«Со дня рождения люблю я военное звание; с десяти лет обдумывала средства вступить в него; в шестнадцать достигла цели своей»[21].
Надежда Дурова (1783–1866).
После сражения при Ватерлоо британский капитан Генри Росс-Левин тридцать второго пехотного полка заметил среди павших на поле боя французских солдат женщину. В своих военных мемуарах он описывает ее довольно сдержанно: одета в мундир и панталоны из нанки (хлопковой ткани желтовато-бурого цвета, из которой чаще всего шили солдатскую форму). Пуля пробила голову навылет. Свидетельство капитана подтверждает, что даже в XIX веке в европейских армиях встречались переодетые женщины-солдаты.
Была в войсках русского царя такая женщина, вписавшая свое имя в историю. Как и Джон Кинкейд из 95-го стрелкового полка, Надежда Дурова написала книгу воспоминаний о войне с Наполеоном, где она сражалась в кавалерии, сначала под именем Александр Соколов, а затем — Александр Александров. Мемуары Дуровой «Записки кавалерист-девицы» (1836) — одна из первых автобиографий, опубликованных в России. Это полноценное литературное произведение, где Дурова рассказывает, как в 1806 году сбежала из дому и поступила на военную службу, а потом провела много лет в военно-полевых условиях, по большей части в западных областях необъятной Российской империи.
Как и сэру Кинкейду, Дуровой нравилась армейская жизнь. Но для нее все лишения перевешивала вовсе не социальная общность. Дуровой нередко приходилось терпеть насмешки и обидные словечки от сослуживцев, ее дразнили за скромность и отсутствие усов. Дурову постоянно подозревали в том, что она женщина. «Если бы у меня была жена такая скромная и стыдливая, как ты, я целовал бы ноги ее; но если б с такими же качествами был сын мой, я высек бы его розгами»[22], — без обиняков заявил ей как-то офицер.
Дурова сбежала на войну, потому что ей хотелось, по ее собственному признанию, «выйти из сферы, назначенной природою и обычаями женскому полу»[23]. Ей нравилась жизнь под открытым небом, в походах, и поначалу она использовала любую возможность, чтобы улизнуть из лагеря и отправиться изучать окрестности. «Свобода, драгоценный дар неба, сделалась наконец уделом моим навсегда! Я ею дышу, наслаждаюсь, ее чувствую в душе, в сердце!»[24] — пишет Дурова. И, несмотря на восторженный слог, читатели последующих поколений понимают — она утверждала это всерьез.
Даже сражения, выпадавшие на ее долю не так уж часто, укрепляли в ней чувство собственной силы и независимости. Как радовалась Дурова, когда ее полк наконец выдвинулся из России на войну. Безудержно, если не сказать, бездумно бросалась она в атаку, беспокоясь больше о коне, нежели о себе самой. Она поражалась собственной храбрости и вспоминала, как в детстве мечтала об опасностях, которые ее сверстники боялись вообразить. Единственное, что страшило ее, когда она была маленькая, это постоянные вспышки гнева ее матери. Как-то раз ее эмоционально неустойчивая мать, родом из состоятельной украинской семьи, выбросила дочку из окна экипажа, решив, что та слишком громко кричит. С отцом-офицером отношения у Дуровой складывались лучше. После случая с экипажем он отдал дочь на воспитание своему денщику, Астахову. Выросшая среди военных, Дурова выбрала, возможно, самый естественный для себя жизненный путь. По ее собственным словам, любимой игрушкой в детстве был для нее незаряженный пистолет.
Какие еще возможности предлагала судьба русским дворянкам, не желающим проводить жизнь взаперти на кухне и в салонах? Вариантов существовало ничтожно мало: можно было стать гувернанткой или учительницей в каком-нибудь пансионе для девочек (но такие школы были редкостью). Или посвятить свои дни визитам к другим дамам своего круга, бесконечным беседам, музицированию и вышиванию. Отправиться куда-либо женщина могла лишь с разрешения супруга или отца (и желательно в их сопровождении). Оставался вариант уйти в монастырь, но большинству такое существование представлялось еще более несвободным и ограниченным, чем замужество и материнство.
Если верить мемуарам Надежды Дуровой, ей было шестнадцать, когда она, переодевшись мальчишкой, покинула родовое поместье у подножия Уральских гор. Однако исследователи пишут, что ей было двадцать три и у нее уже имелись муж и ребенок. О том, кем они были и что с ними случилось, Дурова в своей книге не упоминает. Интимным отношениям и материнству не нашлось места в мемуарах этой женщины, предстающей перед нами человеком особенным, отметавшим стереотипные представления о мужском и женском. Поскольку брак ее оказался неудачным, афишировать его она явно не хотела. В каком-то смысле Дурова похожа на Тинтомару — андрогинную героиню романа Карла Юнаса Луве Альмквиста «Драгоценность королевы». Подобное восприятие, вероятно, усиливается, если читать мемуары Дуровой на русском. В диалогах к ней обращаются в мужском роде — в английском переводе эта тонкость утрачивается. В то же время война и военная терминология указывают на то, что Дурова существовала в среде, бесконечно далекой от Стокгольма XVIII века, где вращалась Тинтомара.
Из-за двусмысленного положения у Дуровой развился необычный взгляд на вещи. У нее гораздо меньше предрассудков, нежели у ее товарищей. Вместе с тем из-за постоянного одиночества ей сложнее вписаться в принятые армейские нормы жизни. Нередко ее критиковали за излишнюю отзывчивость и пустой интерес к тому, что не должно волновать солдата, например к женским нарядам. Ее способность к сочувствию вызывала гнев командиров и несколько раз чуть не стоила ей жизни. В то же время Дурова была отважнее многих. Казалось, ее завораживает какая-то неземная, потусторонняя красота битвы. «Трус-солдат не должен жить»[25] — так звучал ее суровый девиз.
Вначале Дурова служила в одном из трех кавалерийских полков, сформированных русским царем в Польше. Некоторые территории этой разорванной на части страны в конце XVIII века отошли России. Кавалерийский отряд состоял из уланов — легкой кавалерии с пиками. Увесистое длинное оружие страшно утомляло Надежду Дурову. Как и «тиранские»[26] сапоги с бренчащими шпорами. Но, как она пишет, «надобно терпеть, чего нельзя переменить»[27].
Первой битвой для Надежды Дуровой стало сражение с французами при Гуттштадте в мае 1807 года. Дурова сразу же продемонстрировала полное незнание техники боя: вместо того чтобы в атаках держаться своего эскадрона, она шла в наступление с каждым подразделением. Опомнилась Надежда лишь после того, как какой-то вахмистр рявкнул на нее: «Да провались ты отсюда! Зачем ты здесь скачешь?»[28]
Месяц спустя, в битве при Гейльсберге в июне 1807 года, под лошадью Дуровой взорвалась граната, однако каким-то чудом ни лошадь, ни всадница не пострадали. В то время войсками противника командовал Никола Жан де Дьё Сульт — маршал, который годом позже поведет французов против британской армии (и Кинкейда) на Иберийском полуострове.
Вскоре Дуровой довелось поучаствовать во Фридландском сражении в Пруссии, где погибла добрая половина ее полка. После обернувшейся катастрофой битвы, в ходе которой немало русских утонуло, в отчаянии пытаясь перебраться через реку Алле, Дурова много размышляла о судьбе простых солдат. Прежде всего ей не давали покоя мысли о малодушии, так откровенно проявленном воинами. По мнению Дуровой, их страх превосходил тот, что испытывала она сама:
«До сего времени я еще ничего не вижу страшного в сражении, но вижу много людей, бледных как полотно, вижу, как низко наклоняются они, когда летит ядро, как будто можно от него уклониться! Видно, страх сильнее рассудка в этих людях! Я очень много уже видела убитых и тяжело раненных! Жаль смотреть на этих последних, как они стонут и ползают по так называемому полю чести!»[29]
Главное, что Дурова осознала со всей ясностью — для простого солдата мало что могло сгладить тяготы войны и уравновесить ее безотрадность. «Образованные люди», по крайней мере, сражались за честь, героически служили своему царю. Это служение компенсировало все страдания, и офицеры при необходимости могли «покойно расставаться с жизнью»[30]. Выводы Дуровой совпадают с идеей, которая сто лет спустя заставит европейские правительства в целях самосохранения связать военную службу с гражданскими правами. Сражаться за начальство, которое над тобой издевается и наживается за твой счет, станет неприемлемо. Если люди отдают свои жизни на поле боя, они должны хотя бы понимать, что делают это ради чего-то, к чему они сопричастны.
В июле 1807 года был заключен Тильзитский мир. Россия и Франция подписали мирное соглашение, которое действовало до 1812 года, когда Наполеон затеял свой грандиозный по масштабам и катастрофический по последствиям поход на Россию. Однако политическая ситуация не особенно интересовала Надежду Дурову. Ее патриотизм, как и патриотизм многих воинов из высших сословий, был естественным и безусловным. Превыше всего для Дуровой оставался ее аристократический идеал чести, который несколько раз чуть не стоил ей жизни. Слабость к щегольской военной форме, подобающей ее сословию, заставляла ее постоянно волноваться за свои финансы.
Неудивительно, что кульминацией жизни Надежды Дуровой стала встреча с царем в 1807 году. Будучи истинной патриоткой, она считала царя своим героем. До Александра I дошли слухи, будто в его кавалерии служит женщина, и, заинтересовавшись, кто же эта «амазонка», он вызвал ее к себе в Санкт-Петербург. Вероятно, возымели действие и поиски Андреем Васильевичем Дуровым сбежавшей Надежды. Как бы то ни было, ее нашли и отправили в столицу. Сохранилось письмо, где Андрей Васильевич покорнейше просит царя о помощи.
Встреча одетой по всей форме Дуровой с Александром I описана в ее мемуарах почти с религиозным восторгом. На вопрос царя, действительно ли за военным мундиром и коротко остриженными волосами скрывается женщина, Дурова во всем призналась без обиняков. Но когда Александр I захотел отправить ее домой к отцу, Дурова бросилась царю в ноги и со слезами на глазах умоляла его позволить ей остаться солдатом: «Не отнимайте у меня жизни, государь! Я добровольно хотела ею пожертвовать для вас!..»[31]
Царь, растроганный мольбами Дуровой и восхищенный ее воинской доблестью, милостиво пообещал оставить ее в кавалерии. Он произвел ее в офицеры и предложил перейти в храбрый Мариупольский гусарский полк с офицерским корпусом «из лучших фамилий». Кроме того, государь решил, что отныне Надежда будет называться по его имени — Александром Александровым. Таким образом, Александр I санкционировал военную карьеру Дуровой и даже даровал ей свое имя, благодаря чему те, кто ее знал и догадывался о том, кто она на самом деле, не могли больше относиться к ней предвзято. У Надежды вдруг появился могущественный покровитель.
Итак, Надежда Дурова могла продолжить военную стезю. В сентябре 1812 года в составе гусарского полка она сразилась против войска Наполеона на Бородинском поле и была ранена в колено. Не будучи любительницей спиртного, Надежда использовала свои (положенные каждому воину) две рюмки вина в день для промывания раны. В этой битве участвовали двести тысяч солдат, из них треть погибли или получили ранения. По воспоминаниям Дуровой, это был адский день. Больше всего она страдала не от раны, а от холода: «Ах, если б я могла согреться и опять почувствовать, что у меня есть руки и ноги! Теперь я их не слышу»[32].
В 1816 году Надежда Дурова под именем Александр Александров вышла в отставку в чине штабс-ротмистра. Одной из причин такого решения стал стареющий отец, нуждающийся в ее помощи. В исторической перспективе подобная причина выхода военнослужащего на пенсию является скорее исключением. Однако вряд ли это единственное объяснение. Дурова была недовольна медленным продвижением по службе. Ее не устраивал тот факт, что ей никогда не позволят «вырасти» по-настоящему. Ей уже минуло тридцать, а для товарищей она оставалась мальчишкой, безбородым и не признающим издавна сложившихся армейских ритуалов, таких как походы по борделям и кутежи. Страстно любя военно-полевую жизнь, она не могла в ней участвовать в полной мере. По крайней мере, на тех условиях, какие армия негласно предлагала своим солдатам.
Теперь Дурова встала на писательскую стезю. Фрагменты из воспоминаний о войне, которые Надежда написала в середине двадцатых годов XIX века, были впервые опубликованы в журнале Александра Пушкина «Современник». Пушкин познакомился с эксцентричным братом Дуровой, Василием, и тот предложил поэту мемуары. Дурова мечтала, чтобы ее напечатали, но сначала потребовала от Пушкина издать воспоминания под ее солдатской фамилией Александров. Однако Пушкин счел это неправильным. «Будьте смелы — вступайте на поприще литературное столь же отважно, как и на то, которое Вас прославило»[33], — призывал он ее. И Дурова послушалась. Вышедшая в 1836 году биография имела оглушительный успех.
В мирной жизни Надежда Дурова продолжила вести себя и одеваться как мужчина. Уже в преклонном возрасте, живя в родной Елабуге, она славилась своей отзывчивостью и была готова прийти на помощь любому, кто попал в беду, будь то зверь или человек. Надежда Дурова умерла в 1866 году в возрасте восьмидесяти трех лет. Ее похоронили с военными почестями.
Книгу «Записки кавалерист-девицы» стоит прочесть и сейчас. Прежде всего потому, что это описание войны совершенно не похоже на другие. Подобно записям Фредерики Шарлотты Ридезель во время американской революции, мемуары Дуровой позволяют по-новому взглянуть на Наполеоновские войны. Самое интересное здесь — меткие наблюдения Дуровой за игрой между представителями обоих полов и за проявлениями мужского тщеславия. В своих воспоминаниях о военной жизни мужчины редко подмечают такие моменты. Например, Дурова очень любопытно и с юмором рассказывает о постоянных влюбленностях и любовных похождениях товарищей. Когда в полк приезжает красивая барышня, солдаты вдруг оживляются. «Все танцуют, импровизируют, закручивают усы, прыскаются духами, умываются молоком, гремят шпорами и перетягивают талию a la circassienne! (как черкешенки (франц.))»[34]. Военный лагерь сразу же превращается в арену для абсурдных и забавных брачных игр.
Когда речь идет о переодетых женщинах-солдатах, легко удариться в область психологии. Наверное, это вполне позволительно, поскольку каждой из женщин, имевших смелость нарушить существующие нормы, должны были двигать сильные личные мотивы. На протяжении истории несение воинской службы для женщин редко являлось обязанностью или, как мы видели в главе о Французской революции, законным правом. Напротив, женщины, как правило, были лишены привилегии носить оружие, даже в смертельно опасных ситуациях. А значит, у каждой должна была иметься веская побудительная причина, чтобы выйти из зоны комфорта. В определенном смысле война и складывается из миллионов таких отдельных дета-лей мозаики, едва ли различимых, если оглядываться на них как на единое целое. Для солдат-женщин этот судьбоносный шаг грозил еще большими опасностями, ведь он затрагивал их социальную идентичность, положение в обществе. Отбросив юбки, они обнаруживали, что мир выглядит иначе, и начинали смотреть на него другими глазами.
Что касается Дуровой, возможно, ее необычному выбору жизненного пути способствовало бесконечное разочарование ее матери (так описывает его дочь) оттого, что родилась девочка. По словам Дуровой, ее рождение стало настоящей катастрофой, которая разрушила все мечты матери и «ниспровергнула»[35] все ее надежды.
«„Подайте мне дитя мое!“ — сказала мать моя, как только оправилась несколько от боли и страха. Дитя принесли и положили ей на колени. Но, увы! это не сын, прекрасный как амур! это дочь, и дочь богатырь!! Я была необыкновенной величины, имела густые черные волосы и громко кричала. Мать толкнула меня с коленей и отвернулась»[36].
Примечательно, что незадолго до выхода в отставку Дурова завела себе собаку по кличке Амур, которую полюбила больше всех на свете.
Испокон веков рождение сыновей — для семьи, рода, клана, графства или княжества, государства, нации или империи — считалось главным предназначением женщины. Эта миссия, связывающая женщин всех эпох и народов, без сомнений, была заложена и в сознании матери Дуровой. Будучи аристократических кровей, она вышла замуж за человека из менее родовитой семьи. Ей удалось родить сына лишь после трех неудачных попыток, и ее глубокое разочарование имело судьбоносные последствия для старшей дочери.
Однако подсознательное стремление соответствовать мечтам матери о сыне вряд ли служит исчерпывающим объяснением того, что Дурова выбрала «мужскую» жизнь. В скудных исследовательских материалах, посвященных этой «амазонке», ее рассматривают иногда как трансгендера, иногда как бигендера, то есть человека, который примеряет на себя разную половую принадлежность в зависимости от ситуации. Мы никогда не узнаем, имеют ли эти догадки отношение к действительности, так же как мы не узнаем, что двигало другими женщинами, уходившими в солдаты. Мы констатировали раньше, что женщины-солдаты скорее меняли социальную роль на другую, уже существующую, нежели создавали новую. Они брали готовый шаблон. И в этом отношении Дурова совсем не была революционеркой, да и вряд ли этого желала. Питая ненависть ко всем ограничениям и запретам со стороны патриархального российского общества, она охотно приняла их, перейдя «на другую сторону». Ее внутреннему миру соответствовало мужское начало, оно позволило ей жить более насыщенной жизнью. Сбежав из дому, она прыгала от счастья при мысли о том, что никогда больше не услышит ненавистные слова «ты девка, сиди»[37].
В то же время в мемуарах (разумеется, мы не можем знать, где тут заканчивается реальность и начинается фантазия) Надежда Дурова предстает перед нами человеком своенравным, белой вороной. Она была храбрее многих солдат, но в то же время более эмоциональной и чувствительной. Когда ей, новоиспеченному улану, поручили зарезать гуся, она пришла в отчаяние. Поскольку она пообещала сослуживцам добыть еды, отступать было некуда. «Ах, как мне стыдно писать это! — изливала она впоследствии свои чувства. — Как стыдно признаться в таком бесчеловечии! Благородною саблей своей я срубила голову неповинной птицы!!»[38] Несмотря на то что вся ее военная карьера была сопряжена со смертью и разрушением, Дурова до конца жизни не могла забыть этого происшествия.
Надежда Дурова была не последней из числа женщин, которые по разным причинам выдавали себя за мужчин, чтобы отправиться воевать. И хотя в XIX веке традиция облачаться в мужское платье, чтобы пойти в солдаты, постепенно сойдет на нет, несколько десятилетий спустя мы снова встретимся с отважными героинями, подобными Дуровой, на этот раз участницами Гражданской войны в США. Но сначала познакомимся с фигурой, появление которой стало первым небольшим шагом на пути к полноценному внедрению женщин в вооруженные силы, — профессиональной медицинской сестрой.