение, и как нелегко разглядеть новые пути. Соединенные Штаты Америки вновь выбрали путь войны. Вьетнамский ад растянулся для них на двадцать лет.

Среди более чем семи тысяч американок, участвовавших в той войне, оказалась и Линда ван Девантер. Она служила в 71-м эвакуационном госпитале в Плейку на границе с Камбоджей — опасном месте, которое обрело печальную славу. «Хотелось бы мне, чтоб Ричард Никсон провел тут хоть недельку», — обмолвился один из хирургов в обычный день жизни госпиталя, когда вертолет за вертолетом неустанно доставляли тяжело раненых солдат.

Ван Девантер многим спасла жизни, но вряд ли кому-то пришло бы в голову назвать ее «ангелом Плейку». В шестидесятые и семидесятые появляются технические средства и психологические предпосылки, позволяющие изображать войну в значительно более реалистичном ключе. Реализм добрался и до операционных, где на носилках и каталках распростертыми лежат изувеченные тела. Образ сестры милосердия в белом одеянии и накрахмаленной шапочке больше не соответствовал действительности, ведь теперь ни для кого не секрет, что медперсонал полевого госпиталя мечется между ранеными, поскальзываясь на залитом кровью полу, а воздух пропитан запахом жженой человеческой кожи. И что пациенты молят врачей о добавочной дозе морфина, который позволит им уснуть раз и навсегда, прервав страдания.

Большинство женщин-медсестер несут воинскую службу, работая в полевых и эвакуационных госпиталях, оперблоках, а также в хирургических полевых подвижных госпиталях (MASH). Существуют также реабилитационные центры и госпитали для военнопленных. Нередко персонал набирают прямиком из сестринских училищ в США. Привлеченные таким образом сотрудницы соглашаются отслужить два или три года в армии, из которых один год они, возможно, проведут во Вьетнаме. Говорят, что туда отправляют только добровольцев, но это далеко не так. Многие женщины попадают на войну, вовсе того не желая. Они чувствуют, что их принудили к этому. Вербуя девушек на военную службу, армейское руководство прежде всего рассчитывает отправить их во Вьетнам. Есть и те, кто сам активно записывается на службу, — томящаяся от скуки молодежь мечтает увидеть и испытать что-то новое, покинув родные края. Некоторые, разумеется, разделяют провластную точку зрения, веря, что над миром нависла коммунистическая угроза.

И при вербовке, и во время обучения — шесть недель в Форт Сэм-Хьюстон[83] в Техасе — раз за разом заверяют, что медперсоналу во Вьетнаме не грозит очутиться под прямым огнем. Тем не менее, как позднее напишет Линда ван Девантер в книге «Home Before Morning»[84], их учат стрелять из автоматической винтовки М-16. И еще рассказывают, как не попасть в западню и не наткнуться на мину-ловушку. Хотя убеждают при этом, что никто в них стрелять не будет, так что даже эту поверхностную боевую подготовку медсестры не воспринимают всерьез.

А потом их переправляют во Вьетнам.

Об этом перелете, и прежде всего самом прибытии, сохранилось немало воспоминаний очевидцев, пропитанных страхом, если не паникой. Словно женщины, а вероятно и мужчины тоже, только тогда осознавали, во что их угораздило ввязаться. Легко забывается тот факт, что большинство мужчин также записались на эту войну добровольно. Чаще всего на две сотни мужчин, направляющихся самолетом во Вьетнам, приходится одна или две женщины. Посадка в Сайгоне оказывается весьма драматичной — резкое и быстрое снижение в надежде не нарваться на вражеский огонь. Поднаторевшие пилоты подшучивают в динамики над своими пассажирами, обещая оказаться на месте раньше, чем те успеют выговорить «Вьетнам — отстой».

На земле их тут же обволакивает липкая жара. Выбравшись из самолета, медсестры попадают в мир войны, одетые строго по форме: короткая юбка, курточка, нейлоновые чулки и туфли на высоком каблуке. Под формой, скорее всего, корсет. И снова перед нами картина полного абсурда, творившегося во Вьетнаме: ты вступаешь в войну на сорокапятиградусной жаре, нарядившись в нейлоновые чулки и туфли на каблуке.

«А что, если я здесь умру», — понимание приходит к Линде ван Девантер одновременно с выступившим на теле потом. Вскоре она столкнется с женщиной-майором, и та посмеется ее наивности. При этом будет вне себя от гнева. Того, кто вбил в головы молодым женщинам, что война не опасна, следовало бы выпороть, заявит майор. «Может, гибнет тут не так много медсестер, но покалеченных войной столько, что это должно бы отпугнуть от поездки сюда даже тех, у кого в голове две извилины».

На стороне Северного Вьетнама сражаются куда более опытные женщины. Их страна десятилетиями ведет войну, сначала против французов, потом против американцев. Для многих из них борьба становится единственным выходом. Свое участие в ней они считают патриотическим долгом, а не захватывающим приключением. Война в их представлении оказывается единственным способом добиться счастья — мирной свободной жизни в кругу родных и близких. Многие из них — убежденные коммунистки.

О вьетнамских женщинах написано ничтожно мало книг на английском — из пятидесяти тысяч опубликованных изданий о Вьетнамской войне о них повествуют лишь единицы. Считается, что со стороны Северного Вьетнама в боевых действиях принимало участие более ста тысяч женщин и девушек, но точные данные отсутствуют. Еще около восьмисот тысяч выполняли другие функции, в том числе занимались снабжением. Они перевозили вооружение и многое другое по тропам и дорогам вдоль стратегически значимой «тропы Хо Ши Мина» (называемой по-вьетнамски Чыонгшон, Truong Son). Мотыгами и лопатами прокладывали пути снабжения от находившихся на севере баз до обосновавшихся на юге партизанских отрядов. Эта жизненно важная для северовьетнамцев сеть троп и дорог проходила по территории Лаоса и Камбоджи и таким образом огибала демилитаризованную зону между Северным и Южным Вьетнамом.

Женщин, участвующих в войне, вербуют в основном через молодежные коммунистические организации. На долю молодежи чаще всего выпадают трудные и опасные задания. Девушки, например, роют тоннели (совсем как в 1950-е в Дьенбьенфу), дробят и перетаскивают камни, засыпают оставшиеся после бомбардировок воронки, осуществляют взрывные работы и пилят бревна. По ночам, стоя с факелами или простыми белыми зонтиками в руках, они указывают путь грузовикам, идущим по свежерасчищенным территориям. Большинство из них обучено обращаться с оружием — и с АК-47, и с небольшими зенитными пушками малого калибра, которые сыграли важную роль в борьбе с американскими самолетами. Временами женщинам приходится питаться одной травой, и, судя по всему, у многих от голода и стресса прекращается менструация.

Северовьетнамское военное руководство мало чем отличалось от любого другого военного командования во времена любых вооруженных конфликтов: в его планы отнюдь не входило использовать женщин как ресурс в войне против американцев. Но так уж вышло, просто потому что без них не обойтись. Не говоря уже о том, что они необходимы в качестве медперсонала передвижных военных госпиталей, где трудятся в значительно худших условиях, нежели медсестры в расположении противника. Зачастую им приходится самостоятельно строить себе жилье из бамбука и древесины, которые они заготавливают, прибыв на место. Женщины обеспечивают питание себе и своим пациентам, а случается, становятся для них донорами крови.

Американским медсестрам везет больше. Они прибывают в заранее построенные комплексы с операционными и палатами, пусть даже порой весьма примитивно обустроенными. Главным испытанием для американок становятся ранения, с которыми они сталкиваются в госпиталях. Многие женщины будут вспоминать впоследствии, насколько тяжело было видеть искалеченных солдат, которых им предстояло выхаживать. Ампутации здесь — обычное дело, иногда сразу нескольких конечностей. Напалм — гелеобразное легковоспламеняющееся вещество, ставшее символом жестокости американцев в войне во Вьетнаме — прожигает мясо до костей. Но и других ожоговых травм не счесть, как и обширных ранений в живот, при которых хирургам приходится сантиметр за сантиметром обследовать кишечник пациента, чтобы найти и извлечь осколки.

Медперсонал берет на себя заботу не только о собственных солдатах, но и о гражданском населении Южного Вьетнама. Ведь правительство южан — союзник США в войне против северян. Американцы сталкиваются с болезнями, с которыми большинство врачей и сестер прежде не встречалось: тифом, бешенством и бубонной чумой.

К концу войны все заметнее число наркозависимых среди американских военнослужащих, прежде всего героинистов. «Никто меня не предупреждал, что придется заботиться о таком количестве обдолбанных идиотов. Я хочу сказать, это же война в конце концов», — с негодованием выскажется одна из медсестер.

В госпитале Плейку Линда ван Девантер быстро знакомится с принципом триажа («медицинской сортировки») — воплощением военного реализма. Триаж предполагает распределение раненых на три группы непосредственно в момент поступления: на тех, кого сразу отправляют на операционный стол, на тех, кто может немного подождать, и на the expectants (ожидающих). В последнюю группу входят раненые, у которых нет шансов выжить, а потому тратить на них ресурсы нецелесообразно. Их накачивают морфином и кладут в сторонку умирать.

Как и некоторые другие воспоминания очевидцев, мемуары ван Девантер показывают всю аморальность той войны. Или же, скорее, обличают непристойность всех творящихся войн. Войн как непотребного человеческого деяния. В мироощущении медсестер то, частью чего они стали, может восприниматься как заговор, как злой беспросветный замкнутый круг произвола власти, и ни повлиять на него, ни выбраться из него они не в силах. Они ухаживают за солдатами, моют их и утешают лишь затем, чтобы тех вновь послали на поле боя. И чтобы они вернулись оттуда, возможно, еще более искалеченными. Или же мертвыми, в гробах с пометкой viewable[85] или non-viewable[86], в которых их погрузят в последнюю поездку домой, в Америку. На медсестер возлагается непосильная задача, и это в конечном итоге приводит к тому, что персонал госпиталей начинает воспринимать войну как борьбу, в которой с одной стороны оказываются они сами и их пациенты, а с другой — армия США.

Их неотвязно преследует вопрос «зачем?». Долг медсестры — ухаживать, спасать жизни. Но этот долг приходится исполнять в мире сумбура и жестокости, в разрушительной машинерии, которая на каждом отрезке противостоит их миссии и с которой они никак не могут совладать. Чтобы не сломаться, приходится четко разграничивать долг оказания помощи и веру в справедливость этой войны.

Медсестрам по несколько суток приходится работать без передышки. Они засыпают, упав головой на больничный топчан, ложатся ненадолго вздремнуть на полу в каком-нибудь укромном уголке: в кастелянской или коридоре. Перекусывают на скорую руку во время операций. Им не забыть голоса мальчишек, зовущих маму, — мальчишек, среди которых есть те, кто лишился обеих рук или ног, глаз, лиц, детородных органов. Медсестры называют их kids, «ребятки», потому что большинству едва ли исполнилось девятнадцать-двадцать лет.

После выхода книги в 1983 году на Линду ван Девантер обрушился шквал критики. И причиной тому стало не изображение работы в смотровых и операционных, честное и никак не приукрашенное. Не кровь, ампутации, проникающие ранения живота, как можно было бы предположить, нет. Критике подверглись прежде всего описания частной жизни медперсонала, поразительной ограниченности их досуга. Линда ван Девантер не скрывала: как и многие другие медсестры в Плейку, она много пила, курила и спала с врачами и военными, которые тоже напропалую пили и курили.

«Мы научились жить одним днем, потому что завтра могло и не наступить, — пишет она. — Разгулу мы предавались с тем же усердием, что и работе, и валились с ног или от полного изнеможения, или сильно перебрав с алкоголем. Мы были шумные, хвастливые, неуправляемые и отчаянно хватались за все, что помогло бы хоть на время забыть лица и стоны умирающих мальчишек».

Спиртное покупалось в лавке при военной базе, поставка травки шла по непостоянным, но многочисленным каналам. Вечеринки устраивали в личных комнатушках (где во время артобстрелов медсестры спали под кроватями, потому что им не всегда хватало сил добраться до бомбоубежища) или в актовом зале, носившем название Бастилия. Держались за жизнь, цеплялись за нее день за днем, отсчитывая при этом время до наступления предполагаемой даты возвращения с заокеанского театра военных действий (Date of Expected Return from Overseas, DEROS).

Несложно догадаться, что книга ван Девантер подняла волну критики. Многие медсестры-ветераны выражали протест, опасаясь, что родственники решат, будто за их сыновьями ухаживали обкурившиеся алкоголички. По их словам, бóльшая часть того, что Линда описала в своей книге, вообще не соответствовало действительности. Например, вымотанная медсестра, не успевшая даже снять заляпанной кровью одежды, не могла отправиться в постель с таким же смертельно уставшим и перепачканным кровью хирургом. Жестче всех критиковала Линду Патрисия Л. Уолш, гражданская медсестра из небольшого госпиталя в Дананге. Она тоже написала книгу о своем опыте войны. Забавная деталь: непродолжительное время Голливуд строил планы по экранизации обеих книг, и Уолш, и ван Девантер. У каждой из медсестер имелся круг сторонников: вокруг Уолш собралась группа, именовавшаяся «Медсестры против искаженной подачи фактов» (Nurses Against Misrepresentation, NAM).

Одно историческое бытописание схлестнулось с другим. Отчего же так сложно представить себе, что врачи и медсестры временами пытались сбежать от действительности нижнего круга военного ада, в котором находились? Военные во Вьетнаме употребляли наркотики — это доказанный факт: сорок процентов рядового состава пробо-вали героин, у половины из них развилась зависимость. Конопля произрастала по всей стране. По меньшей мере четверти миллиона военных при увольнении со службы во Вьетнаме было отказано в положительной аттестации. Как говорил ветеран войны, писатель Тим О’Брайен, никогда не верьте историям о высокоморальных войнах. В правдивой истории войны не остается места нравственности.

Эти солдаты повинны во многих беззакониях и недостойном поведении: они употребляли наркотики, пренебрегали правилами безопасности, применяли насилие к другим солдатам.

По словам сотрудницы Красного Креста Черри Ранкин из Флориды, хуже всего дела обстояли в Камрани. Там все военные были накачаны спиртным или наркотиками. Включая бывших членов Красного Креста, женщин в том числе. Все мечтали убежать от реальности, все в каком-то смысле сдались. Но пристрастие мужчин к алкоголю и наркотикам проще понять и простить, чем женскую зависимость. Если мужчины кутили между боевыми вылетами, спали с проститутками, курили до беспамятства, все это можно было в какой-то мере интерпретировать как нормальную реакцию на экстремальный опыт. В случае с женщинами — врачами и медсестрами — ситуация складывалась по-иному. Как только они пускались во все тяжкие, вышестоящее командование немедленно делало им выговор, призывая вести себя как леди. Мужчины, служившие в Плейку, могли приобрести презервативы в лавке на военной базе, но стоило женщине попросить противозачаточные таблетки (а их надо было запрашивать, так просто оральные контрацептивы не раздавали), ей устраивали форменный допрос. Иногда материалы такого вот дознания включали в заключительный рапорт об армейской службе.

Эти примеры двойных стандартов со всей безжалостностью показывают, в какие узкие психологические рамки оказывался втиснут женский медперсонал во Вьетнаме. Считалось, что женщинам не нужны ни секс, ни алкоголь, чтобы выместить избыток негативной энергии и отчаяния, которые могла внести в их жизнь война. Они не станут кутить и уж точно не будут палить по диким животным или предаваться прочим мужским забавам. Ожидалось, что они будут сами врачевать душу, причем не только свою, но и души раненых бойцов. Страдания пациентов всегда важнее их собственных, это медсестры понимали на инстинктивном уровне.

Переживания медперсонала на войне всегда считались менее значимыми, чем переживания участников сражений. Их чувства отбрасывали как малоинтересный «тыловой опыт». Этим женщинам не хватало статусности. Но прозвище «тыловой крысы» (REMF — Rear Echelon Mother Fuckers), так американок называли во Вьетнаме, причиняло боль, писала медсестра Шарон Грант Уилдуин в своем дневнике. Ведь во Вьетнаме не существовало четкой границы между фронтом и тылом. Все работали с непрерывным риском для жизни. Сирены не затихали. Быстрые транспортировки раненых с поля боя в госпиталь осуществлялись вертолетами, так что казалось, битва продолжается и в операционной.

Вот как подвела итог происходившего Джуди Дженкинс в одном интервью: «Мы, женщины, были некомбатантами там, где нас могли убить с той же легкостью, что и мужчин. С той лишь разницей, что мы не могли даже отстреливаться. Нам не дали такого шанса. И что же тогда делать со страхом и злостью? Приходится копить их в себе. Впитывать как губка».

Линда ван Девантер ждала возвращения со службы, но когда этот день настал, его едва ли можно было назвать счастливым. Обремененную воспоминаниями, переполненную грузом вины, столь часто сопровождающей выживших участников войн, Линду вытолкнули обратно в «мир» — так называлась жизнь за пределами Вьетнама. Более того, ощущение вины подчас удваивалось, поскольку ветеранов считали подручными правительства в неоправданной войне, выкосившей сотни тысяч невинных жизней. На родине их многие ненавидели — как своего рода военных преступников.

Все сходились в одном: «Если женщина отправилась во Вьетнам, скорее всего, она просто спятила». Многие подозревали женщин в том, что они ехали туда за сексуальным опытом и разгульной жизнью, которые дома считались неприемлемыми. Подобно участницам Женского вспомогательного армейского корпуса, пострадавшим в 1943 году от клеветнической кампании, медсестры стали жертвами досужих домыслов. В эту же западню попадали сестры милосердия, отправлявшиеся на фронт в Первую мировую, и любая прачка в армии XVII века.

Как только Линда ван Девантер сошла с самолета на американскую землю, кто-то плюнул в ее сторону. Нетрудно понять, почему она, как и многие другие, долгое время предпочитала молчать о пережитом.

Поступая в 1970 году на службу в армию, Линда не сомневалась в справедливости этой войны. Как и многие, она твердо верила, что борьба, в которую решила вступить ее страна, ведется за демократию и свободу вьетнамского народа. Что сражения в Юго-Восточной Азии имеют моральную основу. Что сама она сможет принести пользу. В своей книге Линда описывает произошедшие с ней метаморфозы, рассказывает, как на смену восторженному идеализму пришел циничный взгляд на мир, при котором такие понятия, как храбрость и жертвенность, кажутся почти нелепыми. С холодной объективностью она созерцает саму себя и видит, как в ней зарождаются расистские наклонности. Как она начинает дегуманизировать врага и вслед за военными называть вьетнамцев гуками[87]. Как втайне желает смерти лежащему перед ней на операционном столе северовьетнамскому офицеру.

Но впоследствии она понимает, что в этой войне нет победителей, только проигравшие, и что вся эта война — сплошное безумие, которое нужно просто перетерпеть.

После окончания службы Линда ван Девантер столкнулась с проблемами, которые мы сегодня воспринимаем как последствия ПТСР, посттравматического стрессового расстройства. Бессонница, ночные кошмары, приступы плача, агрессивность, самодеструктивное поведение, склонность к суициду. Вернувшись в «мир», она с трудом могла работать, строить отношения и ладить с семьей. Она начинает пить, вечерами ходить в бары в поисках того, кто забрал бы ее к себе домой. Того, кто смог бы дать ей нечто более стабильное, чем секс на одну ночь. Какое-то время она посещает психотерапевта, но никогда не упоминает во время сеансов, что побывала во Вьетнаме. Эту постыдную главу своей жизни она много лет пыталась стереть из памяти.

Ситуация обострилась после попытки вступить в союз Американских ветеранов Вьетнамской войны (Vietnam Veterans Against War), который боролся с войной на политической арене. Ван Девантер столкнулась с отношением, которое десятилетиями сопровождало женщин, побывавших на войне во Вьетнаме. Суть его заключалась в следующем: их там никогда не было. А если и были, то о таком лучше вслух не говорить.

— Ты совсем не похожа на ветерана. Если в наших маршах будут участвовать женщины, Никсон и тележурналисты решат, что мы сгоняем на них гражданских.

— Я могу доказать, что побывала во Вьетнаме.

— Я тебе верю. Но ты не можешь вступить в наше объединение. Мне очень жаль.

Только когда муж Линды ван Девантер начал работу над документальной радиопередачей о недавно созданной организации для ветеранов войны, ее представитель вдруг осознал, что во Вьетнаме находились и женщины. Слова, процитированные в начале главы, сказаны как раз в момент прозрения. А после того, как ван Девантер стала изучать психологию и столкнулась с понятием ПТСР, она начала понимать, что описанные симптомы относятся к ней самой. После войны никто не подумал обследовать побывавших там женщин, чтобы выявить у них наличие ПТСР, — считалось, что от синдрома страдают исключительно участники боевых действий. Право на подобный диагноз имел лишь тот, кто сам убивал или был на волосок от смерти.

Медсестра и ветеран войны Анн Поулас описала свои переживания, вызванные таким пренебрежительным отношением. «Союз ветеранов никак не мог взять в толк, — говорила она, — что в той войне не было никакого „тыла“. Вьетконг атаковал повсюду, госпитали тоже оказывались под ударом. Но многие говорили, дескать, раз не ходила на передовую и не сражалась в джунглях, никакой ты не ветеран».

И тут стоит отметить один любопытный факт. Ведь большинство мужчин-ветеранов Вьетнамской войны тоже «не сражались в джунглях». Лишь пятнадцать процентов рядового состава участвовало в боевых действиях, а остальные восемьдесят пять занимали гражданские должности, не связанные непосредственно с ведением боя. Однако они имели право именовать себя военными.

Линда ван Девантер многое сделала, чтобы повысить статус женщин-ветеранов. Она организовала женское подразделение союза Американских ветеранов Вьетнамской войны, написала несколько книг и выступала с лекциями. Всю жизнь она испытывала проблемы со здоровьем, возможно, из-за того, что подверглась воздействию агента «оранж» — крайне ядовитой смеси дефолиантов, которую американская армия распыляла над Вьетнамом, чтобы легче засечь повстанческие формирования.

Линда ван Девантер умерла в 2002 году в возрасте 55 лет.

Еще более суровые испытания после окончания войны ожидали северовьетнамских женщин. Как и остальные солдаты, они надеялись получить вознаграждение за принесенные жертвы. Им хотелось признания, заслуженного места в обществе и истории, они мечтали о доме в стране, которая после десятилетий войн и колониального рабства наконец-то освободилась от захватчиков. Но у многих из них не было семьи, в которую они могли бы вернуться. В отличие от американок, им нельзя было вернуться обратно в «мир» — разоренная земля и была их миром. Родина, вновь объединенная и в то же время преисполненная ненависти и боли, которые оставляют после себя гражданские войны. Более миллиона южных вьетнамцев оказались после завершения войны в «лагерях перевоспитания», а еще два покинули страну. Много людей погибло, переправляясь на лодках через океан. Миллионы страдали от увечий и болезней из-за примененного США химического оружия. Сотни тысяч гражданского населения числились убитыми (цифры разнятся), сотни тысяч детей остались сиротами.

Далеко не все участницы войны могли принять на себя роль матерей, родив стране новое поколение, как того ждала от них Вьетнамская Республика. Эти женщины отдали войне свою юность, многие из них провели на полях сражений десять, а то и больше лет, и их тела приняли удар на себя. Тысячи вьетнамских женщин страдали хронической малярией, большинство из них подверглось воздействию агента «оранж». И даже если у некоторых не обнаруживалось серьезных симптомов заболеваний, девушки боялись, что в случае беременности дети появятся на свет с врожденными уродствами. Такое действительно случалось: после американской войны 150 000 детей родились с дефектами и пороками разной степени тяжести. Многие из них были сразу после рождения помещены в интернаты для детей с физическими или умственными нарушениями.

На участниц войны, многие из которых не обзавелись ни семьей, ни детьми, после окончания конфликта смотрели как на граждан второго сорта. Иногда их воспринимали даже как умственно ограниченных. Они так и не получили статуса ветеранов войны, а стало быть, им не полагалось денежной компенсации. Часто они брали на себя вину за бойкот со стороны общества. Они стыдились и того, что остались бездетными старыми девами, стыдились своей бедности. Некоторые тяжелее всего переживали, что у них не хватает средств, чтобы съездить на могилу отца нации Хо Ши Мина в Ханое.

Только в 1990-е годы полковник Вьетнамской народной армии Ле Чонг Там наконец признал значение женщин в борьбе с американцами и их союзниками:

«Между работой, которую выполняли мужчины и женщины, фактически не было никакой разницы. Они пользовались одними и теми же орудиями труда и при необходимости применяли оружие. Перед юными добровольцами стояла задача обеспечить передвижение по дороге грузовиков и военных на марше. Наш успех зависел от них».