«Их элегантные блестящие шапочки с кокардой, их синие платья и алые брюки, их ботиночки и шпоры, кружева и обшлага в цветах полка — а в некоторых случаях маленькие шпаги и мужская посадка в седле — обладают в полевых условиях немалыми преимуществами по сравнению с весьма неудобными — пусть некогда и изящными — шляпками и шлейфами женщин в наших войсках».

^{Французская кантиньерка. XIX век. Lebrecht Music and Arts Photo Library/Alamy.}

Жан-Жак Руссо ошибался, утверждая, что «иглой и шпагой не сумеют владеть одни и те же руки» — сочинительницы памфлета «Амазонки Беллоны», о котором шла речь в предыдущей главе, были правы. Эта метафора вышла из-под пера выдающегося философа и писателя в романе «Эмиль, или О воспитании», опубликованном в 1762 году и вызвавшем множество дискуссий. При помощи подобного — не особенно блестящего — сопоставления Руссо хотел проиллюстрировать мысль о естественном предназначении полов — каким он его видел. Женщина, бравшая в руки оружие, шла против своей мягкой и подчиненной природы. Мужчина же, не брезгующий иголкой и ниткой, рисковал превратиться в калеку или евнуха.

Если бы Руссо огляделся вокруг, то осознал бы, что подобное утверждение менее всего соответствовало действительности в среде военных. В армиях XVIII века тысячи мужчин брали на себя уход за больными, приготовление пищи и починку одежды. Они накладывали повязки и варили похлебку, шили мундиры и пекли хлеб. Если же они становились калеками, то скорее от оружия противника, а не из-за нитки с иголкой.

По сравнению с XVII столетием, в организации европейских армий изменилось немало, среди прочего в восемнадцатом веке в них стало меньше женщин. О подобном мечтали многие военачальники, но на практике добиться не смогли. Пионером в этой области стал Карл XII. Значительно опередив свое время, шведский король реорганизовал систему снабжения войск таким образом, чтобы продукты поставлялись с родины, а не оттуда, где шла война. В 1700 году Карл ввел правило, предписывающее женщинам запрашивать разрешение на то, чтобы находиться в обозе. Выдавалось оно, по сути, только прачкам и тем, кто продавал солдатам еду, выпивку и табак. Причиной этому служила прежде всего повсеместно царившая озабоченность нравственностью и проблемами с дисциплиной, которые было принято связывать с присутствием женщин. Однако выполнялся королевский приказ не всегда: как отдельные командиры, так и многие солдаты считали — армии без женщин не справиться. В дневнике офицера Леонарда Каггса упоминается, что Карл, утомившись во время похода 1708 года, просто-напросто отдал приказ оставить женщин по другую сторону реки Березины. Оттуда, по его мнению, те могли своим ходом добраться домой, в Швецию. Вместо этого женщины пересекли реку в нескольких километрах ниже по течению и вскоре вновь присоединились к войскам.

Как бы то ни было, примеру шведского короля вскоре последовали и другие. В середине XVIII века во время экспедиции в Вест-Индию британцы допускали присутствие не более десяти женщин на роту, причем те должны были быть замужем за солдатами этого подразделения (подробнее речь об этих женщинах пойдет ниже). В Пруссии условия были примерно такими же. Французским командованием в это время допускалось присутствие 15–20 женщин на подразделение, как предписывал устав.

Многие задачи, традиционно выполнявшиеся женщинами, брали на себя мужчины. Точно так же как в Америке в период Войны за независимость, исключением оставалась стирка. Это была тяжелая и грязная работа, и мало кто из мужчин оказывался готов этим заниматься. В одежде было полно вшей, а белье больных и раненых — вымазано кровью и экскрементами. Все бинты и другой перевязочный материал были многоразовыми — прачкам приходилось тереть их камнями, песком и золой, а затем полоскать и сушить. Штаны, жилеты и мундиры из шерсти, намокая, становились тяжелыми, как свинец. Технологии стирки, как можно заметить, развивались значительно медленнее, чем технологии ведения войны.

Хотя обеспечением ежедневного пайка занимались мужчины, женщинам по-прежнему разрешалось держать маленькие «таверны» или передвижные кабаки. Там они торговали снедью, выпивкой, табаком и другими товарами, которыми военное руководство не обеспечивало — или, возможно, не располагало в достаточном количестве. Маркитантки восполняли пробел между тем, в чем нуждались солдаты, чтобы их жизнь была хоть сколько-нибудь терпимой, и тем, что могли предоставить растущие государственные армии.

Такие мелкие предприниматели имелись при всех армиях, но прославились именно французские. Они назывались cantinières (до революции — vivendières) и стать ими могли как мужчины, так и женщины.

Фактически с 1793 года присутствовать во французской армии официально разрешалось только кантиньеркам (как их принято теперь называть и на других языках) и прачкам — les blanchisseuses. Все «лишние» женщины из войск изгонялись. К таковым относили — в отличие от войск прочих стран — как жен солдат, так и проституток. Это решение, собственно говоря, противоречило новым демократическим принципам Республики: в соответствии с ними простому солдату полагались те же привилегии, что и офицеру — в том числе и возможность взять с собой в поход жену и детей. Также он не был обязан просить у командира разрешения жениться.

Однако революционеры не рассчитывали на наплыв женщин, последовавший за демократизацией войскового устава. Перед началом военной кампании к местам сбора войск заявилось множество солдатских жен, готовых отправиться на войну. Уже через несколько месяцев после поспешного принятия этого решения Конвент был вынужден его отменить, опасаясь, что такое количество женщин в армии приведет к росту расходов и хаосу. Неофициальное исключение сделали для жен и многочисленных любовниц высших офицеров. Например, Анриетты Лебертон, любовницы маршала Андре Массены, последовавшей за ним во время вторжения в Португалию, переодевшись в драгунский мундир. Когда армия Массены задержалась настолько, что ему не удалось оказать сопротивление англичанам, Лебертон обвинили в том, что это она помешала маршалу. Впоследствии он заявлял, что больше никогда не станет брать любовниц на войну.

Тем не менее для предпринимателей обоих полов решение обернулось выгодой, как и для французских властей. Кантиньерки зарабатывали, а военное руководство без дополнительных затрат получало довольных, сытых и слегка пьяных солдат. То, что кантиньерки не боялись подать стаканчик eau de vie[17] или вина во время сражения, было несомненным плюсом, так как считалось, что в умеренных количествах алкоголь поддерживает боевой дух. Простого солдата спиртное немного успокаивало, притупляя страх, а кантиньеркам оказалось выгодно находиться на линии огня: протягивая стаканчик, они имели обыкновение кричать сквозь грохот орудий «Завтра рассчитаешься!» Хотя, разумеется, существовал риск, что оплаты они не получат.

На марше успешные кантиньерки передвигались в запряженных лошадьми повозках, до краев набитых кухонной утварью, продуктами, бочонками пива и вина, а порой даже курами и козами. Часто они везли с собой детей, так как обычно были замужем за кем-то из младших чинов или солдат. Когда требовалось, они могли перевозить и награбленное добро. За перевозку им платили, а если солдат погибал, кантиньерки имели все основания оставить вещи себе. Все, от платьев и украшений до мебели, выгодно продавалось.

Кантиньерки, карьера которых только начиналась или складывалась менее удачно, довольствовались вьючной лошадью или одним tonnelet — маленьким винным бочонком, который носили за плечами.

Когда войско разбивало лагерь, они ставили палатку — порой это был простой кусок полотна — и начинали торговать едой и напитками. Часто палатка становилась местом встречи солдат, они могли пропустить стаканчик, поговорить и отвлечься, возможно, почувствовать вкус обычной жизни. Некоторые заведения, подороже и с более качественной пищей, привлекали к себе офицеров.

Но кантиньерки и прачки (две эти категории начинали постепенно сливаться в одну) отвечали не только за питание и поддержание чистоты, но и выполняли медицинские задачи. Этим французская армия на рубеже XVIII и XIX веков не слишком отличалась от армии времен Тридцатилетней войны. Оставалось еще несколько десятков лет до появления полевых медсестер — профессии, которая возникнет благодаря Флоренс Найтингейл в середине столетия. А пока кантиньерки промывали раны, перевязывали их и ассистировали полевым хирургам при операциях. Естественно, они же и ухаживали за больными — эпидемии дизентерии и сыпного тифа были обычным делом. Они не только продавали eau de vie солдатам в самом пылу сражения, но и вытаскивали тех, кого ранило при обстреле. Случалось также, что кантиньерки сами брали в руки оружие. Британский сержант Эдвард Коттон писал, что после битвы при Ватерлоо «среди убитых оказалось немало женщин» и что женщины во французской армии «носят мужское платье и почти столь же воинственны, как солдаты».

Важно понимать, что большей части этих женщин армия не просто давала работу, источник дохода. Армия составляла саму основу их существования. Многие из них не только были замужем за солдатами, но и родились в армии. Другой жизни они не знали. Они идентифицировали себя со своим полком и, вне всяких сомнений, считали себя военными.

Одной из тех, кто полноценно нес солдатскую службу, позже став кантиньеркой, была Мария-Тереза Фигёр, родившаяся в районе Дижона в 1774 году. Очевидно, Фигёр удалось обзавестись неким специальным разрешением, и в возрасте 19 лет она вступила в Аллоброжский легион в качестве кавалериста. Необычность ее ситуации заключалась в том, что она отслужила столько лет, не переодеваясь мужчиной и не называясь мужским именем. Аллоброжский легион был добровольческим формированием, славящимся жестокостью: рассказывали среди прочего, что головные уборы там украшают отрезанными ушами врагов. Возможно, сама Тереза Фигёр была немногим лучше, так как сослуживцы наградили ее прозвищем «драгун Сан-Жен» («бесцеремонный драгун»). До 1815 года она успела послужить драгуном в нескольких полках, но во время Ста дней Наполеона, когда он ненадолго вернул себе власть, стала кантиньеркой. Впоследствии Фигёр открыла ресторан — возможно, вместе со знаменитой воздухоплавательницей Жанной Женевьевой Гарнерен. Кроме того, она издала мемуары, надиктовав их так же, как Рене Бордеро. В книге она описывает, как делала то, «что мы на военном жаргоне называем „заколоть свинью“», — то есть рубила врага саблей.

Проблема заключалась в том, что военная администрация не всегда видела или могла в полной мере оценить значимость кантиньерок. Если женщину ранили, если она заболевала или же просто становилась слишком стара, чтобы справляться с работой, она не имела права на пенсию или другую поддержку, так как по определению рассматривалась как лицо гражданское. Пенсию она получала только в случае смерти супруга — и в качестве компенсации потери его дохода, а не своего собственного. Последний же она теряла, так как вдовы — вплоть до 1875 года — не имели права осуществлять какую-либо деятельность с целью заработка. Таким образом, государство нещадно использовало женский труд, не неся при этом экономических или социальных обязательств.

Можно привести в пример историю кантиньерки Анжелики Бревилье из 7-го гусарского полка. Во время революционных войн Бревилье принимала участие в битве при Селестá, где была тяжело ранена артиллерийской гранатой. Одну ногу ей отстрелило, а другая оказалась буквально нашпигована осколками. Бревилье выжила и впоследствии ходатайствовала о выделении государственной пенсии. Ей отказали по причине того, что она не солдат. Она получила в дар крепление для протеза — при этом деревянную ногу ей пришлось оплатить самостоятельно.

Конечно, по прошествии лет можно сказать, что этих женщин никогда не принуждали участвовать в сражениях. В общем, так оно и было. В отличие от солдат, кантиньерки действовали добровольно. Тем не менее со стороны властей было недостойно пользоваться преданностью и воодушевлением женщин, тут же отворачиваясь от них и отказывая в компенсации, если что-то шло не так. Многие кантиньерки и прачки, по различным причинам покинувшие армию, впадали в крайнюю нищету.

Однако те, кто отличился мужеством и особыми заслугами, порой все же оказывались вознаграждены — пусть и более символическим образом. В 1859 году Анетта Древон из 2-го полка зуавов принимала участие в битве при Мадженте в Италии. Вооруженная саблей и пистолетом Древон убила двух австрийцев, захвативших знамя полка. Тогда полковник в рыцарском порыве сорвал со своего мундира крест Почетного легиона и приколол ей на грудь. Одиннадцатью годами позже Древон попала в плен к немцам, где ее оскорбил баварский офицер, попытавшись снять с нее награду. Его не устроил тот факт, что столь высокий знак отличия украшал женскую грудь. Анетта Древон хладнокровно достала пистолет и застрелила обидчика.

В этот период — примерно совпадающий по времени с годами правления Наполеона III — кантиньерки пользовались большим почетом и любовью в обществе. Император осознавал их пропагандистскую ценность и решил увеличить число женщин в вооруженных силах. Так кантиньеркам довелось участвовать в войнах по всему миру: в Индокитае, Сирии, Западной Африке, Алжире, Китае и Мексике.

Британский фотограф Роджер Фентон, который вел фотохронику Крымской войны, сделал примечательный снимок, изображающий гордую молодую кантиньерку в мундире с галунами, в юбке и с саблей в руке. Как минимум с 1830-х годов, когда Франция начала затяжную и кровавую захватническую войну в Алжире, кантиньерки легко узнаются по яркой, ладно сидящей форме. До этого кантиньерки и прачки одевались как придется. Но, похоже, в далеком Алжире, присоединенном к Франции в качестве колонии в 1834 году, чувство принадлежности женщин и мужчин к подразделению сделалось более явным. Наверное, это и есть та самая солидарность. Такая общность нашла выражение и в одежде. Женщины с гордостью начали носить форму, включая брюки, а иногда саблю или револьвер. Конечно, это привлекло внимание на родине, во Франции, где женщины — за исключением, возможно, отдельных ранних феминисток — брюк не носили. Поверх них кантиньерки надевали юбку до колен, часто ярких цветов и отделанную кантом. В подразделении французских зуавов, стоявшем в Алжире и поначалу сформированном из местных горцев, были приняты более экзотические одеяния с широкими штанами и яркими мундирами. Это, разумеется, нашло отражение в одежде кантиньерок и как модное в военной среде веяние распространилось через Атлантику — в Северную Америку, где кантиньерки появились во время Войны за независимость. Даже английские снобы-офицеры не могли не отметить отвагу, патриотизм и нарядное одеяние кантиньерок. Во времена Наполеоновских войн одна кантиньерка пересекла позиции британцев, чтобы позаботиться о раненом бригадном генерале французов. «Посмотрим, станут ли англичане убивать женщину», — самоуверенно заявила она, отправляясь в путь. Те не стали ее трогать.

Хотя форма и походила на мужскую, шили ее специально для женщин. Кто это делал? Сами женщины? Инициатива, очевидно идущая снизу, свидетельствует о самостоятельности кантиньерок и о том, что они осознавали себя скорее военными, чем гражданскими.

В ходе роковой войны с Пруссией в 70-е годы XIX века погибло немало кантиньерок. К концу столетия ситуация с точки зрения снабжения и логистики изменилась еще больше: паровой транспорт, железные дороги и индустриализация позволили доставлять все необходимое к местам боевых действий с родины. Отпала надобность добывать все на месте. В кантиньерках уже не было прежней нужды, и образ их претерпел изменения: в них стали видеть не боевых товарищей, а скорее матерей или сестер. Такое отношение, в том числе и в Великобритании, было связано с викторианским представлением об армии как о семье. Отныне кантиньерки должны были представлять собой милое напоминание о женственности и семейном уюте.

Разумеется, это не самым удачным образом сочеталось с продажей алкоголя и табака или контрабандой награбленного. В 1900 году во французской армии была запрещена торговля крепкими спиртными напитками. А затем вином и пивом. К этому времени прошло уже десять лет с того момента, как женщинам-кантиньеркам запретили носить форму. Их быстро вытеснили, заменив «настоящими» солдатами: мужчинами, занимающимися всем тем, от чего предостерегал их Руссо.

Британский лейтенант сэр Джон Кинкейд вполне может послужить примером человека, которому хотелось бы, чтобы в его подразделении была кантиньерка или даже blanchisseuse. Мне кажется, он относился к тому типу офицеров XIX века, которые любили армейскую жизнь с чуть ли не саморазрушительной пылкостью. По крайней мере, таким Кинкейд предстает в своих воспоминаниях о военной кампании 1808–1814 годов на Пиренейском полуострове. Его «Adventures in the Rifle Brigade»[18] похожи на приключенческий роман для мальчишек, несмотря на невероятные лишения, перенесенные в этом походе британской армией и Кинкейдом лично. Он несколько раз был ранен, терпел голод и жажду, снова и снова становясь свидетелем ужасов войны. И все же в нем сохранялась любовь: к империи, но прежде всего — к родному полку. Девяносто пятый стрелковый полк был элитным подразделением, относящимся к легкой пехоте и, как пишет Кинкейд, производил «первый и последний выстрелы почти в каждом сражении, осаде и перестрелке, в которых армия принимала участие».

Впрочем, на одно обстоятельство он все-таки жаловался: в полку отсутствовали женщины. Не то чтобы ему не хватало общения с ними — на самом деле, для многих обеспеченных мужчин одной из самых заманчивых вещей в войне было именно отсутствие женщин, — а потому, что по этой причине не проводились гигиенические мероприятия. Кинкейд описывает, как «вся церемония стирки рубашки заключалась в том, что денщик брал ее за воротник и пару раз всполаскивал в воде, а потом вешал на просушку».

Возможно, именно элитарный характер стрелкового полка являлся причиной того, что женщины туда не допускались. В то же время другие британские части, как уже упоминалось, имели право брать солдатских жен с собой в поход — нескольких на подразделение. Например, в 1814 году за британским войском из 60 000 мужчин следовали 4500 жен, затем к нему присоединились около 700 женщин из Португалии и 400 из Испании, нанятых в помощь — в первую очередь со стиркой.

Казалось бы, британские матроны должны всеми силами стремиться избежать лишений бивачной жизни в небезопасных условиях военного похода или гарнизона и долгого путешествия в обществе сотен солдат. Однако на деле все обстояло совершенно иначе. Абсолютное большинство — совсем как француженки — желало любой ценой отправиться вслед за своими мужьями. Несмотря на то что британские военные и захватнические кампании таили в себе немалый риск, оставаться дома означало терпеть еще большие лишения, как экономические, так и социальные. В походе женщинам полагалось питание (пусть лишь половина мужского пайка) для себя и детей, если таковые имелись. К тому же жены солдат могли обеспечить себе дополнительный доход стиркой и починкой одежды. Солдатское жалованье было весьма скромным, так что любые средства приходились кстати. Простой пехотинец получал три с половиной пенса[19] в день, прачка могла заработать два пенса в неделю — за целую гору стирки. «Без ее дохода у корыта им было не прожить», — лаконично подметил священник Патрик Битон еще в 1871 году. И добавил: «Некоторые солдаты без обиняков признавались, что выбирали жен, как пахарь выбирает коня: с расчетом на силу и выносливость».

Чьим женам будет позволено поехать с полком, а чьи будут вынуждены остаться дома, определял жребий. Перед отъездом женатые пары собирались в части, и каждая женщина тянула из шляпы записку. На шести из них значилось to-go, на остальных — not-to-go[20]. Тем, кто оставался, приходилось нелегко. Им нужно было искать себе пропитание, так как солдаты — хотя большинство, возможно, и было бы готово сделать это — не имели права отдавать часть жалованья семьям (как минимум пока не отслужили во время кампании больше трех месяцев). Большинство профессий были женщинам недоступны, поэтому им приходилось зарабатывать на пропитание мелкой торговлей, стиркой, шитьем и починкой одежды или выживать за счет другой разрешенной деятельности. Многим приходилось отправляться в богадельню, другим — заниматься проституцией. Но беспокойство и подавленность, разумеется, были вызваны не только экономическими причинами. Если солдата отправляли в Индию или другие удаленные колонии, могли пройти долгие годы, пока пара снова воссоединится. Большинство мужчин, естественно, тоже были не в восторге от необходимости расстаться с женой и детьми. Шотландский офицер Джозеф Дональдсон вспоминал молодую пару, сидевшую перед отъездом мужа на койке в бараке вместе с ребенком, обнимая то друг друга, то ребенка. Скорбь солдата «в конце концов вышла из-под контроля», — пишет Дональдсон, особенно когда его жена убрала чашки и чайник — все то, чем они пользовались вместе, — и «омыла их слезами». Она не собиралась пользоваться ими, пока муж не вернется.

Тем, кто вытащил счастливый билет, предстояло долгое и по большей части малоприятное путешествие. Например, плавание от Англии до Испании занимало три недели, в течение которых жены и дети размещались под одной крышей с солдатами. Спальные места имели весьма скромные размеры: шестеро мужчин или три супружеские пары набивались в пространство примерно два с половиной на два с половиной метра. Немногим удавалось избежать морской болезни. Во время одного рейса из ирландского Корка в Испанию в 1808 году только шестеро из 250 солдат держались на ногах. Правда, если погода выдавалась хорошая, можно было посидеть наверху, на палубе, и, возможно, насладиться теплом и солнцем. Женщины шили, а мужчины несли вахту.

Впереди их ждал тяжелый труд. Жены становились своего рода универсальной прислугой: стирали и штопали одежду, ухаживали за больными, готовили еду и всячески поддерживали солдат. Они рассматривались как общий войсковой ресурс — это могло означать, что одной женщине придется в одиночку обстирывать сотню мужчин. Большинство солдат завидовали тем, кого сопровождали жены. «Если мужа убивали, а жена его была ладной и работящей, то не успевал муж пролежать в могиле и двух дней, как та уже получала с полдюжины предложений руки и сердца», — утверждает лейтенант Уильям Грэттон. Для вдовы в этом заключались очевидные преимущества — ведь если супруг умирал, то и она, и дети, если таковые имелись, теряли довольствие и оказывались без средств к существованию.

Командование же, напротив, солдатских жен презирало. Это презрение — а порой неприкрытая издевка — хорошо отражали снобизм британского офицерского корпуса в отношении рекрутов. Часто последние были бедняками, вступившими в войска потому, что у них не было другого выбора. Они находились в самом низу социальной лестницы, на одном уровне с батраками и золотарями. Так что судьба простого солдата в Великобритании XIX века была незавидной. Совсем другое дело — быть офицером, хотя ни образования, ни каких-либо особых способностей для этого не требовалось: лишь деньги и благородное происхождение.

Наверное, неудивительно, что с подобными взглядами на солдатскую службу никаких кантиньерок в британской армии не появилось. Для этого необходима известная гордость за полк, ощущение принадлежности к своему подразделению и к своей нации, которые едва ли могут вырасти из презрения.

В британской армии для женщин существовали строгие ограничения. Например, Артур Уэлсли виконт (в дальнейшем — герцог) Веллингтон, главнокомандующий силами Великобритании в Испании, в 1809 году издал приказ, запрещавший женам и подругам, каковые неизбежно присоединялись по пути, без разрешения командования покупать хлеб в радиусе пяти километров от расположения части. Дело в том, что, согласно жалобам отвечающих за снабжение офицеров, женщины нередко опережали их, опустошая местность так, что закупить намеченные продукты уже не удавалось. Женщина, которую ловили с хлебом, лишалась довольствия. Веллингтон также приказал женам солдат иметь удостоверение, подписанное командованием полка. Тех, у кого документов не оказывалось, изгоняли. Герцог, который и сам имел сложные отноше-ния со слабым полом, не питал иллюзий относительно того, что армейские женщины окажутся порядочнее солдат, и поэтому стремился, насколько возможно, передать их под контроль военных. Женщины тоже склонны к грабежу, считал он. Во время изматывающих боевых действий в Испании снабжение английских войск было таким скверным, что, несмотря на запрет, многие поддавались подобным искушениям.

Молодой сержант Джозеф Дональдсон прежде всего отмечает страдания людей. Вот как он описывает солдатских жен, следовавших за войском во время Наполеоновских войн, в своих мемуарах, опубликованных в 1824 году: «Невозможно представить себе, что приходится выносить женщинам в обозе, на марше они нередко беременны, и часто рожают детей под открытым небом, порой в пути, на обочинах дорог; при этом они терпят все лишения военной жизни». Из других свидетельств, например о битве при Талавере в июле 1809 года, мы узнаем об одетых в лохмотья женах и вдовах солдат, торговавших собой в обмен на кусок хлеба. Во время этого сражения британцы потеряли четверть личного состава — многие солдаты получили смертельные ожоги, когда на поле битвы загорелась сухая трава.

Деторождение превращалось, очевидно, в ужасное испытание: солдатские жены рожали на обочине дороги, на борту корабля и в повозках, влекомых лошадьми по незнакомой местности. Говорят, что одной женщине, рожавшей во время битвы при Маренго в 1800 году, какой-то гренадер крикнул: «Эй, Мэри, ты кое-что обронила!» Для детей война становилась обыденностью. Они быстро учились помогать по мере сил — носить воду, добывать корм для лошадей, развешивать белье, собирать хворост и присматривать за братьями и сестрами. Некоторые из них, несмотря ни на что, выживали. Пехотинец Бенджамин Рэнделл Харрис рассказывал об отступлении в Ла-Корунью зимой 1808/09 года: «Одна из солдатских жен, которой предстояло вот-вот разрешиться от бремени, к вечеру отошла от толпы и легла в снег, немного в стороне от дороги. Супруг ее остался вместе с ней, и среди наших людей я услышал пару преждевременных замечаний, что эти двое обрели вечный покой. Отстать от маршевой колонны в такую погоду означает верную смерть, так что вскоре мы перестали о них думать. Но, к своему изумлению, немного позже я увидел женщину снова (сам я находился в последних рядах нашего отряда). Она спешила вперед вместе с мужем, сжимая в объятиях ребенка, которого только что родила».

Но в связи с этим же отчаянным отступлением Харрису вспоминается и другая женщина с маленьким мальчиком. Они были так измождены, что не смогли больше следовать за обозом, упали и умерли на месте. Харрис всю жизнь не мог забыть этого зрелища.

Жена одного из офицеров, Марианна Янг, размышляла о неизменно плохих условиях жизни солдатских жен, которых описывала с немалой долей презрения: «Ее можно встретить в Турции, в Индии, в английском гарнизонном городке или на восточном базаре — кажется, ничто не в силах изменить ни ее привычек, ни ее манеру держаться и одеваться. Сколько бы она ни пробыла в тех местах, она не научилась ни единому слову их языка, как бы ни палило солнце, она продолжает под него подставляться, как бы ни был грязен базар, посреди него будет стоять жена английского солдата, орущая и торгующаяся за все подряд».

Можно было бы предположить, что у Янг и других офицерских жен жизнь была несколько проще, а в отдельные периоды, возможно, даже оказывалась весьма приятной. Например, жена подполковника Эдварда Карри, Энн-Мэри, во время испанского похода красовалась в соломенной шляпке под зонтиком, верхом на муле и с маленькой собачкой на коленях. Рядом шла ирландская нянька с младенцем на руках. За ними следовала коза, служившая передвижной молочной кухней для малыша. Но, разумеется, и на долю офицерских жен выпадало немало горестей и лишений. Муж Энн-Мэри Карри погиб в битве при Ватерлоо, оставив ее еще одной вдовой среди тысяч и тысяч других: без средств к существованию, одну с тремя маленькими детьми.