«Не будьте трусами! Не будьте предателями! Помните, что добровольно решили показать пример армейским бездельникам».

^{Мария Бочкарева (1889–1920). Sputnik/Alamy.}

В мае 1917 года, приблизительно в те же дни, когда Флора Сандс возвращается в расположение полка после курса реабилитации в Северной Африке, Мария Бочкарева находится в Петрограде, в одном из женских институтов. Взобравшись на стол посреди институтского двора, она выступает с речью перед высшими военными чинами, журналистами и будущими солдатами, которых собралось без малого две тысячи:

— Женщины! Знаете, зачем я позвала вас сюда? Понимаете, какая задача стоит перед вами? Знаете, что такое война? Война! Слушайте сердце свое, смотрите в душу и решайте, по силам вам это великое испытание или нет…[50]

Мария Бочкарева только что основала женский батальон смерти. В разгар революции, на фоне распада вооруженных сил, это историческое военное формирование должно было отправиться на передовую в последней попытке вытеснить врага. На русской земле стояли немецкие войска, и две тысячи доброволиц готовились спасать честь отчизны. Бочкарева сразу предупредила новобранцев, что, возглавив батальон, не потерпит компромиссов. Любое, даже самое незначительное нарушение правил повлечет за собой серьезное наказание: «Цель батальона — вернуть в армию дисциплину, — говорит она. — Поэтому мы обязаны вести себя безупречно»[51].

Публика встречает ее слова одобрительным гулом.

Что такое война, Мария Бочкарева знала не понаслышке. Как только началась Первая мировая, она направила прошение на имя царя зачислить ее в порядке исключения на военную службу солдатом. Как и многие женщины по всей Европе, Бочкарева страстно желала, чтобы ей позволили внести свою лепту, и не хотела мириться с тем, что особам женского пола запрещалось служить в армии. Возможно, россиянкам было труднее согласиться с таким положением вещей. В отличие от викторианской Англии, в России женщинам не внушали, будто они — нежные создания, которым лучше не выходить из дома без нюхательной соли. Напротив, в общественном сознании существовал положительный образ бой-бабы — сильной крестьянки, обладающей типично мужскими качествами, умной и волевой.

В России, кажется, дольше, чем в других странах, сохранялась практика, когда женщина, намеревавшаяся стать солдатом, переодевалась мужчиной. В условиях нехватки живой силы офицеры нередко смотрели на это сквозь пальцы, да и медицинские осмотры не отличались большой тщательностью. Некоторые женщины уклонялись от комиссии, вливаясь в военные части непосредственно по пути на фронт. Другие, как Мария Бочкарева, обращались за разрешением в высочайшую инстанцию.

Когда в начале 1915 года Бочкарева поступила на службу в Томский резервный батальон, за ее плечами была бурная жизнь, полная приключений, точнее — злоключений. Она выросла в семье, где отец пил и распускал руки; замуж вышла в пятнадцать лет, чтобы поскорее покинуть отчий дом. К сожалению, судьба свела Марию с человеком, который страдал тем же недугом, что и ее отец. Ветеран Русско-японской войны Афанасий Бочкарев не только уступал молодой жене в интеллекте, но и бил ее, подвергая всяческим унижениям. «Ума Афанасию недоставало, уже от этого с ним было трудно. А его запойное пьянство так и вовсе стало для меня сущим наказанием»[52], — рассказывала Бочкарева своему биографу Исааку Дону Левину. После долгих мучений она рассталась с мужем, чтобы совсем скоро связать жизнь с еще одним преступником — Яковом Буком — участником налета на поезд, патологическим игроком и ревнивцем. «И все-таки у него доброе сердце», — утверждала Бочкарева, до последнего пытаясь оправдать безумства гражданского мужа. Они вместе держали мясную лавку — сначала в Сретенске, где Яша жил под наблюдением полиции после отбывания тюремного срока, потом в Якутске, куда Мария отправилась за ним в ссылку. Так или иначе, эти отношения тоже закончились крахом.

Неудивительно, что на фоне постоянных скитаний, невзгод и насилия Мария Бочкарева испытала радостную надежду, когда в августе 1914 года разразилась война. В мемуарах, озаглавленных «Яшка», — такое имя она взяла себе на военной службе — Бочкарева описывает, как внутренний голос звал ее: «Иди на фронт — спасай отчизну!»[53] Проникшись любовью к родине, Мария обрела возможность начать все с чистого листа. Ей представлялось, будто новый мир поднимается из обломков старого. Она рвалась «в бурлящий котел войны, чтобы принять крещение огнем и пройти через жерло боев»[54].

Однако первое время пребывание Бочкаревой в 4-й роте 25-го резервного батальона, расквартированного в Томске, складывалось не совсем так, как она предполагала. По ночам приходилось отбиваться от домогательств сослуживцев. Казалось, они считают, что одно присутствие женщины в казарме дает им право ее насиловать. Но Бочкарева умела драться. Навык этот еще не раз пригодится ей на разных этапах жизненного пути, не только при выполнении боевых заданий. Она упорно боролась за то, чтобы к ней относились как к равной, стремилась заставить себя и окружающих забыть, что родилась женщиной. Очень скоро Мария с гордостью будет считать себя одним из «солдат и сыновей Матери России».

Спустя некоторое время батальон отправили в белорусские окопы, где оказалось хуже, чем она могла себе представить, — холод, грязь, местами вода по пояс. Иногда окопы были завалены трупами. Тем не менее Бочкарева заслужила славу смекалистого, отважного и выносливого солдата. В марте 1916 года она принимала участие в наступательной операции, в ходе которой ее полк захватил в плен две с половиной тысячи немецких военнослужащих. Но остаток года Марии пришлось провести в госпитале в Москве: несколько месяцев она пролежала парализованная после осколочного ранения позвоночника. Когда ее наконец выписали, Бочкарева, ни секунды не колеблясь, отправилась обратно на фронт. «Визг снарядов и свист пуль звучал как музыка в моем воображении, — вспоминала она возвращение в окопы. — И жизнь уже не казалась такой унылой и бессмысленной»[55]. Нечто подобное могла бы сказать и Флора Сандс.

Уже в первые годы войны в царской армии наблюдалось массовое дезертирство. Сотни тысяч человек покинули воинские части, внезапно осознав, что сражаются не за свое благополучие и светлое будущее, а за сохранение привилегий правящей верхушки. Им надоело постоянно недоедать, мерзнуть, страдать от вшей и латать стоптанные сапоги. Вскоре широко раскинувшуюся страну сотрясли политические беспорядки, вызванные недовольством многовековым самодержавием и голодом. В начале 1917 года однополчане Бочкаревой с бурной радостью восприняли новость о событиях, которые позже будут названы Февральской революцией.

Очень интересно читать о тех днях, когда ломались устои и в царившем хаосе страхи переплетались с верой в светлое будущее. Власть офицерского корпуса была подорвана: по новым правилам солдаты и командование уравнивались в правах, а офицеров объявляли «врагами народа». На бесконечных митингах солдаты сами выбирали себе командиров. К тому же беспробудно пьянствовали, отмечая революцию, их ликование подогревали забрезжившие надежды на мир и новое будущее. Раздавались призывы свергнуть господ, а всю землю раздать народу.

Казалось, будто на протяжении нескольких дней или недель чаши весов истории застыли в равновесии. По прошествии времени ход событий представляется нам непрерывным, его принято укладывать в общую схему противостояния красных и белых, повстанцев и блюстителей порядка, сторонников и противников революции. В реальности, определяя свое отношение к происходящему, выступая «за» или «против», каждый руководствовался собственными мотивами.

В течение нескольких дней Бочкарева разделяла общую радость, возможно, в какой-то момент и у нее мелькнула мысль о дезертирстве. Но потом она решила, что пора вернуться к делу. По ее словам, фронт превратился в «сумасшедший дом». Требовалось восстановить порядок и дисциплину. Бочкарева не сомневалась: прежде чем возвращаться домой и строить новую страну, необходимо разобраться с внешним врагом. Но ее призывы продолжать сражаться не находили поддержки. Солдаты в массе своей полагали, что Россия должна немедленно начать переговоры о мире с Германией. Только тогда русский рабочий класс сможет свергнуть власть эксплуататоров.

Полк в скором времени самораспустился, превратившись в неуправляемый сброд. Доверие, завоеванное Бочкаревой, которая к тому времени вошла в командный состав, как ветром сдуло. Однажды солдаты набросились на нее и стали угрожать расправой, в одночасье отказавшись выполнять приказы, отданные женщиной.

В этой отчаянной ситуации и родилась идея создания женского боевого батальона.

Мария Леонтьевна Бочкарева, награжденная орденами и медалями, заслужила известность и как рядовой, и как фельдфебель. Она попала в немецкий плен, но сумела, обезвредив охрану, прорваться к своим. Спасла жизнь многим раненым, вытащив их с ничейной полосы на безопасную территорию. Лежала в госпиталях с тяжелыми ранениями. Все это в сочетании с принадлежностью к женскому полу делало ее уникальной фигурой для воздействия на общественное мнение.

В мае 1917 года председатель Государственной думы Михаил Родзянко отзывает Бочкареву с фронта домой. Одетая в новую с иголочки форму, она отправляется поездом в Петроград, где впервые воспользуется достижениями прогресса — лифтом и трамваем. Тогда же Мария в первый раз услышит о большевиках и Владимире Ленине. Очевидно, на фронте не были в деталях осведомлены о разгоравшейся борьбе за власть. Текущие события обсуждались лишь в общих чертах: говорили о войне и мире, о господах и народе.

Название «женский батальон смерти» звучит неправдоподобно и, как может показаться, обозначает небывалое явление. Однако для русского военного командования того времени идея специальных ударных батальонов — батальонов смерти — была вовсе не нова. Практически все, кроме большевиков, считали немыслимым для России сдавать свои позиции. В то же время обстоятельства рез-ко изменились: царская власть пала, военную иерархию упразднили. Продолжался распад вооруженных сил, начавшийся с низов. В этих условиях батальоны смерти стали опорой Временного правительства, готовившегося к последней наступательной операции в этой войне. Лучшие офицеры и самые отважные солдаты — ударники — должны были показать пример безупречной дисциплины и мужества. Предполагалось, что они первыми пойдут в атаку и будут готовы не только оборвать чужую жизнь, но и принести в жертву свою собственную.

Эти возвышенные помыслы были с готовностью восприняты женщинами батальона смерти, сформированного Марией Бочкаревой. Инициатива получила одобрение со стороны Государственной думы, Временного правительства и высшего военного командования. Они питали надежду, что женщины в составе батальонов смерти смогут укрепить моральный дух, столь необходимый русской армии для победы.

Поддерживая создание женских боевых батальонов, никто не рассчитывал, что женщины заменят мужчин. Нет, все сводилось к многократно опробованной на протяжении истории идее пристыдить дезертиров, возложить на них вину, заставив вновь взяться за оружие. Ведь что это за мужчина, если он посреди войны покидает вверенный ему участок фронта? Взваливает защиту отчизны на женщин — матерей и жен, которые должны оставаться дома, заботиться о хозяйстве, скотине и детях? Такой мужчина — не просто бесхребетник, он утрачивает право называться мужчиной.

В Великобритании, где прибегали к той же риторике чести, подобные кампании проходили успешно. В России все оказалось значительно сложнее.

Объявлен набор в женский батальон смерти: по Петрограду расклеены афиши с портретом Бочкаревой крупным планом, в газетах размещены анонсы. Тысячи женщин приходят на встречи, где облаченная в военную форму Мария Леонтьевна вдохновенно пророчит России катастрофу в случае отказа от дальнейшей борьбы с Германией. Ее слова завораживают: «Товарищи-женщины, я приказываю вам вступить в мой батальон»[56]. Многие ждали этого момента. Они убеждены в значимости своего участия. А кто еще защитит родину, если мужчины, очевидно, не способны справиться с создавшейся ситуацией? Одних обуревала ярость из-за ощущения, что мужчины — все мужское население — предали их. Другие стремились отомстить немцам за смерть отцов и братьев. Многие надеялись, что жертвы, которые они принесут в ходе военной кампании, будут способствовать большему равенству. Как и по всей Европе в этот период, война стала проверкой для женщин: готовы ли они к роли полноправных граждан?

Среди записавшихся на военную службу была гимназистка Нина Крылова. Ее тяготили привитые еще в детстве представления о женской роли, но вдохновляло убеждение, что женщины стоят на пороге исторического испытания, которое подтвердит: они не уступают мужчинам ни в одной сфере, в том числе военной. Крылова возмущалась, когда женщин видели исключительно в роли «матерей, хозяек и подневольных рабынь». «Как можно было прогрессировать, — говорила она, — обогащать свой ум и душу, когда „нормально“ от девушки требовалось в восемнадцать лет выйти замуж и быть производительницей — каждые полтора года рожать детей?»[57]

В отличие от Бочкаревой, которая читала по слогам и с трудом могла написать свое имя, многие из двух тысяч доброволиц успели получить образование. В строю батальона можно было заприметить и княжну, а дочь адмирала — крестница самого царя Магдалина Скрыдлова — в скором времени станет адъютантом Марии Бочкаревой. Самой младшей ударнице было восемнадцать, самой старшей — тридцать пять лет, при этом большинство составляли незамужние и бездетные. Все доброволицы в обязательном порядке проходили медицинский осмотр, чтобы подтвердить отсутствие беременности и тяжелых заболеваний.

Мария Леонтьевна на деле показала серьезность своих заявлений о дисциплине. Уже в первый день она отчислила тридцать человек за усмешки и «фривольности». Женщин-солдат строем отвели в парикмахерские и остригли почти наголо. Личные предметы гигиены, включая зубные щетки, пришлось сдать. Курение и сквернословие поощрялись, было незазорно плеваться и хлопать друг друга по плечу. За нарушение правил могли назначить телесное наказание. К новобранцам обращались на языке, к которому многие женщины не привыкли: «Вы теперя не бабы, а солдаты <…> Не вешай нос!»[58]

В ответ на авторитарный стиль руководства Бочкаревой в батальоне стали замышлять бунт. Кто-то просто не выдерживал и оставлял расположение части, что, казалось, нимало не беспокоило командира. Для нее важнее были высокие морально-боевые качества оставшихся.

Бочкаревой противостояло и внешнее окружение. Мужчины, занимавшие антивоенную позицию, хотели заставить ее перейти на другую сторону. Сначала убеждали словами, но, когда Мария Леонтьевна ответила отказом, назвав их идиотами, в ход пошли кулаки и пинки. Потом недоброжелатели стали бить стекла в здании казармы, где пытались уснуть до смерти перепуганные новобранцы.

В условиях жестокости, угроз и чрезмерной целеустремленности Бочкаревой из двух тысяч доброволиц, изначально записавшихся на службу в батальон, осталось всего три сотни. В конце июня, после ускоренного месячного курса подготовки, пришло время отправляться на фронт. Они маршируют по Петрограду в не по размеру больших, натирающих ноги сапогах и военной форме со знаками различия батальона смерти — черной и красной полосами на погонах и нашивками, изображающими череп и кости. В воздухе витает тревожное напряжение. Во взрывоопасной обстановке, царившей в российской столице летом 1917 года, женский батальон вызывал ожесточенную полемику. Большевики, которые вопреки своему названию были в меньшинстве, обвиняли Бочкареву в сотрудничестве с властью. Командующая батальоном смерти стремилась продлить империалистическую войну, а от нее не было пользы представителям рабочего класса — ни мужчинам, ни женщинам. К самым непримиримым критикам Бочкаревой принадлежала революционерка и феминистка Александра Коллонтай. Она презрительно высмеивала женский батальон смерти, называя его «игрушечной армией».

Со всей Европы, в том числе и Швеции, прибыли репортеры, чтобы взять интервью у Марии Бочкаревой и расспросить командира о ее «амазонках». Их вид будоражил фантазию журналистов, которые рассматривали новобранцев будто диковинных зверей на арене цирка. Пресса, очевидно, с трудом воспринимала женщин, столь последовательно нарушающих стереотипы о внешнем виде и поведении представительниц «слабого пола». Вот как описывает свои наблюдения обозреватель Эрнст Кляйн в газете «Свенска дагбладет» под заголовком «Психоз или героизм?»:

«Перед нами мужик — среднего роста, довольно плотного телосложения, со здоровым, загорелым лицом. Но вы только посмотрите! Когда он снимает с плеча винтовку <…> в движениях руки и пальцев сквозит какая-то расхлябанность, рука делает ненужный плавный взмах от плеча, и тембр голоса усиливает создавшееся впечатление. Смутные подозрения разом оборачиваются неприятной реальностью: это не мужик, а женщина лет тридцати от роду, в форме и при оружии».

Кляйн был неприятно впечатлен, и не последнюю роль в этом сыграла встреча с Бочкаревой — «коренастой, неотесанной амазонкой, командующей батальоном смерти будто какая-нибудь настоятельница ордена самоубийц». По словам Кляйна, лучше бы его «заставили наблюдать, как гранаты взрывают колонну на марше», чем лицезреть женщин-солдат.

Неудивительно, что женщинам предстояло еще пройти долгий путь, прежде чем за ними признают право быть военными.

Летом и ранней осенью 1917 года российское военное министерство одобрило создание еще пятнадцати женских военных подразделений; четыре из них предполагалось использовать в боевых действиях. В эти формирования вступило не менее пяти тысяч женщин. В конечном итоге на фронт отправился только женский батальон смерти.

Перед отправкой на фронт Бочкареву произвели в прапорщики, вручили револьвер и казачью саблю — шашку — с позолоченным эфесом. Возможно, уже тогда в ее распоряжении появилась капсула цианистого калия, которую она носила в мешочке на шее. Ее следовало проглотить в случае попадания в немецкий плен[59].

Где бы ни появлялся женский батальон смерти, он везде вызывал пристальное внимание, если не сказать — переполох. Иногда женщин встречали цветами и одобрительными возгласами, но чаще приходилось сталкиваться с ненавистью, грубыми пошлостями и плевками в свой адрес. К ним даже лезли с кулаками, да так, что и сильнейший бы дрогнул. За плечами у них был краткий курс начальной военной подготовки с объемом знаний, достаточным, чтобы служить тараном, расстраивая боевые порядки противника, — на большее явно никто не рассчитывал. Женщины батальона смерти стали первопроходцами, устремившимися в неизведанное.

В Молодечно, в нескольких десятках километров на северо-запад от Минска, батальон присоединился к 132-й пехотной дивизии 1-го Сибирского армейского корпуса 10-й армии. Здесь уж точно никто почтения к женскому батальону не испытывал. Мужчины, которые, несмотря на статус дезертиров, оставались в бараках — по описаниям, они представляли собой отупевший и озверевший сброд, — атаковали женщин, постоянно подвергая их нападкам. Бочкаревой пришлось выставить посты охраны, чтобы обороняться от своих же сослуживцев.

Спустя неделю батальон смерти перебросили немного дальше на северо-запад, под Сморгонь. Здесь проходила линия фронта, протянувшаяся на тысячу километров от Черного моря до Балтийского. Женское формирование включили в состав 525-го полка, прикрывающего участок фронта, на котором царил хаос. Дезертирство успело нанести полку большой урон. Теперь предполагалось, что Бочкарева со своим батальоном убедит солдат-мужчин — тех самых, что только что им угрожали, — образумиться и взяться за оружие.

Наступление назначили на три часа ночи восьмого июля. В качестве подготовки русская артиллерия в течение двух дней обстреливала позиции врага. Враг находился на расстоянии всего нескольких сотен метров.

Бочкареву ожидало одно из самых больших в ее жизни унижений. Когда отдали приказ к наступлению, служившие в полку мужчины-солдаты отказались его выполнять. Вместо того чтобы идти в атаку, они принялись обсуждать, обязаны ли слушаться офицеров. А уместно ли наступление? Мария Леонтьевна пришла в ярость. После месяцев борьбы за право быть солдатами, участвовать в учениях, владеть винтовкой и получать военное снаряжение ее ударницы наконец попали на фронт. Они пережили май и июнь, выдержав все нападки и угрозы, дурное обращение, вредительство и откровенное глумление, и теперь стояли в строю, готовые драться.

Но, казалось, мужскому противодействию не будет конца.

Бочкарева решила, что ее батальон двинется вперед — с поддержкой мужчин или без. Получив столь необходимое подкрепление со стороны офицеров, которые добровольно вызвались помочь, ударницы пошли в наступление. Разобщенное войско встрепенулось за их спинами, и многие солдаты двинулись следом.

Сперва сражение шло успешно, однако за второй линией немецкой обороны наступление внезапно остановилось. Что же произошло? В окопах противника солдаты нашли запасы спиртного и тут же стали напиваться. Какая же это война? Отступали и поодиночке, и целыми ротами. Бочкарева запросила подкрепление, чтобы удержать занятые позиции, но подмога так и не пришла.

Под натиском немецкого контрнаступления мужчины стали еще активнее поворачивать назад. В конце концов Мария Леонтьевна была вынуждена дать приказ к отступлению. Тем не менее ее батальону удалось взять в плен нескольких немцев, сгоравших от стыда из-за того, что им пришлось капитулировать перед женщинами. Бочкарева потеряла пятьдесят солдат и сама получила ранение. Русское наступление провалилось, вскоре немцы вновь заняли свои линии обороны. Но ударницы батальона смерти не принадлежали к числу тех, кто сдается.

История не проявила благосклонности к женским военным формированиям. Необходимо все-таки признать, что их миссия была невыполнима. Временное правительство тоже постепенно осознало это. У немногочисленных отправленных на поля сражений ударниц не было шанса на успех, поскольку им противостояла смертельная усталость от войны, да и в целом напряжение, накопившееся в российской армии за длительную историю войн и несправедливости. Женщинами, пожелавшими внести свою лепту, воспользовались, отправив на смерть, когда было уже слишком поздно. Как это часто случалось и прежде, они стали своеобразным символом в военной риторике.

Ударниц из батальона смерти безоговорочно прославляли за готовность идти по стопам Жанны д’Арк и безрассудно ненавидели за смелость, с которой они приняли на себя роль военных. Эту ненависть невозможно объяснить тем, что батальон выступил на стороне Временного правительства — вплоть до Октябрьской революции правительство поддерживали сотни тысяч русских солдат.

Мужчины, спасовавшие перед немцами, ополчились на женщин. Когда ты не способен сразиться с сильным соперником, всегда можно сорваться на том, кто слабее.

Надежды Временного правительства не оправдались: напротив, с мужской точки зрения женщины-солдаты своим появлением показали, что вести военные действия совершенно бессмысленно. Если теперь даже женщины — те, за кого мужчин учили сражаться, — хотят занять их место, зачем ломать комедию?

При новом режиме, когда власть захватили большевики, Марию Бочкареву арестовали. Женским батальонам не нашлось места в условиях диктатуры пролетариата. Бочкареву обвинили в контрреволюционной деятельности и некоторое время содержали на гауптвахте Московской комендатуры недавно созданной Красной армии.

После освобождения бывшего командира батальона смерти ждал непродолжительный период славы. В апреле 1918 года Мария Леонтьевна отправилась в США, чтобы заручиться поддержкой в борьбе с большевиками. Со слезами на глазах — по свидетельствам очевидцев — она просила американского президента Вудро Вильсона направить войска и помочь русскому народу избавиться от новых мучителей — красных. Здесь же, в США, Бочкарева встретила Исаака Дона Левина, записавшего ее автобиографию по настоятельной просьбе американской феминистки — участницы борьбы за женское избирательное право Флоренс Харриман и ее британской коллеги Эммелин Панкхёрст. В предисловии к книге «Яшка» Дон Левин пишет, что контрреволюционеркой и монархисткой Бочкареву по прибытии в США называли совершенно несправедливо. По мнению биографа, она никогда не выступала против революции, а своей главной целью видела освобождение России от внешних врагов. Это было ее собственное убеждение. Левин считает Бочкареву безыскусной натурой, малограмотной и не знающей истории, глубоко религиозной и добродушной, но в то же время способной на жестокие действия.

В августе Мария Леонтьевна вернулась в Россию, где бушевала Гражданская война. Она обосновалась в Архангельске, который на тот момент еще не был занят красными. С упорством безумца Бочкарева начала вынашивать план создания армии, чтобы вместе с войсками западных союзников вернуть России прежнюю власть. Осенью 1918 года она встретилась с генералом Эдмундом Айронсайдом — по его описанию, это была седая женщина со следами оспы на лице, и, как он резко объяснил, союзникам от нее не было никакой пользы.

В январе 1920 года, в разгар Гражданской войны, красные задержали Бочкареву по обвинению в подрывной деятельности, направленной против Рабоче-крестьянской республики. Ее приговорили к смертной казни и привели приговор в исполнение.

Вряд ли можно утверждать, что Мария Леонтьевна умела расположить к себе людей. Уже в том, как она себя подавала, было нечто отталкивающее. Манера держаться, запечатленная на фотографиях, демонстративно выдает в Бочкаревой военного: голова гордо поднята, руки решительно скрещены на груди. Эта поза, которую многие сочтут неженственной, вызывала либо ненависть, либо восхищение.

Зная историю нечеловеческих испытаний, выпавших на долю Марии Бочкаревой, нетрудно понять, откуда взялась эта жесткость и непробиваемая психика. Как и то, что без них она не смогла бы удержаться на плаву. Бочкарева сражалась на мужской территории и потерпела поражение.

Во время Второй мировой войны, когда теперь уже в Советском Союзе вновь начнется беспрецедентное по масштабам привлечение женщин на военную службу, фигуру Марии Бочкаревой не посчитают достойной того, чтобы смахнуть с нее пыль времени. Ее все еще будут воспринимать как классовую предательницу, странную, мужеподобную особу на побегушках у Штатов. Вместо этого — несколько нелогично — предпочтут вспомнить героиню XIX века, кавалерист-девицу Надежду Дурову, сражавшуюся за царя и царскую власть. Однако примечательно, что в последнее время Мария Бочкарева как русская историческая личность переживает возрождение. В 2015 году состоялась премьера фильма о Женском батальоне смерти, который был снят при поддержке Российского военно-исторического общества, учрежденного президентом В. Путиным. Эта дорогостоящая картина представляет женщину-офицера уникальной героиней досоветского периода, а русских мужчин-солдат — набожными воинами, ведущими героическую борьбу с немецким врагом. Подобная трактовка несколько упрощает сложный и запутанный ход событий.

С другой стороны, женщины батальона смерти как раз и надеялись войти в историю России героями. Как объясняла одна из соратниц Бочкаревой, они вербовались на фронт, полагая, что «бедные русские солдаты устали от многолетних боев» и им надо помочь. Осознав, что батальон создан с целью пристыдить дезертировавших мужчин и заставить их взяться за оружие, некоторые женщины сами испытали чувство стыда. Эти солдаты стремились, чтобы их запомнили не только «матерями, хозяйками и подневольными рабынями», а в результате стали унизительным олицетворением высшей жертвы со стороны женщины. В глазах окружающих они потерпели фиаско и как солдаты, и как представительницы своего пола. Благодарности они не дождались.