«Рядом било и рвало на части людей. Перевязывала раненых и шла вперед. Втроем ворвались в дом — выполнили задачу. < … > Из люка выглянул фриц, и я из дома сняла, и больше за весь день не было хорошей цели»[69].

^{Людмила Павличенко (1916–1974). Sputnik/Alamy.}

В феврале 1943 года майор авиации Валентин Марков был назначен командующим 125-м гвардейским бомбардировочным авиационным полком. Марина Раскова, командовавшая полком ранее, разбилась и погибла. Первую ночь в полку Марков пролежал без сна. Сколько он ни старался, все равно не мог представить, как ему работать со своим новым подразделением. Дело в том, что 125-й авиационный полк целиком состоял из женщин — от пилотов и штурманов до грузчиков и механиков. «Я знал самолет [„Пе-2“] и осознавал, как непросто справляться с ним даже мужчинам-пилотам. Как им смогут управлять женщины?» — вспоминал позднее Марков.

Марков, придерживавшийся совершенно традиционного и косного представления о женщинах, был просто не в состоянии увидеть в них активных участниц боевых действий. Как они смогут поднять в воздух «Пе-2»? Как будут бомбить фашистов? Валентин Марков полагал, что знает «женскую натуру», и считал ее несовместимой с военной жизнью, где царят подчинение, повиновение, рациональность. Товарищи мрачно предсказывали, что его жизнь превратится в ад.

Марков с самого начала избрал суровый и обезличенный стиль руководства. А таким путем, как известно, не завоюешь доверие подчиненных. Женщины возненавидели его за суровую и высокомерную манеру держаться — ведь всех раздражает, когда тебе объясняют то, что ты и так знаешь. Кроме того, 125-й авиационный полк ожидал, что на место харизматичной Расковой, которую все ценили за мужество и чей авторитет безоговорочно признавали, придет другая женщина. В полку Маркова за глаза прозвали «Кинжал» — из-за прямой осанки.

Однако Марков, несмотря ни на что, оказался в состоянии трезво оценивать реальность. И вскоре увидел немало поводов пересмотреть свое отношение к женщинам на военной службе. Ближайшие месяцы показали, что пилотов, штурманов и стрелков 125-го авиационного полка никак нельзя назвать недисциплинированными, трусливыми или капризными. Как позднее признавал Марков, они оказались мужественными, собранными, да и куда более сплоченными, чем мужчины. Суперсовременный пикирующий бомбардировщик «Пе-2» давал им в воздухе те же преимущества, создавал те же трудности, что и мужчинам.

Распределение ролей между полами в военной среде нередко отражает гендерный подход и уровень сексизма в обществе. Означает ли это, что в Советском Союзе в 1940-е годы равноправия было больше, чем в других воюющих странах? Ни в одном другом государстве женщин-пилотов не посылали на боевые вылеты, ни одна другая страна официально не санкционировала участие женщин в так называемом физическом уничтожении врага. На уровне идеологии дело обстояло именно так: жив был девиз революции о равенстве полов. При этом на практике в стране, где от всех граждан ожидалось подчинение интересам общества, важнейшей задачей женщин все же считалось рождение и воспитание нового поколения.

Советские женщины служили в авиации, пехоте и танковых войсках, но это еще не значит, что советское руководство отдавало им предпочтение. Военную политику Советского Союза нельзя назвать ни равноправной, ни тщательно продуманной. Скорее она была ситуативной и выражала пренебрежение сталинского режима к ценности человеческой жизни. Главным козырем Сталина, особенно в начале войны, стало огромное население Союза. На поле боя солдат бросали на бойню волну за волной. Военное руководство никогда открыто не поощряло женщин к тому, чтобы те записывались в действующие подразделения, однако использовало тот боевой дух, который многие из них демонстрировали.

125-й бомбардировочный полк стал одним из трех женских авиационных подразделений, созданных в то время. Все три, судя по всему, возникли по инициативе предшественницы Маркова, летчицы-рекордсменки Марины Расковой. Она была лично знакома со Сталиным, и внесенный ею вклад — прекрасный пример того, как связи и энергия отдельных личностей способствовали созданию советской военной машины, тогда еще не до конца оформившейся.

Марина Раскова стала первой женщиной-штурманом советской авиации. Среди ее заслуг значилось несколько рекордов. В 1938 году она вместе с Полиной Осипенко и Валентиной Гризодубовой совершила на двухмоторном самолете «Туполев АНТ-37» под названием «Родина» перелет в 6500 километров от Москвы до Комсомольска-на-Амуре. Хотя экипаж сбился с маршрута, совершив вынужденную посадку в стороне от конечной точки, и его более недели искали в тайге, они все же установили мировой рекорд беспосадочного перелета для женщин. После возвращения в Москву об отважном трио восторженно писали газеты. Впрочем, партийный орган — газета «Правда» считала, что наибольшая заслуга в этом достижении принадлежит коммунистической партии: «Полет Гризодубовой, Осипенко и Расковой показывает изумительный рост советских женщин, перед которыми в нашей стране открыты все дороги к знаниям, культуре, к высотам науки и техники наравне с мужчинами. Женщины нашей страны — это не былые домашние рабыни, закрепощенные и обездоленные. Партия и правительство дали советской женщине всю полноту государственных прав, вовлекли ее в производительный труд, активную политическую жизнь. Наши женщины не раз являли всему миру образцы храбрости, отваги, сильной воли. С оружием в руках воевали они вместе с мужчинами в годы Гражданской войны…»[70] Такого рода пропагандистские слоганы подготовили почву для появления на фронте советских женщин-комбатантов.

Однако важно отметить, что решение создать женский авиационный полк принималось не только в рекламных целях. Это была уступка девушкам, в первую очередь из больших городов, которые в трудную минуту требовали дать им возможность послужить своей стране, — то были дети революции 1917 года, выросшие с идеализированными представлениями о том, что мужчины и женщины вместе строят коммунизм. Одна из тех, кто направлялся тогда в военкомат, вспоминала: «Мы шли туда, исполненные самых патриотических чувств. Мысль о том, что нам, молодым женщинам, доверили биться за родину бок о бок с мужчинами, придавала нам гордости». Иногда результаты похода в военкомат вызывали глубокое разочарование: «Внезапно они решили сделать меня… штабным писарем. Меня как обухом по голове ударили. Штабным писарем! Это звучало как оскорбление. Я была уверена, что в армии все сражаются с оружием в руках, все без исключения».

Женщины, стремившиеся в армию, обычно имели высокий уровень образования и, как упомянутая выше девушка, пылали патриотизмом. Ими владела мысль, что их стране и ее идеологии угрожает буржуазное или фашистское окружение. Значит, и у них есть право защищать свой славный народ с оружием в руках. Задолго до массовой мобилизации, объявленной в 1942 году, военкоматы были завалены заявлениями от женщин, требовавших отправить их на фронт «на борьбу с фашистскими псами». Женские полки отчасти и создавались именно для того, чтобы пойти навстречу этим женщинам. Раскова стала для них символом и примером.

Как мы видели ранее, военные подразделения, состоявшие из одних женщин, встречались в истории достаточно редко. Обычно их использовали в пропагандистских целях. Например, в армии Северной Кореи есть женщины-солдаты, которые маршируют на каблуках и в коротких юбках, — этакие коммунистические чирлидерши. Подобный «парад мини-юбок», приветствуемый президентом, можно было наблюдать и во время трансляции одного из парадов в России. Многие пришли в ужас от сексистской демонстрации женщин-солдат в такой непрактичной «военной» форме. Истинное равноправие в армии достижимо лишь тогда, когда подразделения становятся гендерно-нейтральными, где каждый человек занимает то положение, которому лучше всего соответствует. Возможно, Марина Раскова осознавала это. Однако знала она и о том, с какими предрассудками сталкиваются женщины, решившиеся вторгнуться на мужскую территорию. И понимала, что это может стать сдерживающим фактором для успеха полка. Поэтому, заручившись поддержкой комсомола, Раскова решила: весь личный состав в новых подразделениях будет сугубо женским, от писарей и механиков до пулеметчиков. Однако из-за нехватки персонала, особенно в наземных службах, два из трех полков со временем стали смешанными.

Среди них особо прославился 46-й гвардейский ночной бомбардировочный авиационный полк. Как известно, немцы прозвали девушек «ночными ведьмами». Пилоты 46-го полка летали на простых и дешевых самолетах «Поликарпов У-2» (с 1944 года «ПО-2»), сделанных из дерева и брезента. Любое попадание в хрупкий корпус огнем истребителя или ПВО приводило к тому, что экипаж, состоявший из пилота и штурмана, ибо вооружения на самолетах не было, осыпало целым дождем острых деревянных щепок. За счет малой скорости и небольших высот эти самолеты были практически неуязвимы для более быстрых «Мессершмиттов» и «Фокке-Вульфов». Полет на «У-2» требовал беспрецедентного мужества от экипажа, который, как ни поразительно, обычно сидел в открытом кокпите. Четыре бомбы сбрасывались по цели вручную. Только под конец войны самолеты оснастили парашютами и радиосвязью.

В мае 1942 гвардейский полк ночных бомбардировщиков под командованием Евдокии Бершанской, в прошлом гражданской летчицы, покинул тренировочную базу в Энгельсе, получив направление на Южный фронт. В гарнизоне в поселке Труд Горняка их встречал командующий дивизией Дмитрий Дмитриевич Попов, настроенный весьма скептически. Он немедленно позвонил генералу. «Товарищ командующий, докладываю: принял сто двенадцать барышень. И что я буду делать с ними?» Генерал отвечал: «Они не барышни, Дмитрий Дмитриевич, а полноценные летчицы. И, как и все, будут сражаться с врагом»[71].

Да, они были отнюдь не барышни. И все же это были очень юные девушки. Отважные, самозабвенные, но и им был знаком страх. Осенью 1942 года их впервые бросили в бой. Вскоре они совершали от пяти до десяти, иногда до пятнадцати, боевых вылетов за ночь, и так — неделю за неделей, месяц за месяцем, без отпусков и выходных, зимой — при экстремальных морозах. Они бомбили мосты и склады снаряжения, оснащенные мощными установками ПВО. «Это была чудовищная нервная нагрузка, — вспоминала пилот Надежда Попова в интервью в 1980-е годы. — Стоило мне закрыть глаза, и я видела горящие самолеты, в которых разбивались мои подруги». На аэродроме летчицам приносили чай прямо в кокпит. Иногда они успевали вздремнуть, пока самолет заправляли и загружали перед новым вылетом.

За ночь работы с максимальной активностью грузчик поднимал до трех тонн бомб. Каждая весила пятьдесят килограмм.

587-й бомбардировочный полк, позднее переименованный в 125-й гвардейский бомбардировочный, под командованием самой Расковой летал на куда более современных самолетах Петлякова. Это были мощные среднетяжелые бомбардировщики, разработанные в сжатые сроки для точного бомбометания и отражения угрозы со стороны люфтваффе. Однако Раскова погибла еще до того, как полк успел вступить в активные боевые действия. В декабре 1942-го во время снежной бури ее самолет разбился на пути к Сталинграду. Тело, обнаруженное через два дня, отправили поездом в Москву. Раскова стала одной из тех женщин, которых советское общество будет помнить и восхвалять. С идеологической точки зрения она была безупречна: не только дерзкая летчица и энергичный руководитель, но также жена и мать. Когда Раскова погибла, ее дочери было тринадцать лет. Но прежде всего Раскова безгранично восхищалась Сталиным. Во время своего первого рекордного перелета в 1938 году она, по ее собственным словам, думала о вожде всю дорогу до Архангельска: «Мы думали о Сталине, взлетая в Севастополе, думали о нем, завоевывая километр за километром на нашем извилистом пути, — вдохновленные его любовью и заботой, мы выполняли наше почетное задание ради Сталина». Ничего удивительного в том, что были объявлены государственные похороны, а останки Расковой захоронены в Некрополе у Кремлевской стены.

Однако самые опытные пилоты были в третьем из женских полков, 586-м истребительном. Летчики-истребители, вступавшие в единоборство с пилотами противника, которые вели учет сбитым самолетам и могли получить статус «аса», вызывали наибольшее восхищение. Всего они совершили 4500 боевых вылетов, участвовали в 125 воздушных боях. К сожалению, им, похоже, достался наименее подходящий командир. Майор Тамара Казаринова почти сразу оказалась в состоянии конфликта с боевыми пилотами. Причина заключалась в том, что она нарушила важнейшее правило командующего во время войны — не участвовала в повседневной жизни наравне с подчиненными. Казаринова никогда не вылетала на боевые задания с пилотами своего полка. В качестве официальной причины называлась давняя травма ноги. Неофициально же дело заключалось в том, что она не умела управлять продвинутыми «яками», на которых летал ее полк.

Некоторые из лучших пилотов полка на дух не переносили командира. Другие считали, что она делает все, что в ее силах, и, не получая поддержки, не пользуясь авторитетом, применяет суровый и холодный стиль руководства.

Не из-за Казариновой ли получилось так, что никто из пилотов-истребителей этого женского полка не удостоился высочайшей военной награды — звания Героя Советского Союза? В двух других полках летчиц, удостоенных этого звания, со временем насчитывалось двадцать четыре в одном и пять в другом. Разве Раиса Сурначевская и Тамара Памятных не заслужили звания героя? Ранней весной 1943 года они вступили в бой с двумя группами немецких бомбардировщиков — в общей сложности с сорока двумя «Юнкерсами» и «Дорнье», летевшими бомбить места сосредоточения советских солдат. Там же находился и большой склад горючего. Сурначевская и Памятных, вступив в бой без всякой подготовки, разогнали вражеские самолеты, сбили каждая по два и вынудили остальных беспорядочно сбросить бомбы в поле. В знак признательности британский король Георг VI подарил летчицам золотые швейцарские часы с памятной надписью. Это произошло потому, что группа британцев, ставших свидетелями этого события, отправила рапорт на родину. В Советском Союзе летчицы были удостоены ордена Красного Знамени.

Многие из пилотов 586-го полка покинули свое подразделение или погибли. Лидия Литвяк, отосланная Казариновой в качестве подкрепления в мужской летный полк в Сталинграде, предпочла остаться там. Литвяк, до войны вклеивавшая в свой альбом фотографии Марины Расковой, была знаменита и как гениальная летчица, и как надменная красотка. Она осветляла волосы перекисью и делала ожерелья из парашютных деталей. Уничтожив двенадцать самолетов противника, Литвяк сама была сбита летом 1943 года и пропала без вести. Ее механик знала, что самый большой страх у Лидии вызывала перспектива погибнуть, не оставив следа. Поэтому она много лет искала останки боевой подруги при помощи поисковых отрядов, занимавшихся поиском и идентификацией погибших. Только в 1971 году останки летчицы удалось разыскать в братской могиле возле маленькой деревни Дмитровка. После этого Литвяк была посмертно удостоена звания Героя Советского Союза.

Когда в 1945 году наступил мир, Литвяк не было в живых. Сурначевская и Памятных были замужем за военными летчиками. Первая из них, на четвертом месяце беременности, сделала мертвую петлю на своем «Яке-1», празднуя окончание войны. Сцена, пожалуй, даже слишком хороша, чтобы быть правдой: будущая мать, военная летчица, показывает в небе фигуру высшего пилотажа от радости, что ей скоро предстоит уволиться в запас.

В Советском Союзе в тридцатые-сороковые годы ХХ века авиация, вне всяких сомнений, имела среди всех родов войск самый высокий статус. Она олицетворяла собой современность, технические новшества, героизм и романтику, а также военную мощь. Когда Марина Раскова совершала свои знаменитые беспосадочные перелеты, речь шла не только о личном рекорде, но и о демонстрации превосходства окружающему миру. Если эта страна способна мобилизовать даже женщин — да, своих матерей — на беспрецедентные подвиги, что же такая нация в состоянии совершить во время войны?

Менее чем за год до смерти, в феврале 1942 года, Раскова повела группу будущих военных летчиц в театр на постановку пьесы «Надежда Дурова», основанную на воспоминаниях кавалерист-девицы о войне с Наполеоном. Дурова сделалась, хотя и несколько неожиданно, символом женского патриотизма и военных талантов в советском духе. Можно предположить, что сцена, где она падает на колени перед царем Александром, в пьесу не попала.

После спектакля Раскова произнесла речь: «Мы с вами должны продолжить славные традиции русской женщины-воина. Нет у нас тех преград и условностей, которые мешали Надежде Дуровой в полной мере проявить мужество и героизм русской женщины. Нам все дано: и право защищать Родину, и самое грозное оружие — самолеты»[72].

Во многом так и было. К концу 1943 года в военных действиях приняло участие около миллиона советских женщин, включая партизан. Это означает, что женщины составляли восемь процентов всех занятых в войне. Примерно половина из них находились на фронте, выполняя разные функции: большинство составляли врачи и медсестры, связисты, механики, грузчики и так далее, то есть они не были непосредственно вовлечены в процесс истребления противника. К самой сути войны имели доступ, по подсчетам, около 120 000 женщин. Они были пулеметчицами, летчиками-истребителями, танкистками, снайперами, служили в инженерных войсках, артиллерии и ПВО.

Много это или мало? В первую очередь эта цифра совершенно беспрецедентна. Для примера можно упомянуть, что во время Второй мировой войны в боевых действиях приняло участие менее миллиона американских солдат. Мы часто забываем, что большинство мужчин, участвовавших в этой войне (и других войнах), не сражались на фронте с оружием в руках. Как мы видим, это касается и женщин. Но если расчеты в отношении мужчин включают всех — иными словами, все мужчины, участвующие в войне, считаются комбатантами, то в отношении женщин ситуация обратная. На официальном уровне осуществляется сортировка, при которой женщинам — участницам войны отказывают в военном статусе или же их квалифицируют как «не служивших в действующих войсках». То же самое происходит и на неофициальном уровне, когда задачи, выполняемые женщинами, не считаются участием в боевых действиях. На полях сражений Восточного фронта[73] 1941–1945 годов погибло более двухсот тысяч советских медиков. Эти женщины и мужчины работали под обстрелами, вынося на себе раненых — и их драгоценное оружие — в безопасное место. Сами они часто были вооружены, что делало их легитимными целями. Однако к комбатантам их при этом не причисляли.

Возьму на себя смелость утверждать, что 120 000 — очень большая цифра, как в абсолютных, так и в относительных значениях. Она наводит на мысль, что нам следовало бы знать об этих женщинах больше, чем известно на сегодняшний день. То, что о них редко упоминается в книгах, описывающих бои Великой Отечественной войны, имеет свои причины. И главная из них состоит в том, что парадигма войны с незапамятных времен создавалась и объяснялась мужчинами для мужчин. Все, что не укладывалось в привычные рамки и не поддавалось объяснениям, отбрасывалось как малозначительное. Когда советские женщины ринулись в святая святых — в бой, это могло восприниматься как попытка поставить под сомнение фундаментальный мужской архетип. Унижение оттого, что тебя подстрелила женщина, было в сто раз страшнее, чем смерть от пули другого мужчины.

Вместе с тем мужчины не могли не знать, что советские женщины хорошо подготовлены к боевым действиям. Эта подготовка осуществлялась задолго до начала Второй мировой войны. Через «Осоавиахим», общественную организацию, финансируемую за счет членских взносов, советская молодежь могла тренироваться в снайперской стрельбе, стрельбе из пулемета, планеризме, прыжках с парашютом и овладевать другими навыками на грани спорта и военной подготовки. При этом женщины демонстрировали столь высокий интерес и увлеченность, что в середине 1930-х годов режим обеспокоился проблемой прироста населения. Все же нехорошо, когда молодежь предпочитает прыгать с парашютом, а не обзаводиться семьей. Поэтому в 1936 году аборты, легализованные со времен революции, снова попали под запрет. Государственная политика равенства полов, заявленная двумя десятилетиями ранее, начала сворачиваться.

Однако это не означало, что она стерлась у женщин из памяти. Для многих из них упор, сделанный советским государством на развитие промышленности и обучение, положил начало новой жизни. Грамотность росла не по дням, а по часам, и женщины сделали решительный шаг за пределы домашнего круга. В Ленинграде в середине 1930-х годов треть всех инженеров составляли женщины. Долгие годы после смерти Сталина многие восхваляли диктатора за то, что он, как якобы сказал Черчилль, превратил Россию из аграрной страны в ядерную державу.

Затем женщины пошли еще дальше, отправившись на войну. Они воспринимали себя как символ нового времени, новый идеал женщины — антитезу женщине буржуазного общества. Военное командование не всегда поддержива-ло эти идеи. Девушке, пожелавшей поступить на службу в Красный флот, командир заявил со смехом: «Видел бы тебя Петр Первый, он бы в гробу перевернулся». Молодая женщина ответила: «Что бы там ни думал Петр Первый, это уже история. Я — советская девушка, и у нас в стране равноправие».

Большинство, вероятно, не подозревало, что их ждет. Они считали, что война будет короткой — разве не на это мы всегда надеемся? Женщины не думали о том, что придется ходить голодными и грязными, мерзнуть и получать увечья. Последнее было для многих самым ужасным сценарием. Больше смерти женщин-солдат пугала перспектива потерять привлекательность, остаться инвалидом. Как сказал командир одной танкистке: «Чего вы добиваетесь? Медалей? <…> Страшно не то, что вас могут убить, но что произойдет, если вы станете калеками? Кто захочет вас взять? Кому нужен ваш патриотизм?» Позднее эта женщина потеряла на войне зрение.

Летом 1941 года, взойдя на борт военного корабля, направляющегося в оккупированную Одессу, девятнадцатилетняя Зоя Медведева чувствовала себя счастливой: «Закрыв глаза, думаю о том, что вот сбылась моя мечта. Еду на фронт не телефонисткой, не медицинской сестрой даже, а настоящим бойцом-пулеметчиком»[74].

Когда она прибыла на место, тут же выяснилось, что все куда сложнее. Служба на фронте началась с того, что командир роты вообще игнорировал Медведеву. «Бабы в мужском деле только неудачи приносят…» — мрачно заявил он, дав понять, что ей лучше взять на себя роль санитарки. Зоя Медведева рассердилась: «Санитаркой быть не могу. Раненых перевязывать не умею. Меня учили стрелять из пулемета»[75]. В конечном итоге ей пришлось выступать в обеих ролях, то спасая жизнь своих солдат, то лишая жизни других. Явление, весьма распространенное среди советских женщин на фронте: они превращались во вьючных животных, волоча за собой гранаты, пулеметы и санитарные сумки. Это немного напоминает нагруженных женщин в обозе XVII века, но в отличие от них советские женщины на фронте должны были еще и стрелять.

Зоя Медведева безгранично восхищалась другой пулеметчицей, Ниной Ониловой. Та научила Медведеву никогда не стремиться к личной славе. Только те подвиги, которые совершаются из любви к своему народу, чего-то стоят, высокопарно повторяла Онилова. Она погибла в марте 1942 года, во время обороны Севастополя. Медведева, которой временами выпадал шанс командовать пулеметным взводом, входящим в легендарную 25-ю Чапаевскую дивизию, воспринимала полк как свой дом. Когда осколками гранаты ей повредило глаза, она пыталась скрыть травму, опасаясь, что ее отправят в тыл.

За время пребывания на фронте изменилось представление Медведевой не только о боевых товарищах-мужчинах, но и о себе самой и своих способностях. Однажды, обороняя дзот, она обнаружила рядом с собой перепуганного молодого солдата. Он выглядел как загнанное животное и бормотал что-то бессвязное о том, что к войне можно привыкнуть. Как ни старалась Медведева успокоить его, он был не в состоянии взять себя в руки. Медведева и сама испугалась, впервые попав под огонь противника, но никогда настолько не теряла самообладания. Сидя под градом пуль, она осознала, что лучше приспособлена к хаосу войны и испытаниям, чем молодой человек. В то же время Медведева сделала и еще одно важное открытие: в ситуации экстремального стресса и страха мужчины и женщины ведут себя похожим образом, различия отступают.

Мобилизация советских женщин проходила в несколько этапов. Она не была принудительной, как для мужчин, — по крайней мере, на официальном уровне. В первые месяцы войны перед военкоматами стояла противоположная задача — сдерживать тысячи женщин, самозабвенно стремящихся принять участие в обороне Родины-матери. Комсомол выступил с заявлением, что женщины нужны дома, однако оно не имело особого успеха.

По мере того как возрастало количество потерь, ситуация менялась. Летом 1942 года большое число женщин было призвано во вспомогательные службы второго эшелона. Им предстояло заменить мужчин в прачечных, на кухне, в пекарнях, а также выполнять функции медиков, цензоров и разнорабочих. Последняя профессия была как раз вычеркнута из американского каталога Женского вспомогательного армейского корпуса как задача, не подходящая для женщин. Но в Красной армии именно эти простые трудяги обоего пола стали ее невидимым стержнем.

«Так мы воспитывались, что без нас ничего не должно быть в нашей стране. Нас научили ее любить. Восхищаться. Раз началась война, мы обязаны чем-то помочь. Нужны медсестры — значит, надо идти в медсестры. Нужны зенитчицы — значит, надо идти в зенитчицы»[76].

Так говорит сержант ПВО в интервью Светлане Алексиевич в ее замечательной книге «У войны не женское лицо». В Советском Союзе ПВО стала женской специальностью. Но, в отличие от Германии, Великобритании и США, советским женщинам-бойцам разрешалось стрелять из зениток. В 1942 году власти попытались ввести запрет на уровне самых тяжелых гаубиц (203 мм), но эти ограничения были отменены осенью того же года. Особенно тяжелой была работа у заряжающих гаубицы. Случалось, что во время рабочей смены их тошнило, из ушей шла кровь.

Женщины воевали и в танковых полках. Ирина Левченко начинала на фронте санинструктором, однако интуитивно поняла иерархический закон войны: истребление врагов котируется выше, чем спасение жизней. Когда в ее полевой госпиталь попал танковый взвод, она пришла в восторг: «Танки! Вот о чем должно мечтать, к чему стремиться! Ничто, кажется мне, не может сравниться с чувством огромного подъема, которое охватывает вблизи танка, при виде того, как, громыхая гусеницами, плавно покачива-ясь, идет он! Все уступает дорогу богатырскому броневому коню»[77].

Другая женщина, Мария Октябрьская, пожертвовала все свои сбережения на производство танка «Т-34», который подарила Красной армии. В возрасте тридцати восьми лет Октябрьская выучилась на механика-водителя танка. В 1944 году под Витебском она была смертельно ранена. Она стала первой советской танкисткой, удостоенной звания Героя Советского Союза (посмертно).

В мае 1943 года в поселке Амерево в Московской области была создана женская школа снайперской подготовки. Школа, позднее переведенная в Подольск, в период с июня 1943 по август 1944 года выпустила 1061 снайпера. Курсанты сами строили бараки, занимались военной подготовкой и стрельбой по 10 часов в день. Они учились обращаться не только с винтовкой Мосина — Нагана, которая должна была стать их верной спутницей в последующие два года, но также с легкими и тяжелыми пулеметами и ручными гранатами. Кроме того, они практиковались в ведении рукопашного боя. Когда пару месяцев спустя их отправляли на фронт, у каждой в вещмешке лежали две гранаты: одна для врага и одна для себя. Второй следовало воспользоваться, если возникнет угроза попасть в плен к немцам. Ненависть нацистов к женщинам-бойцам не знала границ. Немцы не воспринимали их как настоящих военных, расстреливали на месте или вешали, иногда подвергнув тяжелому насилию. «Мы знали, что плен — это изнасилование и пытки, — говорила пилот Надежда Попова. — Этого я боялась больше всего».

На Западе самой известной среди советских девушек-снайперов стала Людмила Павличенко. Она родилась в Киеве, окончила школу и только недавно пошла учиться на историка, когда разразилась война. Девушка немедленно решила отправиться на фронт. Павличенко была убеждена, что женщины могут все то же самое, что и мужчины, и теперь ей выпал шанс доказать это на деле. Как и немка Ханна Райч, Павличенко занималась планеризмом, а также снайперской стрельбой, в которой вскоре значительно преуспела.

Павличенко направили в 25-ю стрелковую Чапаевскую дивизию. Она стала одной из двух тысяч девушек-снайперов, служивших в Красной армии во время войны. Кроме того, Павличенко относится к тем пятистам, которые остались в живых. Сначала она участвовала в обороне Одессы, окруженной в 1941 году немецкими и румынскими войсками. Когда город пал, ее подразделение перевели в Крым, где она провела 250 дней в суровых боях за Севастополь. В Одессе она уничтожила 187 врагов, в Севастополе ее боевой счет пополнился. «Со мной всегда есть наблюдатель, который смотрит через бинокль, дает мне ориентиры, следит за убитыми». Но важнее умения попасть точно в цель для снайпера были выдержка, сила воли и терпение: «День наш протекал так: не позднее как в 4 часа утра выходишь на место боя, просиживаешь там до вечера. Боем я называю свою огневую позицию. <…> Бывало и так, что целый день пролежишь, но ни одного фрица не убьешь. И вот если так три дня пролежишь и все-таки ни одного не убьешь, то с тобой наверняка потом никто разговаривать не ста-нет, потому что ты буквально бесишься. Надо сказать, что если бы у меня не было физкультурных навыков и подготовки, то восемнадцать часов пролежать в засаде я бы не смогла»[78].

Когда во время боев в Крыму Павличенко была ранена, на ее счету были жизни трехсот вражеских солдат, тридцать шесть из которых — снайперы. Для советского режима она представляла такую пропагандистскую ценность, что решено было не рисковать больше ее жизнью. Вместо этого Павличенко отправили в турне в США, Канаду и Великобританию с целью уговорить союзников открыть в Европе второй фронт и тем самым разгрузить советскую армию на востоке. Кто лучше подходит для этой роли, рассуждало военное командование, чем Павличенко — женщина в звании лейтенанта с медалями на груди? Кроме того, она прекрасно говорила и была фотогенична. Впечатляла и ее глубокая ненависть к нацистским врагам: «Я могу спокойно смотреть на трупы немцев, но живых немцев не выношу». Павличенко утверждала, что спасает жизни, убивая немцев: «Мертвые немцы безопасны».

В Вашингтоне Людмилу Павличенко принимала президентская чета Рузвельт, а в Нью-Йорке в Центральном парке ее приветствовали работницы меховой фабрики: они подарили ей енотовую шубу до пола. Музыкант Вуди Гатри, член Американской коммунистической партии, написал в ее честь песню «Мисс Павличенко». Припев ее звучит так:

Произнося речь в Чикаго, Павличенко заявила: «Джентльмены! Мне двадцать пять лет. На фронте я успела уничтожить триста девять фашистских захватчиков. Не кажется ли вам, джентльмены, что вы слишком долго прячетесь за моей спиной?»

Через некоторое время ей наскучили вопросы репортеров о том, пользуются ли женщины-снайперы косметикой на поле боя и завивают ли они волосы. Те же самые навязчивые вопросы журналисты задавали участницам только что созданного Женского армейского корпуса. А как обстоят дела с лаком для ногтей? А с нижним бельем? Ее критиковали за отсутствие вкуса в одежде и за то, что она не ограничивает себя в еде. Мисс Павличенко должна что-то сделать со своей внешностью, утверждала автор хроники в «Вашингтон пост», сравнивая советскую девушку-снайпера с Жанной д’Арк. Ведь Орлеанскую деву всегда изображали не иначе как «в красивых сияющих латах». Эти комментарии демонстрируют огромную разницу между союзниками в войне, между разными общественными системами и отношением к роли женщины. А также разрыв в том, что касается практического опыта войны. Если домá американок находились за тысячи миль от фронта, к советским женщинам война пришла в дом, вокруг них страдали и погибали люди. Это была поистине народная война. Павличенко заявляла, что гордится своей военной фор-мой, но сомневалась, что американская сторона в состоянии это понять.

Для многих американцев Павличенко и другие женщины-бойцы представлялись одиозными фигурами, растерявшими нечто важное при вступлении на мужскую территорию. Однако для советских женщин это было совсем не так. Они считали себя первопроходцами, поскольку своими делами показали новую, ранее неизвестную сторону женской натуры, которая была скрыта от глаз, а теперь оказалась очень кстати.

Еще до окончания войны та роль, которую взяли на себя женщины, — роль солдата и защитника родины — себя исчерпала. Так случилось во многих странах, но в Советском Союзе разница была особенно заметна. На первый план снова выступил образ женщины-матери и женщины-работницы. Перестроиться на мирные рельсы оказалось не так просто: «За войну я забыла все правила грамматики. Всю школьную программу. Могла разобрать автомат с закрытыми глазами, но сочинение при поступлении в институт написала с детскими ошибками и почти без запятых»[80], — рассказывала одна из женщин.

Если бы майору Маркову лет через десять после окончания войны вновь поручили командовать женским бомбардировочным полком, вполне вероятно, что он задался бы теми же вопросами, что и в 1943 году. Как эти женщины смогут поднять в воздух «Петляков»? Как они смогут работать в единой команде — они же женщины? Вклад женщин в победу стремительно улетучивался из коллективной памяти. До следующей катастрофы, когда их снова призовут под знамена.

В июле 1945 года председатель Президиума Верхов-ного Совета Калинин обратился к советским женщинам с речью. Он напомнил им о том, что в Советском Союзе со времен революции царило равенство полов, но что женщины за время войны завоевали его еще на одном пространстве — на полях сражений. Однако теперь, «по праву возраста и мудрости», он хотел бы дать им совет: забыть о том, что они пережили. Ни с кем об этом не говорить. Предоставить другим описывать их подвиги.

Четыре года их использовали для трудных и опасных заданий, при выполнении которых многие из них погибли. При демобилизации им велели забыть все, что с ними случилось. Теперь они должны были безмолвствовать и надеяться, что другие расскажут о них. Муки молчания объединяли их с женщинами-ветеранами войны во Вьетнаме. Те так долго и так усиленно вытесняли пережитое, что это нередко вело к психическим заболеваниям. К счастью, в отличие от советских женщин — участниц Второй мировой войны, они жили в другую эпоху — в то время, когда окружение оказалось чуть более благосклонно к их рассказам.