«Нам внушили: мы должны работать не просто хорошо, мы должны работать безупречно. Что позволено мужчине, не позволено женщине».

^{Майри Чисхолм (1896–1981); Элси Нокер (1884–1978). IMW.}

В других воюющих странах женщина из батальона смерти воспринималась по-разному: как умалишенная, разжигательница войны или икона феминизма. «Вот бы и мне основать батальон смерти», — в сердцах воскликнула американская волонтерка во Франции, возмущенная некомпетентными мужчинами-командирами, которые постоянно вмешивались в ее работу. Журналистка Бесси Битти верила: русские раз и навсегда доказали, что женщины способны воевать. Некоторые считали создание батальонов смерти бессмысленной акцией, которая продлевает обреченную войну мужчин.

Так или иначе, можно предположить, что немногие захотели бы оказаться на месте русской женщины-солдата, когда ей насильно стригли волосы, били по щекам за нарушение дисциплины, а сослуживцы-мужчины плевали в лицо. Вступать в батальон Бочкаревой Флора Сандс определенно не желала: «Я бы очень хотела их увидеть, но не попасть в их число».

Не стремилась к этому и Мэйбл Дирмер, британская писательница, добровольно ухаживавшая за ранеными в Первую мировую войну. Не потому, что, как Флора Сандс, категорически избегала общества женщин, а потому, что была убежденной пацифисткой. «The only way to see war is from a hospital»[60], — писала она с Сербского фронта другу. Именно в госпитале осознавалась реальность войны. И ее абсурдность.

Это знали все, кто там побывал. Например, Майри Чисхолм, восемнадцатилетняя англичанка, которая осенью 1914 года работала в лазарете бельгийского городка Вёрне: «…никто этого не поймет… если не увидит ряды мертвых на носилках, большинство прикрыты, но некоторые лежат в той позе, в какой умерли <…> Не увидит чудовищные сцены, людей, которым отстрелило челюсть, оторвало руку или ногу, не войдет в палату и не ужаснется страданиям… диким страданиям. До сих пор не могу поверить, что выдержала все эти зрелища».

Майри Чисхолм и ее компаньонка Элси Нокер, самые известные медики-волонтеры Первой мировой, прославились еще среди своих современников. Пресса активно писала о них после того, как репортеры и фотографы рискнули посетить их пункт первой помощи, объединенный с полевой кухней, в подвале разрушенного дома в бельгийском Первижзе. Городок находился в непосредственной близости от Изерского фронта (северного участка Западного фронта, проходившего по реке Изер), а сам пункт первой помощи — всего в пятидесяти метрах от окопов. Мирное население покинуло город, и здесь ни днем, ни ночью не умолкали пулеметные очереди и артиллерийские залпы.

Для своего времени Нокер и Чисхолм были неординарными женщинами. Они познакомились в мотоклубе, что в начале ХХ века само по себе выглядело достаточно эксцентрично. Элси Нокер, разведенной матери маленького сына, дипломированной акушерке и толковому механику, на тот момент было под тридцать. Совсем юная Майри Чисхолм тоже любила машины и многое другое, что ее нервического склада мать считала неженственным. В ряды волонтеров девушка записалась против воли матери, но с благословения отца. Весьма характерно для женщин, решивших встать на традиционно мужскую стезю, не так ли? Один из родителей осмеливался сломать рамки условностей и оказывал дочери поддержку. Впоследствии капитан Родерик Чисхолм тоже отправился добровольцем в Бельгию, чтобы лично помогать Майри в ее прифронтовой работе.

При этом Нокер и Чисхолм были типичными представительницами военных волонтерок. Именно такие решительные особы управляли автомобилем, ездили верхом, занимались спортом и придерживались активной позиции в вопросе избирательного права. Их не интересовало, что о них думают окружающие, даже те, чьим мнением они дорожили. Их не заботило, нравится ли мужчинам то, чем они занимаются. Они влюблялись в людей, которых привлекала их энергичность, смелость и интеллект. В эпоху, когда главным вопросом повестки дня становилась демократия, эти женщины знали, что уже готовы взять на себя ответственность, заслужить авторитет и принимать решения. И они были способны это доказать. Да, их компетенции располагались в таких традиционно женских сферах, как медицина и благотворительность, но реальность быстро расширяла границы этих областей. В 1915 году, когда в Париже верховное командование союзников запретило женщинам находиться на расстоянии менее полумили от фронта, Чисхолм и Нокер получили специальное разрешение. В Первижзе они работали непосредственно в зоне боевых действий и выезжали на нейтральную полосу, чтобы забрать тела убитых. Их деятельность была настолько важна и ценилась так высоко, что никто не хотел и не смел их останавливать.

Им обеим нравились примитивные условия жизни в Первижзе. Даже чудовищная подчас реальность не могла это изменить. «Я люблю находиться там, где что-то происходит, — утверждала позднее Нокер. — Я люблю ответственность. Люблю быстрые решения. Мои крепкие нервы нуждаются в достойном применении. Я люблю чувство, когда другие нуждаются во мне и доверяют».

Тот, кто изучает тему воевавших женщин, постоянно сталкивается с их парадоксальной любовью к суровой походной жизни. Это любопытно с исторической точки зрения, и не только потому, что позволяет увидеть непростой быт женщин (и то, как невероятно тяжело им подчас приходилось!), но и потому, что дает понимание того, почему война казалась привлекательной — в том числе и для мужчин. Первая мировая война с царившими тогда идеалами самоконтроля и морального долга обладала особой притягательной силой. Мужчины стремились избавиться от бремени цивилизации и рассудочности, тогда как многие женщины это бремя хотели взвалить на себя. Энтузиазм, который вызывала у женщин Первая мировая, воспринимаемый некоторыми с подозрением, можно понять, учитывая такие мотивы, как стремление женщин к влиянию, ответственности и желание доказать собственные силы и компетентность.

Нокер и Чисхолм провели в Первижзе почти три года. Им помогала группа сменявших друг друга сотрудниц, среди них пианистка Хелен Глисон и светская дама Дороти (Долли) Филдинг, которая перед отъездом из Лондона прошла ускоренный курс первой помощи. Вместе они ухаживали за больными и ранеными, проводили несложные операции, перевозили пациентов в тыл для дальнейшего лечения, а иногда и через Ла-Манш в Англию для реабилитации.

Подвал с соломой на полу и мешками с песком вдоль разрушенного фасада служил одновременно лазаретом для солдат и домом для этих женщин. Они умудрились раздобыть пианино, чтобы иногда забывать о реальности и развлекать пациентов. Их рабочий день начинался ни свет ни заря с приготовления супа или какао в железной печке, которая служила единственным источником тепла в подвале. Овощи и прочее пропитание, а также посуду, столовые приборы, постельное белье и другие необходимые вещи они находили в покинутых садах, домах и усадьбах. Накормив пациентов, Нокер и Чисхолм иногда относили суп продрогшим солдатам в окопы на окраине городка. Патруль противника, случалось, требовал у них предъявить документы. А они в ответ предлагали: «Хотите чашку какао? У нас есть лишняя». Внезапный проблеск нормальности в абсурде военных будней.

На самом деле будни Нокер, Чисхолм и их помощниц были не лишены приятных моментов. Их часто навещали выдающиеся персоны — их почтил визитом бельгийский король Альберт. Причем первым монарха поприветствовал местный кот, любитель посидеть на дверной фрамуге, откуда он иногда десантировался прямо на головы гостей. Еще одной посетительницей была лауреатка Нобелевской премии Мария Кюри, которая вместе с дочерью Ирен оснастила рентгеновскими аппаратами кареты скорой помощи, курсировавшие вдоль линии фронта. Вклад Кюри позволил врачам точно диагностировать переломы, осколочные и пулевые ранения, вследствие чего большее число солдат получили надлежащее лечение.

Нокер и Чисхолм ужинали с бельгийскими офицера-ми, совершали поездки по окрестностям, фотографировали, влюблялись, Нокер даже заключила фронтовой брак с бельгийским пилотом Гарольдом де Т’Серкласом. Возможно, она сделала это в порыве военной романтики, поскольку после медового месяца они виделись от случая к случаю — Нокер трудилась в Первижзе, а Гарри выполнял свои летные задания. Женщины редко сталкивались с насмешками или недоверием, мужчины считали их смелыми яркими личностями и испытывали восхищение и любопытство. К общению с женщинами подобного типа, с теми, кто не боялся исследовать все предлагаемые жизнью возможности, полагаю, стремились многие. Впрочем, найти общий язык с Элси Нокер было подчас непросто, потому что та имела склонность командовать и требовать подчинения от других.

Одновременно с «гламуром» (так Нокер называла пикники и ужины) вокруг взрывались снаряды, не раз попа-дая в пункт первой помощи. В какой-то период они жили в наспех построенном бревенчатом домике, где в одной комнате размещались пять раненых, во второй они сами и Хелен Глисон, а в чулане обитал санитар Франсуа. Они постоянно искали деньги на еду, бензин, запчасти для автомобилей, уголь для отопления, постельное белье, грелки и перевязочный материал.

В числе пациентов были пострадавшие от «снарядного шока». Так называли тех, кто не выдержал ужасов войны. Однажды артиллеристы привезли молодого офицера, прослужившего всего двое суток: «…полностью сломленный, он выплакал все глаза и все время звал маму… он не был солдатом, и оставлять его в строю было бессмысленно». Элси Нокер усадила его на нары, обняла и принялась успокаивать. Она провела с ним два часа, пока «не внедрила в его подсознание мысль, что это не крах».

Первая мировая война, писала литературный критик Элейн Шоуолтер, это первый и пока единственный период «истории безумия», когда в центре внимания оказались психические проблемы мужчин, а не женщин. Крушение идеала мужчины-воина достигло такого масштаба, что без этого аспекта не обходилось ни одно историческое исследование. В 1916 году жертвы «снарядного шока» составили сорок процентов от общего числа британцев, пострадавших на фронте, а после войны число обращений в военно-медицинскую службу Великобритании достигло восьмидесяти тысяч.

«Снарядный шок» — термин неточный, поскольку данное поражение возникало не только, как изначально считалось, у находившихся рядом со взрывом. Пострадать от такой «контузии» могли бойцы, никогда не попадавшие под обстрел. Они теряли рассудок, зрение, речь, испытывали головокружение и судороги, начинали заикаться и задумывались о самоубийстве. В большинстве своем это были офицеры, среди которых «снарядный шок» встречался в четыре раза чаще, чем среди рядовых. Лечение в определенной степени зависело от чина: офицерам чаще предписывалась психотерапия — коррекционный метод борьбы с военным неврозом, в то время как рядовых лечили пыточным электрошоком и вводили препараты, чтобы быстрее вернуть в окопы. Встречались ли среди пострадавших от «снарядного шока» женщины? Учитывая опасности, угрожавшие сестрам милосердия и водителям карет скорой помощи, они тоже должны были находиться в зоне риска. В них стреляли, они попадали в аварии, сутки напролет трудились в лазаретах, переполненных ранеными и умирающими. Они подвергались газовым атакам, напрямую или опосредованно (через солдатскую униформу). Они видели самую страшную сторону войны и наряду с мужчинами подолгу пребывали в состоянии непрерывного стресса, не имея возможности повлиять на происходящее вокруг.

В действительности о том, как женщины преодолевали психологические испытания Первой мировой, известно крайне мало. Писательница Мэри Борден, бывшая фронтовая сестра милосердия в Бельгии и Франции, в книге «The Forbidden Zone» («Запретная зона») описывала собственное предобморочное состояние и чувство дереализации, настигшее ее, когда она ухаживала за умирающим солдатом: «Мое тело грохотало и вздрагивало, как вышедшая из строя машина <…> я словно разваливалась на части».

Однако ее современников подобное не интересовало. Если женщина не выдерживала, это воспринималось как подтверждение ее естественной слабости — просто она физически и психически была недостаточно сильна для войны. Диагноз «снарядный шок» применялся только к индивидам с изначально стабильной психикой, способной справиться с тяготами войны. Женщины и сами были склонны преуменьшать собственные страдания. К примеру, Элси Нокер в автобиографии неоднократно отмечала, что какие бы лишения ни выпадали на их долю в Первижзе, мужчинам в окопах приходилось тяжелее. В сравнении с мужчинами сестра милосердия принадлежала к привилегированной категории, а посему не должна была жаловаться.

По данным статистики, в 1923 году в психиатрических клиниках Великобритании содержалась семьдесят одна сестра милосердия Первой мировой — возможно, это как раз и было следствием так называемого «снарядного шока».

Военный невроз иногда описывается как скрытый протест, телесное выражение жалобы. Так же как неврастения и истеричность, диагностируемые у женщин в конце XIX века, «снарядный шок» считался проявлением бессилия. Эта реакция протеста была вызвана не только войной, но и господствующими мужскими идеалами, недостижимыми в экстремальных условиях окопной тактики. Первая мировая, по сравнению с предыдущими вооруженными конфликтами, носила пассивный характер. Инициатива в окопах могла означать самоубийство. Люди, как животные, были пойманы в ловушку и не могли ни сражаться, ни сбежать. Они были вынуждены бездействовать, хотя им с детства внушали, что мужество — это способность действовать. Разворачивавшаяся вокруг война превратилась в неуправляемую машину, которая разрушала их самооценку.

Это звучит логично и — вероятно — объясняет, почему от данного вида невроза реже страдали женщины. Они, в отличие от мужчин, оказывались на войне сознательно и по собственной воле. Их не призывали, на них не давило общество, обязывая идти на фронт, чтобы защитить отечество.

Верхний этаж знаменитого лондонского военного госпиталя на Энделл-стрит специально отвели для женщин. В этих палатах лечили пострадавших при взрывах и несчастных случаях, а также пациенток с истощением и анемией. Некоторые были нездоровы психически, однако, по словам директора госпиталя Флоры Мюррей, «приступы» у них случались и до столкновения с военной реальностью. Иными словами, Мюррей не считала этих женщин жертвами войны, полагая, что вследствие психических проблем их не следовало отправлять на фронт в качестве доброволиц. Рекрутинг в добровольные женские отряды, как писала Мюррей, далеко не всегда осуществлялся профессионально.

Госпиталь на Энделл-стрит, разместившийся в здании старой богадельни неподалеку от Ковент-Гарден, отличался от подобных учреждений тем, что здесь работали исключительно женщины. Его основали Флора Мюррей и Луиза Гаррет Андерсон, врачи и бескомпромиссные суфражистки. Их известность во время войны была сравнима со славой «женщин в Первижзе» Нокер и Чисхолм.

Гаррет Андерсон и Флора Мюррей поддерживали Женский социально-политический союз (Women’s Social and Political Union, WSPU), возглавляемый Эммелин Панкхёрст. Гаррет Андерсон, возмущенная действиями министра, агитировавшего против избирательного права для женщин, в знак протеста разбила окно, за что отправилась на четыре недели в тюрьму. Мюррей организовала терапевтические группы помощи женщинам — участницам тюремных голодовок (в бурные годы перед Первой мировой таких было много), а также для пострадавших на демонстрациях и прочих протестных акциях. Среди ее подопечных была сама Панкхёрст.

Военный госпиталь на Энделл-стрит открылся в мае 1915 года. В штате числились пятнадцать врачей, тридцать пять медицинских сестер и восемь санитарок. Мюррей была директором, Гаррет Андерсон — главным хирургом. Госпиталь финансировался Королевским армейским медицинским корпусом, вследствие чего его финансовое положение было стабильнее, чем у многих других благотворительных медицинских учреждений. Гаррет Андерсон и Мюррей не приходилось, как Нокер и Чисхолм, непрерывно искать деньги и прочие ресурсы для своей деятельности.

Важной движущей силой Гаррет Андерсон и Мюррей было стремление доказать, что женщины такие же достойные граждане, как и мужчины. И заслуживают права голоса. В 1914 году, с началом войны, они учредили организацию для оказания медицинской помощи раненым на фронте. Но, зная о неодобрительном или даже враждебном отношении британских властей к движению суфражисток, решили предложить этот проект французам.

Осенью 1914 года их усилиями в парижском «Hotel Claridge» («Отель Кларидж») открылся военный госпиталь. А вскоре и второй — в Вимере на побережье Ла-Манша. Женский персонал вызывал любопытство, в том числе и у пациентов. Позднее в книге «Женщины как военные хирурги», вышедшей в 1920 году, Мюррей писала: «Вероятно, ранее никто не имел дела с женщинами-врачами; но это роли не играет. Пациенты доверяли им так же, как доверяли бы мужчинам, — передавали извлеченные из тел пули с кровати на кровать, объясняя, что хирург был „невероятно опытным“».

В начале 1915 года на деятельность их группы обратили внимание британские власти. Когда вышло предписание лечить раненых по возможности в тылу, а не в зоне боевых действий, Мюррей и Гаррет Андерсон получили предложение организовать в Лондоне больницу за счет казны. На что тут же ответили согласием. Знай они о предстоящих трудностях, их решение, возможно, было бы более взвешенным. Флора Мюррей с грустью отмечала, что офицеры, которым поручили помочь им осмотреть объект, не обладали какой бы то ни было компетенцией, но при этом, «как пугливые школьники», до смерти боялись, что их увидят в компании женщины-врача.

Полковник, ответственный за перестройку богадельни, вообще умыл руки, отказавшись показывать женщинам объект. Он был уверен, что затея неосуществима. Встреча закончилась тем, что полковник просто ушел, и осматривать здание им пришлось самостоятельно. «Мы не получили ни советов, ни помощи, потому что ни один офицер не готов был брать на себя ответственность за то, чем занимаются женщины», — констатировала Мюррей.

Однако вопреки этому (и благодаря моральной поддержке главного военного врача армии) приют Сент-Джайлс в рекордные сроки превратился в военный госпиталь из семнадцати отделений на 520 коек. Хирургов, анестезиологов, стоматологов, патологоанатомов, рентгенологов и окулистов отбирали на службу лично Мюррей и Гаррет Андерсон. Кроме того, они нанимали персонал для работы в лабораториях и на кухне, охранников, поваров, уборщиц и водителей — и это были исключительно женщины. Каждая профессия была важна, ничто не пускалось на самотек. Женщины помнили, что, как сказано в приведенной в начале главы цитате, стóит им совершить малейшую ошибку, и госпиталь немедленно передадут мужчине. А тот, вероятно, злорадно воскликнет: «Ну что я говорил? Женщины потерпели полное фиаско, медицинское и административное, и вдобавок не справились с дисциплиной».

Военный госпиталь на Энделл-стрит стал успешным проектом. Здание располагалось недалеко от железнодорожного вокзала, куда из окопов на континенте прибывали раненые, часто большими группами. Многих пациентов везли прямиком в операционную, где хирургам подчас приходилось делать до тридцати операций за сутки. Нередкими диагнозами были серьезные травмы живота и головы, сложные переломы конечностей, воспаление кишечника и пневмония.

Посетители, кому было с чем сравнивать, считали, что госпиталь на Энделл гораздо лучше и уютнее других военных больниц. Различия бросались в глаза сразу же: вместо традиционно коричневых армейских одеял — синие, красные и фиолетовые, во всех палатах живые цветы, прикроватные лампы для чтения и библиотечка. Руководство госпиталя стремилось создать атмосферу, которая благотворно действовала бы и на ментальное здоровье. То, что госпиталем на Энделл-стрит управляют женщины, должно было быть заметным.

Для больных устраивались различные мероприятия: спектакли, концерты, конкурсы и ярмарки. Весьма популярны, по словам Флоры Мюррей, были уроки вышивания, многие солдаты прекрасно овладели этим навыком. Поначалу имелись опасения, что мужчины откажутся лечиться у докторов-женщин, но те не посрамили врачебную честь — единственный мужчина, потребовавший перевода в другой госпиталь, впоследствии передал через свою мать, что сожалеет об этом. Австралийский солдат писал домой отцу: «Госпиталь — триумф женщин и, кстати, триумф суфражисток».

В 1918 году, когда был принят закон об избирательном праве для женщин старше тридцати лет, над входом в госпиталь на Энделл-стрит взмыл флаг Женского социально-политического союза (WSPU). Все сотрудницы понимали, что это и их победа. До конца 1919 года пропускная способность позволила принять здесь более двадцати шести тысяч пациентов, а число коек увеличилось почти до восьмисот. Заслуги врачей были отмечены медалями, некоторые сотрудницы опубликовали научные статьи в журнале «Lancet», который раньше был неприступным бастионом для женщин-врачей и ученых.

Однако в послевоенном общественном здравоохранении сотрудницы госпиталя на Энделл-стрит, несмотря на их опытность и успешность, оказались невостребованными. Они вынужденно возвращались к прежней работе в специализированных женских и детских учреждениях либо уезжали трудиться в колониальные страны. Некоторые оставляли профессию в связи с замужеством. Флора Мюррей и Луиза Гаррет Андерсон поселились в Пенне, Бакингемшир. Мюррей ушла из жизни в 1923 году, Гаррет Андерсон — в 1943-м, на ее надгробии в Бакингемшире написано: «We have been gloriously happy»[61].

Элси Нокер и Майри Чисхолм тоже были счастливы в Первижзе, несмотря на все превратности времени. Еще до того, как Нокер вынужденно покинула пункт первой помощи, она записала в дневнике: «Мне кажется, я никогда не забуду время в Первижзе, особенное, странное, подчас такое одинокое, но в котором были моменты, когда ты, забыв обо всём, смеешься и хихикаешь, как ребенок». Но в марте 1918 года Элси Нокер и Майри Чисхолм оставили свою прославленную станцию первой помощи. Бельгийские власти закрыли ее после разрушительной газовой атаки, о которой женщин предупредил их пес Шот, помимо прочего, всегда помогавший им перемещаться по нейтральным зонам. Они посылали собаку впереди себя, тем самым извещая немцев о своем приближении. Это позволяло избегать вражеских обстрелов. 17 марта 1918 года Шот предупредил хозяек в последний раз. «Он лизнул мою руку, а потом умер», — с горечью рассказывала Нокер журналисту.

После газовой атаки Элси Нокер долго лечилась в больнице в Англии. Майри Чисхолм пострадала меньше, хотя проблемы с легкими и сердцем с тех пор постоянно беспокоили и ее. На момент, когда Нокер и Чисхолм, закрыв станцию, отправились домой, до конца войны, которая, как обещал американский президент Вудро Вильсон, «покончит с войнами», оставалось около семи месяцев.

В большинстве воюющих стран женщины выступали в качестве сестер милосердия, врачей, водителей скорой помощи, механиков, телефонисток, переводчиц, разведчиц и конторских работниц. До Первой мировой даже представить нельзя было, что некоторые из этих профессиональных задач могут поручаться женщинам. О женщинах-автомеханиках впервые услышали в 1917 году, когда британское военное ведомство, озабоченное острой нехваткой персонала, учредило добровольные женские отряды в армии, военной авиации и на флоте. Впрочем, и сейчас, спустя столетие, женщины-автомеханики — редкость.

Всего в добровольческих отрядах отслужило порядка ста тысяч женщин, из которых примерно двенадцать тысяч — непосредственно близ линии фронта во Франции.

Элси Нокер и Майри Чисхолм формально не входили в состав вооруженных сил в годы Первой мировой войны. Они были слишком своевольны, чтобы подчиняться приказам. Но Вторая мировая, которую пережили обе, возможности для подобных сольных выступлений не предлагала. В 1939 году Элси Нокер попросила зачислить ее в ряды Женских королевских военно-воздушных сил Великобритании. Среди молодых женщин, проходивших подготовку в штабе корпуса, Нокер в свои пятьдесят пять выглядела белой вороной. Сначала ее направили в подразделение заградительных аэростатов, затем она стала офицером-руководителем женского состава служащих ВВС. Нокер ушла из жизни в 1978-м, в возрасте девяноста трех лет.

Майри Чисхолм по временам Первой мировой войны не скучала. В какой-то период она занималась автогонками, потом на паях с другом открыла ферму по разведению цыплят. В 1981 году, в возрасте восьмидесяти пяти лет, Майри Чисхолм умерла от рака легких.

То, что британские женщины получили право голоса во время Первой мировой войны, часто рассматривается как «благодарность за помощь», оказанную в 1914–1918 годы. Имеется в виду не только добровольное участие в военных действиях, но прежде всего вклад в работу тыла, где женщины взяли на себя множество задач, которые раньше выполнялись мужчинами. В эти годы женщины были везде: за рулем автобусов и трамваев, на заводах боеприпасов, в различных учреждениях, в авиапромышленности, среди профессиональных трубочистов и фермеров. Однако (ограниченное) право голоса означало и другое. То, заслуживает ли человек полноценного гражданства, отныне определялось не доходом и половой принадлежностью, а готовностью служить родине. Избирательным правом наделялся тот, кто предан отечеству. Почему, спрашивала себя Эммелин Паркхёрст, права мужчины, который из трусости или лени пытается избежать военной службы, уважаются больше, чем права женщины, которая работает на вредном для здоровья производстве боеприпасов? Или права женщины-врача? Или медицинской сестры станции первой помощи?

После Первой мировой войны многие организации по медицинскому обслуживанию личного состава вооруженных сил были упразднены. Женщины, трудившиеся в промышленности или в сфере обслуживания, вернулись к домашней работе. Большинство, хоть и далеко не все, были этому рады. Некоторые, как Элси Нокер, ждали новых драматичных событий, которые дадут им шанс проникнуть на традиционно мужскую территорию. И такие события уже были не за горами. Они станут следствием того жесткого мирного договора, который был навязал проиграв-шей Германии.