Его величество отправился в Москву 3 февраля 1718 года, получив донесение, что граф Толстой вместе с царевичем возвращается туда из Неаполя. Они прибыли в Москву 11-го числа. В связи с этим собрался большой совет, состоявший из видных людей империи. Царь намеревался самым серьезным образом предать царевича суду за непослушание. Члены совета заняли свои места, и к ним в залу как пленника ввели царевича. Войдя, он вручил его величеству бумагу, содержащую признание своей вины. Царь спросил царевича, каково его желание. Тот попросил милости и умолял не лишать его жизни. Его величество согласился удовлетворить сию просьбу при условии, что царевич откроет ему без утайки всех сообщников и откажется от своего титула и всяческих притязаний на престолонаследие, подписав отказ собственноручно. Тогда царевич подписал документ, в котором объявлялось, что, находя себя неспособным к управлению государством, он отказывается от права наследования престола. Затем он подтвердил это клятвою, признавая своего брата Петра законным наследником. Когда это было сделано, все присутствующие министры и знать клятвенно заверили, что царевич Алексей лишается короны, а несомненным наследником престола признается царевич Петр, что они обещают стоять за него, не щадя жизни, против всех, кто осмелится противостоять ему, и что они никогда ни под каким предлогом не будут поддерживать царевича Алексея и помогать ему вернуть указанное право престолонаследия. Ту же клятву позднее было велено принести армии и флоту на родине и на чужбине, как и всем подданным Российской империи[437]. Тем не менее царевич продолжал оставаться в заключении, никого к нему не пускали, кроме графа Толстого и тех, кого назначал сам царь.
После этого сообщники царевича были арестованы[438]. В их числе оказались его мать, бывшая царица, а ныне аббатиса[439] суздальского монастыря, и ее любовник боярин Глебов[440], который не только жил в блуде с матерью царевича, но и был главным агентом в заговоре между нею и ее сыном, царевичем. Открылись письма, писанные ими друг другу, и были они столь же предательские, сколь и скандальные. Затем Абрам Лопухин[441], брат бывшей царицы и дядя царевича; Александр Кикин, первый начальник Адмиралтейства, ранее большой любимец царя; епископ Ростовский[442], а также духовник и ключарь бывшей царицы Пустынный[443] предстали перед судом и были осуждены. Глебов был живым посажен на кол, а четверо других живыми колесованы. Перед крепостными воротами построили высокую прямоугольную стену для следующего: посаженное на кол тело Глебова поместили в середине, а головы других четверых, каждая на длинном шесте, были поставлены по краям. В то же самое время казнили и некоторых других, среди них пятьдесят священников и монахов, бывших товарищей царевича, склонявших его к пьянству и разгулу. Всех их обезглавили на одной плахе, представлявшей собою дерево, специально подготовленное с этой целью, чтобы уложить на него всех сразу.
К этому заговору имела отношение и царевна Мария, единокровная сестра царя[444]. Позднее ее заточили в монастырь рядом с Ладожским озером, и бывшая царица Отокесса[445] Лопухина была посажена в крепость Шлюссельбург, что стоит на острове на том же озере. Все дворовые люди царевича и его любовница Ефросинья были арестованы, как и князь Василий Долгоруков, генерал-лейтенант и гвардии полковник, кавалер ордена Слона, а также генеральный директор Канцелярии розыскных дел. На этой должности он вел себя с исключительной дерзостью по отношению к князю Меншикову, адмиралу Апраксину и некоторым другим. Долгорукова приговорили к пожизненной ссылке в Казань[446]. Сибирский царевич[447] и сенаторы Воинов[448], Воронов[449] и Иван Кикин, брат Александра Кикина[450], также были высланы. Однако сенаторам графу Петру Апраксину[451], брату адмирала, и графу Самарину[452] вынесли оправдательный приговор. Один из пажей царя и несколько монахинь подверглись суровым телесным наказаниям и были высланы вместе с дворней царевича. Ефросинья, представлявшая дело так, что благодаря ее уговорам царевич вернулся, и после первых родов перешедшая в русскую веру, как оказалось, была повенчана с царевичем во время их путешествия греческим священником, которого схватили в Лейпциге и привезли пленником в Москву. Ефросинью не только освободили, но даже вернули ей кое-что из подаренных царевичем дорогих украшений и назначили весьма солидное вспомоществование из казны. Ее так и не выдали замуж, она была низкого положения и пленная финка.
Когда завершился этот большой процесс в Москве, его величество уехал и 4 апреля прибыл в Петербург. Царевича же привезли через два дня и заключили в крепость. В Петербурге царь первым делом отправился в доки и приказал спустить на воду готовые военные корабли и оснастить флот всем необходимым к плаванью, чтобы попытаться воспрепятствовать Британии и Голландии склонить к сепаратному миру шведского короля.
В самом конце мая прошло совещание на Аландах, куда его перенесли из Або по желанию барона Гёрца, так как острова были гораздо ближе к Стокгольму и потому удобнее для решения дел. Полномочными представителями царя на этом конгрессе выступали генерал фельдцейхмейстер граф Брюс[453] и тайный советник барон Остерман[454], а со шведской стороны барон Гёрц[455] и граф Юлленборг[456]. Никто из иностранных посланников не был допущен на сии совещания, кроме барона Мардефельда, посланника короля Пруссии[457].
После многочисленных казней и наказаний, произошедших вследствие проведенного розыска в Москве, все решили, что дело закрыто, но, по новым сведениям, ежедневно получаемым, выяснилось, что царевич не был до конца правдив, когда называл своих сторонников в заговоре. Поскольку сообщников оказалось столь много, а заговор был продуман столь тщательно, царь счел совершенно необходимым, чтобы царевич предстал перед официально назначенным судом. Для этой цели он вызвал все дворянство и духовенство, офицеров высшего звания армии и флота, губернаторов провинций и многих других лиц различных рангов и степеней, чтобы они собрались в здании Сената, где допросили бы и судили царевича.
Суд начался 23 июня (подробности которого так полно изложены другими, что я посчитал ненужным их повторять) и продолжался до 6 июля, когда этот верховный суд единогласно вынес царевичу смертный приговор, но предоставил способ приведения его в исполнение решению его величества. Царевич предстал перед судьями, ему зачитали приговор и отправили обратно в каземат крепости.
На следующий день его величество в сопровождении всех сенаторов и епископов, а также некоторых других персон высоких рангов пришел в крепость и посетил помещения, где содержался арестованный царевич. Спустя немного времени оттуда вышел маршал Вейде и приказал мне пойти к аптекарю, господину Беру[458], чья аптека располагалась неподалеку, и велеть ему сделать крепкое снадобье, о котором маршал говорил ему ранее, ибо царевич сильно занемог. Когда я передал это распоряжение, господин Бер сильно побледнел, задрожал, затрясся и пришел в полное замешательство. Это меня так удивило, что я спросил, что с ним случилось, но он не смог дать мне никакого ответа. Тем временем вошел сам маршал почти в таком же состоянии, что и аптекарь, и сказал, что тому следует быть более расторопным, ибо с царевичем случился апоплексический удар и он очень плох. После этого аптекарь дал маршалу серебряный кубок с крышкой, который тот сам понес в комнаты царевича, спотыкаясь на ходу, точно пьяный. Примерно через полчаса царь с сопровождавшими его особами вышел в подавленном состоянии, и, когда он удалился, маршал приказал мне присутствовать в комнатах царевича и в случае каких-либо изменений немедленно сообщать ему об этом. На тот момент при пленнике находились два лекаря и два военных хирурга, с которыми, а также с офицером охраны я ужинал за столом, накрытым для царевича. Сразу после этого врачи были вызваны к царевичу, который едва справлялся с конвульсиями, переходившими одна в другую, и после ужасной агонии скончался в пять часов пополудни. Я сразу же отправился известить маршала, а он в ту же минуту пошел доложить о случившемся его величеству, который приказал вынуть из тела внутренности. После этого тело положили в гроб, покрыли черным бархатом, а поверх него золотою парчой. Затем вынесли из крепости в церковь Святой Троицы, где оно было выставлено до вечера 11-го числа. Затем его унесли обратно в крепость и похоронили в царской усыпальнице рядом с гробом его почившей супруги кронпринцессы. В похоронной процессии участвовали царь с царицею и высшим дворянством. Распространялись различные слухи касательно смерти царевича.
Официально было сообщено, что при объявлении смертного приговора испытанный царевичем ужас привел к апоплексическому припадку, от которого он и умер. Немногие верили, что смерть его произошла по естественным причинам, но такие мысли было опасно высказывать вслух. Посланникам императора[459] и Голландских штатов[460] было отказано от двора за слишком вольно высказанное мнение по этому поводу, и после жалобы на них оба были отозваны[461].
Так умер царевич Алексей, бесспорный наследник великой монархии, мало оплакиваемый людьми высокого ранга, ибо всегда сторонился их приятельства и компании. Рассказывали, что царь прилагал исключительные усилия для воспитания этого царевича, но все было тщетно. Ленивый и нерадивый по природе своей, он общался с самыми подлыми людьми, с ними же предаваясь греху и пьяному разгулу. Отец, чтобы положить этому конец, отправил его за границу познакомиться с иноземными дворами, надеясь таким способом исправить, но ничего не вышло. После чего царь потребовал, чтобы царевич сопровождал его во всех походах, надеясь таким образом следить за ним самому, но царевич избегал этого, постоянно сказываясь больным, что, возможно, было правдой, ибо бо́льшую часть времени он пьянствовал. Наконец царь решил исправить царевича, женив на иноземной принцессе. О том, что из этого вышло, уже говорилось. После смерти милейшей кронпринцессы его величество приказал сыну сопровождать его в экспедиции в Германию. Будучи в том походе и притворившись, что он якобы собирается встретиться с царем в Мекленбурге, царевич тайно сбежал и стал искать покровительства своего свояка, германского императора, которого он попытался вовлечь в войну против собственного отца.
Во время суда выяснилось, что царевич грозился, взойдя на престол, разрушить все, что было сделано его отцом, объявлял, будто отомстит князю Меншикову и его свояченице, посадив их живыми на кол, как и великого канцлера графа Головкина и его сына за то, что те заставили его жениться на принцессе Вольфенбюттельской, отправит в ссылку всех любимцев отца и выдворит из страны всех иноземцев, освободит мать из заточения, а на ее место посадит госпожу Екатерину с детьми. После этого он соберет при дворе своих людей, сердцу которых милее старинные русские обычаи и нравы, ибо он ненавидит все новшества. Ничто не могло затронуть царя более болезненно, чем угроза разрушить все то, что он делал так много лет ради благоденствия и славы своего отечества, невзирая на опасности и тяжкий труд, не жалея самого себя. Посему царь сказал с сильным чувством, что скорее отдаст свои владения достойному чужаку, чем передаст их по наследству столь никчемному сыну. В ту минуту, когда были произнесены эти слова, у царя не было другого сына, кроме царевича, и это ясно показывает, что благоденствие страны было государю дороже, чем право престолонаследия в семье.
Граф Реншильд[462], шведский фельдмаршал, после Полтавской баталии остававшийся пленником в Казани, был доставлен в Петербург с двадцатью офицерами для обмена на двух русских генералов, князя Трубецкого[463] и графа Головина[464], находившихся в плену в Стокгольме после битвы при Нарве. Граф Реншильд был принят царем очень милостиво и был поручен особому попечению фельдмаршала Вейде. Каждый день графа принимал у себя очередной вельможа, и в числе гостей всегда бывал царь, который в таких случаях очень дружески беседовал с графом и однажды сказал ему, что ничего не желалось бы ему более, чем свести знакомство со своим братом королем Карлом, что, как он надеется, вскоре произойдет путем заключения прочного мира к удовольствию их обоих; также он рассчитывает иметь с королем приватную беседу, в ходе которой они смогли бы договориться о делах без лишних свидетелей. Граф Реншильд провел в плену гораздо больше времени, чем предполагал, и опасался, что король, его господин, не согласится на обмен. Посему он ощущал беспокойство и даже поделился им с нашим маршалом, который уверил его, что, даже если шведский король откажется от обмена, графа более не станут задерживать, ибо царь разрешит ему уехать под честное слово. Однако спустя несколько дней в полночь меня послали к графу с приятным известием, что ему предстоит отплыть утром в Стокгольм, ибо яхта уже готова и ждет, чтобы принять его на борт вместе с офицерами. Когда я явился, маршал спал, но я передал добрые вести офицерам, встретившим их с такой радостью, что своим шумом они разбудили графа, который спросил, в чем дело. Тогда я подошел к кровати графа и передал то, что мне было поручено. Граф был так приятно поражен, что, поднявшись, обнял меня со словами, что, если я когда-нибудь окажусь в Швеции, он должным образом отблагодарит меня за принесенные добрые вести, ибо сейчас у него нет такой награды, какую он желал бы мне дать. Я оставался там до рассвета, а затем отправился вместе с графом на яхту. Около одиннадцати часов царь в сопровождении маршала Вейде поднялся на борт попрощаться с графом и, подарив ему собственную шпагу, богато украшенную бриллиантами, пожелал счастливого плаванья в Стокгольм.
Барон Гёрц вернулся от шведского короля с окончательной резолюцией, и между нашими и шведскими представителями продолжились совещания на Аландах. В августе царь вышел с флотом из Кроншлота в Ревель, а оттуда в Або, чтобы находиться поблизости от места совещания, где было решено, что царь отдаст королю Швеции Финляндию и часть Карелии, а за это получит Выборг, часть Карелии, всю Ингрию, Эстонию и Ливонию. Кроме того, царь должен был помочь шведам вернуть Шведскую Померанию, Бремен и Верден, а также восстановить герцога Голштинского правителем в своем герцогстве, герцога же Мекленбургского уговорить навсегда отдать свое герцогство Швеции, за что ему причиталось бы нечто соразмерное в ином месте (предположительно Курляндия). Вдобавок следовало заменить Станислава на польском престоле в соответствии с заключенным с королем Августом Альтранштедтским мирным договором. А если Великобритания вмешается, чтобы вновь взять Бремен и Верден, то они совместными силами и флотами нападут на Британию вместе с претендентом[465] и посадят его на престол.
После этого было решено, что барон Гёрц с этими предложениями вновь вернется к шведскому королю, с каковым намерением он отбыл в конце сентября, весьма надеясь уговорить короля их принять. Между тем ничего не было сделано, чтобы помешать походу шведского короля против Норвегии, поскольку царь вернулся с флотом в Кроншлот и 15 сентября прибыл в Петербург, где царица родила дочь, которую государь назвал Натальей[466]. Его величество приказал поставить флот на прикол в Кроншлоте, чтобы все сочли, что мир со Швецией не за горами. Надежды сии вскоре были разрушены из-за смерти шведского короля, последовавшей в ночь с 29 на 30 ноября, когда королю прострелили голову перед Фредриксхальдом в Норвегии. Многие считали, что сделал это кто-то из своих. В то время фельдмаршал Реншильд был в траншеях и, собираясь подойти к королю, заметил, что тот стоит на коленях у насыпи, а его склоненная в одну сторону голова лежит на бруствере. Маршал, подумав, что король спит, попытался его разбудить, но обнаружил, что тот уже холодный.
Барона Гёрца арестовали по пути к Фредриксхальду, когда он намеревался явиться к королю, и вскоре после этого он был обезглавлен[467]. Тело его похоронили под виселицами. Несколько доверенных людей Гёрца также были арестованы, и на Аланды отправили офицера, чтобы схватить секретаря Стамбля[468] и все его бумаги. Именно он известил нас о смерти короля Швеции, а также о том, что его сестра принцесса Ульрика провозглашена королевой. Секретарь Стамбль уехал в Петербург и оставался там под покровительством царя. Впоследствии он поступил на русскую службу. Сии внезапные перемены пресекли все шаги к миру, который тогда, по всем признакам, должны были подписать.
По возвращении царя генерал-фискал[469] представил ему сведения, на основании которых обвинил нескольких управлявших страной видных персон в угнетении подданных и обмане его величества на изрядные денежные суммы. Царь тотчас же учредил трибунал для розыска и назначил маршала Вейде председателем сего суда, сказав, что это единственный человек, которого он никогда не мог заподозрить ни в чем дурном. В качестве помощников ему были даны генерал-лейтенант Бутурлин[470] и Шлиппенбах, генерал-майоры Голицын и Ягужинский, бригадиры Волков[471] и Мамонов[472]. Сей трибунал должен был судить злоупотребления особ, имена которых назовет им генерал-фискал, и вынести приговор тем, кого признает виновным в соответствии с характером преступления без уважения к личности. Первым предстал перед судом князь Меншиков, который признал себя виновным в предъявленных ему обвинениях и, подчинившись приговору суда, отдал свою шпагу и отправился к себе, чтобы оставаться под домашним арестом, пока ему не объявят решение царя. Затем перед судом предстали генерал-адмирал Апраксин и его брат, сенатор и губернатор Астрахани, а также главный управляющий солеваренных заводов. Все трое были признаны виновными, и по приговору их следовало сместить с занимаемых постов, имения их конфисковать, а самих отправить в ссылку. В соответствии с приговором они утратили свое высокое положение, а решения суда были отпечатаны и опубликованы. Следующим вызван был князь Долгоруков, президент ревизион-коллегии, но он так хорошо защищался, что его оправдали. Судимы и признаны виновными были еще несколько лиц, и когда все ожидали, что приговоры будут приведены в исполнение, царь в память о прошлых заслугах и верной службе осужденных вновь вернул им свое расположение, правда, после того, как они заплатили в казну огромные суммы.
Князь Гагарин[473], сибирский губернатор, был следующим, кого обвинил генерал-фискал в том, что тот с помощью специально собранных отрядов татар устроил засаду и ограбил караван его величества, идущий из Китая, в результате чего солдаты из команды, приданной означенным князем для охраны каравана, были убиты. Стало быть, преступление состояло не только в ограблении каравана его величества, но и в лишении жизни его многих невинных подданных. Такими беззаконными и злодейскими способами князь собрал огромные богатства. Доказательства против него были настолько очевидны, что суд заточил обвиняемого в крепость до выяснения решения его величества. После заключения князя царь сам пришел к нему и во время допроса сказал арестованному, что если он честно признается, как далеко зашел во вменяемых ему преступлениях, то он дает свое царское слово, что простит его. Тогда князь без принуждения сознался, что виновен во всех предъявленных ему обвинениях, и собственноручно подписал сие признание. Сенату приказали собраться на следующий же день. Признание князя Гагарина было предъявлено и зачитано. Затем его величество заявил, что полностью простил князя за то, что тот во всем сознался, и что он созвал сенаторов специально, чтобы показать, что более склонен к милосердию, чем к суровости, и таким образом надеется исправить тех, кто пока еще нерадив в исполнении своих обязанностей. Князя Гагарина доставили из крепости в Сенат, и в его присутствии было оглашено записанное и самолично им подписанное признание. Когда же его спросили, признает ли он теперь все свои преступления перед Сенатом, князь ответил, что невиновен в предъявленных обвинениях, но царь так сильно его напугал, что заставил письменно признаться и подписать сие признание против воли. Это заявление так озадачило царя, что некоторое время он молчал. Все сенаторы тоже пришли в недоумение. Наконец царь сказал, что хотя князь столь скандально солгал по поводу предъявленного обвинения и настаивает на своей невиновности, тем не менее с ним будут вести честную игру. Засим его величество приказал представить свидетельские показания против князя. Во главе свидетелей оказался собственный княжеский секретарь, подтвердивший неоспоримые факты. Князь, не зная, что секретарь давал показания против него, был настолько потрясен, что упал на колени, сказав, что он закоренелый грешник, не заслуживающий милости.
Столь необъяснимое поведение князя Гагарина после получения полного прощения чрезвычайно всех удивило. Некоторые решили, что он сошел с ума, другие полагали, что он постыдился публично признаться в столь чудовищных преступлениях, ибо считался человеком благочестивым и богобоязненным. Он много занимался благотворительностью, и пленные в Сибири потеряли в нем своего доброго покровителя, особенно шведские офицеры, превозносившие его великодушие. Приезжая в Петербург, он не скупился на подарки, особенно царице, которой дарил не только любопытные, но и ценные вещицы. Именно благодаря энергичному вмешательству этой дамы он и был прощен. Но после такого откровенного оскорбления самой монархии перед всем Сенатом уже никто не осмеливался сказать в его защиту ни единого слова. Царь, будучи в высшей степени возмущен поведением князя Гагарина, повелел построить перед зданием Сената виселицу, подобную виселице Амана, высотою в пятьдесят локтей[474], на которой князь и был повешен в присутствии всех сенаторов. С большинством из них он состоял в родстве или был связан иными узами. Приговор гласил, что ему назначено висеть, пока части трупа не станут падать с виселицы. Однако, чтобы подвигнуть кого-нибудь снять его раньше, князь положил в каждый боковой карман штанов по кошельку с деньгами. Но во избежание таких попыток рядом с трупом по ночам дежурила хорошо вооруженная охрана, так что тело князя висело, пока деньги не упали вместе с частями отвалившихся конечностей. Солдаты разделили деньги меж собою, а виселицу с останками наконец убрали.
В это время были казнены кое-кто еще из приближенных царевича, в том числе Пустынный, его духовник[475], шталмейстер Афанасьев[476], гофмейстер А. Воинов, постельничий Дубровский[477] и четверо слуг. Первых четверых обезглавили, а потом колесовали, остальных били кнутом.
15 января 1719 года господин Джеффрис, британский резидент при шведском дворе, прибыл в Петербург из Стокгольма[478]. Но вместо того, чтобы, как ожидалось, привезти предложения по урегулированию ситуации, он заявил, что приехал потребовать их от русского двора. В начале февраля барон Остерман был послан с Аландов в Петербург за свежими инструкциями, а тем временем совещания между графом Брюсом и графом Юлленборгом продолжались. Но в апреле барона Остермана отправили в Швецию, чтобы объявить, что если в течение двух месяцев не будут приняты условия, о которых ранее было договорено, то им следует ожидать визита сорока тысяч полномочных представителей, которые со шпагой в руке заставят шведов это сделать.
Царевич Петр Петрович, единственный выживший сын его величества, умер 6 мая на четвертом году жизни, к великой скорби его отца. Гроб с телом был выставлен для торжественного прощания, а потом в царской усыпальнице крепостной церкви прошло пышное погребение.
После этого великого князя Петра Алексеевича, сына покойного царевича и внука его величества, забрали у гувернантки (которая обучала его мать) и произвели в сержанты гвардии. Были назначены учителя, чтобы обучать его всяческим наукам. Мне было приказано заниматься с ним два часа ежедневно военными учениями, артиллерийским делом и фортификацией[479]. Капрал с двадцатью четырьмя солдатами и барабаном были определены в его ежедневную охрану, и великий князь с алебардой в руке каждое утро сам проводил с ними учения, получая от того большое удовольствие. После учений он всегда стрелял однофунтовым ядром из трех медных пушек, установленных у его двери для развлечения. Царь часто приходил посмотреть на учение внука и оставался весьма доволен его живостью и внимательностью. Увидев на столе чертежи и модели фортификационных сооружений, он спрашивал юного князя о назначении и преимуществах каждого сооружения, на что тот отвечал с такою готовностью и рассудительностью, учитывая его возраст, что дед очень радовался и обнимал его от всего сердца. Засим подарил великому князю свой портрет, богато украшенный бриллиантами, выдал патент прапорщика в первом гвардейском полку и, увидев, что внук имеет для своих лет отменные способности, велел некоторым искусникам из кораблестроителей, архитекторов и прочих явиться к нему, чтобы показать свои чертежи и объяснить, что они значат. Замечательно, что великий князь не увлекался детскими забавами. Когда его сестра, великая княжна, предлагала ему развлечься и поиграть, он отвечал, что такие развлечения больше подходят ее полу, ибо он должен тратить время на совершенствование, как и пристало великому князю. За такое поведение все им восхищались и многого от него ожидали, ибо на то время он был самым бесспорным наследником российской короны.
Королева Швеции наконец назначила барона Лилльенстедта[480] на место казненного барона Гёрца на Аландском конгрессе, куда он прибыл в июне. Однако смерть шведского короля, чьи амбиции ранее немало оскорбляли всех соседей, теперь полностью изменила отношение европейских правителей к Шведскому королевству. Король Великобритании отправил в Швецию послом лорда Картерета[481], чтобы заключить договор и союз со шведской короной. Было достигнуто соглашение, что Бремен и Верден останутся за Великобританией за миллион крон, а если продолжится война с Россией, Великобритания будет платить Швеции триста тысяч крон в год и действовать совместно со шведскими силами против царя. Прошло немного времени, и шведы заключили мир с прусским королем на похожих условиях, уступив его величеству Штеттин и окрестности. В то же время польский король заключил договор с императором и его британским величеством.
Царь, обнаружив, что его покинули все союзники, принял решение напасть на Швецию и тем самым принудить ее к миру. Он приказал подготовить все галеры и военные корабли и погрузил на их борт 40 000 войска под командованием генерал-адмирала Апраксина, повелев разорить и опустошить шведские берега[482]. Адмирал провел военный совет на острове Капел[483] и определил курс на острова Дальдер (Dalder Isles), где взял в плен некоторых представителей знати. Затем пошел далее и разрушил главные медные рудники, сжег леса и дома нескольких дворян в тех окрестностях. Оттуда пошел к южному Телле, где высадил пятьдесят верховых казаков, которые подошли к Стокгольму на расстояние лиги, разбили форпост и захватили пленными майора и восемь солдат. 19 июля флот прибыл в Ландсорт[484], захватив по пути два корабля, груженные пшеницей, которые направлялись в Стокгольм. Меж тем галеры разделились на три эскадры. Одна пристала к берегу между Северным и Южным Талле[485], вторая на побережье Евле, а третья у Нючепинга. Несколько частей драгун и казаков сошли на берег в Сандемаре, после чего сожгли и разгромили все земли рядом со Стокгольмом. В это же время наш флот прибыл в устье реки, протекающей через Стокгольм, где взял пять барков с провиантом. Оттуда он направился на север и уничтожил несколько городов и деревень, особенно в тех местах, где располагались самые значительные железные рудники королевства. Эти разрушения нанесли Швеции непоправимый урон. Говоря коротко, высадка русских войск во множестве различных мест королевства не дала возможности шведской армии воспрепятствовать нападению. Как только русские разоряли одно место, они тут же перемещались к другому. Согласно докладу об ущербе, причиненном этими нападениями на берега Швеции, было уничтожено восемь городов, одиннадцать дворцов, сто тридцать домов аристократии и дворянства, тысяча триста шестьдесят одна деревня, сорок три мельницы, двадцать шесть складов боеприпасов, два медных рудника, четырнадцать железных рудников и, кроме того, вся пшеница и скот. Встречных жителей обоих полов, старых и молодых, брали в плен и затем вывезли в Финляндию в количестве более шестидесяти тысяч, где их держали до заключения мира. Шведы, слишком надеясь на военную помощь, обещанную союзниками, не соглашались на условия, о которых некогда договорились царь и их покойный король. Царь, в свою очередь, теперь уже настаивал на владении всей Карелией и Кексгольмом, что превышало его предыдущие требования, предъявленные Швеции. Но сии предложения были с презрением отвергнуты, Аландский конгресс прекратил свою деятельность, и дипломатические представители сторон разъехались.
21 августа, через восемь дней после того, как наш флот разошелся по разным гаваням, к Стокгольму подошел английский флот под командованием адмирала Норриса. Вскоре после этого господин Беркли прибыл на Аланды с письмами к его величеству от лорда Картерета и адмирала сэра Джона Норриса, в которых у графа Брюса испрашивалось разрешение на проход в Петербург. Однако граф, ознакомившись с их содержанием, отказался переслать сии письма царю, а также не дал разрешения господину Беркли на проход к Петербургу. Вместо этого он отправил его назад к лорду Картерету с ответом, в котором говорилось, что граф находит содержание присланных его величеству писем столь странным и столь мало соотносимым с союзническими и дружескими узами, которые все еще сохраняются между его царским величеством и его британским величеством, что он не может заставить себя сделать то, о чем его просят, пока прежде не получит приказ царя, своего господина. Кроме того, он убежден, что его британское величество так или иначе познакомит царя со своими мыслями или притязаниями по делу столь большой важности посредством либо письма к графу, либо через своего посланника в Петербурге, а посему нет оснований прибегать к таким необычным способам и средствам. После сего ответа господа Джеффрис и Вебер, британский и ганноверский посланники, получили приказ покинуть двор в Петербурге, а всем британским подданным было велено оставить русскую службу. В ответ царь приказал арестовать в своих владениях всех английских купцов, пригрозив, что, если британцы пойдут на него войной, он конфискует все их имущество, стоимость которого превышает пятьдесят миллионов рублей.
В то время иезуиты, эти враги общества, обосновавшиеся в России по рекомендации императора, были изгнаны из-за чрезмерного вмешательства в дела государства. Им приказали в течение четырех дней после полученного уведомления покинуть пределы России, так как уже всем в мире были вполне понятны их опасные манипуляции и доставленные неприятности в политических делах любой принявшей их страны. Падре пребывали сейчас в большой спешке и замешательстве, поскольку им приходилось уезжать немедля, передав свою богатую церковь капуцинам, единственному ордену римской веры, получившему дозволение остаться в России. Их терпели из-за лиц римско-католического вероисповедания, которых было немало в русской армии.
В ходе последнего суда над князем Меншиковым выяснилось, что его секретарь Веселовский был тесно связан с двумя Соловьевыми[486], агентами князя, занимавшимися незаконной торговлей, которая нанесла огромный ущерб государству. Оба Соловьева были наказаны за свое преступление, Веселовский же был тогда посланником при британском дворе и потому получил приказ вернуться домой[487]. Ему на замену назначили господина Бестужева. Однако Веселовский, не без оснований испугавшись, что за злоупотребления его призовут на родине к ответу, решил, что лучше будет не возвращаться. Вместо этого он написал письмо императору, в котором признавал свою вину, и, чтобы избежать справедливого негодования его величества, сменил имя и решил более никогда не бывать в России, а провести остаток своих дней в каком-нибудь далеком и вольном уголке земного шара, где о нем больше никто не услышит. Однако, по всеобщему мнению, на самом деле он женился, обосновался в Англии и впоследствии стал подданным этой страны. Господин Бестужев недолго занимал его место, ибо вызвал раздражение лондонского двора своим меморандумом, в котором рассуждал о посланничестве[488], за что ему было велено покинуть королевство.
Когда в сентябре его величество отправился осматривать фортификации в Ревеле, я получил приказ его сопровождать. Царь предполагал, что это место станет одним из самых укрепленных в Европе, а также будет полезно для оснащения русского флота. Однажды, когда царь осматривал фортификационные сооружения и давал распоряжения о дополнительных работах, которые надобно провести, у него начались ужасные колики, поставившие под угрозу жизнь его величества. Но мощный организм с ними справился. Вскоре после этого царь вернулся в Петербург, где занялся большими приготовлениями к близящейся кампании. По приказанию царя после его отъезда я оставался в Петербурге еще шесть недель, создавая чертежи и давая необходимые указания для возведения наружных укреплений. Несмотря на вечную спешку в делах, которыми занят был царь, каждый вечер, когда дневные труды завершались, он не мог отказать себе в удовольствии предаться какому-нибудь развлечению. Особенно он любил ассамблеи, которые устраивались каждый вечер поочередно в домах знати. На них царь свободно общался с людьми разных чинов и званий, посему на них собиралось много народа.
По моем возвращении в Петербург туда только что прибыл из Олонца маршал Вейде, там он пил минеральные воды для поправки здоровья, но вместо ожидаемой пользы они лишь ухудшили его состояние. Его величество так беспокоился о самочувствии маршала, что самолично приходил каждый день его навещать и строго наказал врачам не оставлять больного одного и использовать все свое искусство, чтобы спасти маршала, заявив, что, если маршал умрет, он потеряет самого верного слугу во всей империи. Так, благодаря неустанной заботе и вниманию, генерал поправился и вновь стал здоров.
Несколько лет назад царь подарил маршалу Вейде поместье в Ливонии, приносившее двенадцать тысяч рублей в год. Согласно царской грамоте, поместье было дано маршалу и любым его наследникам. У маршала было только две дочери[489], старшая из которых вышла замуж за майора Лефорта, племянника знаменитого Лефорта, любимца царя. Однако она умерла вскоре после замужества, оставив лишь одну дочь. Младшая же и единственная оставшаяся в живых дочь маршала получила предложение от господина Вебера[490], ганноверского резидента. Но ему было отказано, поскольку он принадлежал к иностранному двору. Кроме того, этот союз не получил одобрения его величества. Затем господин Румянцев, царский генерал-адъютант, также проявил желание вступить с нею в брак, но это уже не понравилось самой девушке, ибо претендент был русский и другого вероисповедания. Маршал, предчувствуя, что царь станет настаивать на этом союзе, обручил дочь против ее воли с генерал-лейтенантом Боном, человеком, которого она не могла ни любить, ни уважать. По возрасту он годился ей скорее в отцы, чем в мужья. От горя девушка надолго занемогла.
Теперь царь узнал, что королева Швеции отреклась от престола в пользу своего супруга ландграфа Гессен-Кассельского и что регент Франции заплатил Швеции шестьсот тысяч крон с уверением, что и в дальнейшем субсидии будут выплачиваться регулярно. Кроме того, Швеция получила миллион крон от Британии за Бремен и Верден, а также оговоренную субсидию в триста тысяч на время войны с Россией. Все это позволило шведам вновь воспрянуть, и они дали понять царю, что ему не следует ожидать мира, если он не возвратит все провинции, захваченные у них с начала войны. С другой стороны, царь, обнаружив, что его враг ныне обеспечен большими деньгами, поддержан английским флотом, ласкаем королями Пруссии и Дании и уже почти готов к заключению мира с Польшей, тогда как сам царь покинут всеми союзниками, отправил многочисленную армию в Финляндию и с помощью большого флота попытался стать хозяином в Ботническом заливе.
В начале весны 1720 года адмирал Норрис прибыл в Зунд с британской эскадрой. Отплыв оттуда, он соединился со шведским флотом у Стокгольма. 5 марта воевода Мазовецкий[491] явился в Петербурге в качестве польского посла, призывая царя совместно с Польшей заключить со шведами мир. Но царь уже принял решение принудить Швецию к сепаратному миру и убедить всех остальных – невзирая на мощную поддержку, оказанную его врагу, когда сам царь остался в одиночестве, – что ему хватает сил, чтобы навязать шведам свои условия.
В это время маршал Вейде потерял свою единственную дочь, скончавшуюся из-за разбитого сердца в тот самый день, когда ее должны были выдать за генерала Бона, ибо ей приходилось выходить замуж против воли. Ее любовь была отдана господину Веберу, ганноверскому резиденту. Отец так сильно переживал смерть своего единственного чада, что вновь заболел и 4 июня скончался. Его смерть оплакивали их величества, люди всех сословий, но более всего армия, обожавшая маршала, несмотря на строгую дисциплину, ибо он владел искусством заставлять подчиненных охотно исполнять его приказы, вежливо, частным порядком делая выговор тем, кто их нарушал, отчего военные суды и наказания случались редко, пока он командовал армией. Несмотря на такую мягкость, в русской армии никогда не было лучшей дисциплины и порядка, чем при нем. Маршал родился в Москве в немецкой семье, в юности участвовал в нескольких кампаниях в Венгрии под командованием принца Евгения, будучи его адъютантом. Маршал всегда признавался, что военному искусству выучился у принца. В 1700 году он попал в плен под Нарвой и содержался в Стокгольме до 1710 года, когда его выкупили и сделали фельдмаршалом после смерти графа Шереметева, последовавшей после его прохода через Польшу[492].
Как только маршал умер, в его дом от имени его величества пришел генерал-лейтенант Румянцев и все опечатал в присутствии генерала Лефорта и меня. Затем составил опись всей посуды и мебели, остававшихся в доме, к великому изумлению генерала, который был отцом маршальской внучки, единственной несомненной наследницы этого огромного состояния. В этой связи генерал Лефорт пожелал узнать, как ему хоронить своего тестя, ибо все деньги в количестве шестидесяти тысяч дукатов опечатаны, а у него нет столько средств, чтобы оплатить счета. На это Румянцев ответил, что его величество желает пышных похорон и скупиться здесь не следует. Тогда один из сундуков был открыт и оттуда взято десять тысяч рублей. Они были переданы мне с приказанием потратить их, как укажет генерал Лефорт, а когда деньги закончатся, спросить еще, точно записывая все траты. После церемонии похорон мне следовало предъявить соответствующие расписки и другие бумаги.
Такое дурное обхождение с господином Лефортом проистекало из обиды Румянцева, ибо он считал, что именно из-за Лефорта ему не удалось заключить брак с маршальской внучкой. А чтобы унизить генерала еще сильнее, Румянцев попросил у царя право распоряжаться наследством маршала и получил его, потому что царь Румянцеву ни в чем не отказывал, ибо как раз тогда он входил в фавор. А чтобы до конца насытиться местью, Румянцев посоветовал купить дом маршала со всею посудою и мебелью, оценка которого была проведена по приказу двора, господину Нарышкину[493], близкому родственнику царя, только что вернувшемуся из путешествий и искавшему себе жилье. Но ни рубля из этой суммы так и не было выплачено, и наследнице, тогда ребенку, достались лишь несколько украшений, оставленных дедом, и двенадцать тысяч рублей приданого. Остальное, как все полагали, было отдано господину Румянцеву. В этом учиненном генералом грабеже я также пострадал. Маршал в завещании отписал мне двести дукатов, свой лучший костюм и лучшего коня со сбруей. Я получил деньги и одежду, но прекрасный конь со сбруей был отправлен в царскую конюшню. За него мне пообещали триста дукатов, но так и не заплатили. Это произошло главным образом из-за госпожи Лефорт, второй жены генерала, на которой он женился в Германии, ибо она очень сурово осудила поведение господина Румянцева и он отчасти перенес свое недовольство на меня, так как она была моей близкой родственницей, хотя в остальном генерал относился ко мне весьма хорошо.
Поскольку впервые случилось так, что с иностранцами обошлись столь самовольно и несправедливо, пошло много разговоров среди людей разных чинов. Ведь речь шла о человеке редкостных личных достоинств, всеобщего уважения и, кроме того, племяннике и наследнике знаменитого Лефорта, зяте маршала Вейде, а упомянутые двое были видными фаворитами царя. Получалось, что никто теперь не может чувствовать, что его имущество в безопасности. Сия несправедливость создала у меня такое мнение о России, что впоследствии ничто не могло меня заставить обосноваться среди этих людей, несмотря на все предлагаемые ими возможности продвижения по службе и преимущества.
Из тела маршала были вынуты внутренности, а само тело забальзамировано, после чего его выставили для прощания на двенадцать дней. Маршал лежал в гробу под балдахином в белом вышитом наряде, в сапогах и в длинном завитом парике до плеч. На шее у него был орден Святого Андрея Первозванного. Несколько дам и господ оставались при теле каждую ночь, как принято в России. Поскольку в доме не было никого из близких маршала, кроме дворовых людей, я присматривал за происходящим. В последнюю ночь, ужиная с теми, кому надлежало остаться на ночь при гробе, я решил их испугать. Убрал тело в другую комнату, я сам улегся в гроб. После того как люди вошли в комнату и некоторое время посидели, я зашевелился под погребальным покрывалом. Вся компания тут же бросилась вон из дома. Назад они не вернулись и не пытались узнать, в чем было дело, но зато всем рассказали об ужасной картине, которую наблюдали. На следующее утро явились целые толпы, чтобы понять, что за чудо произошло накануне ночью, но ушли, так ничего и не выяснив. Слухи дошли до царя, который призвал меня к себе и спросил, в чем дело. Нисколько не колеблясь, я рассказал ему, что случилось. Здесь же присутствовали царица и две княжны, которые весьма развеселились, но ее величество все же решила, что меня следует сурово отчитать.
Погребение было назначено на 16 июня и прошло с большой пышностью. Процессия имела следующий вид:
1. Батальон гвардейцев. У офицеров черные шарфы, барабаны обтянуты черным.
2. Предводитель процессии верхом в траурной мантии.
3. Маршал с жезлом, покрытым черно-белым крепом.
4. Пара покрытых литавр, которые несут двое в черном.
5. Четыре трубача, четыре гобоиста и два фаготиста парами.
6. Белый штандарт с гербом усопшего.
7. Господин в полном вооружении верхом и со шпагой в руке.
8. Черный штандарт.
9. Конь в траурной попоне, которого ведут двое в черном.
10. Церемониймейстер.
11. Боевой конь в полной сбруе, которого ведут два офицера в полковых мундирах.
12. Шлем.
13. Кираса.
14. Пара золоченых шпор.
15. Маршальский жезл.
16. Шпага.
17. Знак ордена Святого Андрея Первозванного; все эти предметы офицеры несут отдельно на бархатных подушечках.
18. Два офицера с опущенными к земле шпагами, а за ними парами двадцать четыре алебардщика.
19. Тело маршала, которое везет шестерка лошадей в попонах из черной материи, каждую ведет конюх в черном, в сопровождении трех человек с каждой стороны. Балдахин поддерживают восемь подполковников; восемь полковников держат, приподняв, бахрому; четыре бригадира поддерживают по углам погребальный покров.
20. Маршал.
21. Мисс Лефорт, внучка покойного.
22. Супруга полковника (племянница покойного).
23. Супруга генерала Лефорта. Обеих дам ведут два господина.
24. Много дам парами.
25. Его величество в сопровождении всех вельмож и иноземных посланников.
26. Офицеры армии и флота.
27. Протестантские священники, торговцы и бюргеры.
28. Другой батальон гвардейцев, замыкающий процессию.
В таком порядке они прошли три мили до монастыря Александра Невского. Все время, пока тело не было предано земле, с крепости палили из сигнальных пушек, и под конец два гвардейских батальона трижды дали прощальный салют. Его величество с остальной компанией вернулись в дом покойного, где их ждал роскошный прием. Каждому было вручено траурное кольцо ценою в два дуката, на котором были выгравированы даты рождения и смерти маршала. Участникам похорон было роздано около семисот таких колец.
Во время этих поминок между князем Меншиковым и князем Голицыным случился спор, они оскорбляли друг друга весьма неподобающим образом. Царь, находившийся в соседней зале, услышав их перебранку, послал за Меншиковым и очень строго его отчитал. Царь сказал, что не следует Меншикову забываться, а лучше вспомнить, что стал он человеком знатным только вчера, тогда как князь Голицын происходит из древнего рода Ягеллонов[494], литовских князей, а впоследствии королей Польши, и приказал ему перед всеми просить прощения у Голицына, что Меншиков был вынужден сделать. Эти два князя с тех пор жили во вражде, но семья Голицыных была слишком могущественной, чтобы бояться злопамятства Меншикова.
На следующий день после похорон князь Репнин был объявлен фельдмаршалом[495]. Он послал за мной и спросил, не хочу ли я стать при нем адъютантом. Я ответил, что уже служил в этой должности у двух маршалов и, поскольку так долго оставался в этом качестве, надеюсь, он простит мой отказ. Князя очень рассердили мои слова, и он даже пригрозил, что заставит меня сожалеть о них. Так как я к тому времени чрезвычайно устал от русской службы, мне подумалось, что это благоприятная возможность просить отставку, что я и сделал на следующий день, подав прошение самому царю. Его величество спросил, почему я хочу оставить его службу. Я ответил, что, раз мне угрожает маршал Репнин за то, что я отказался быть его адъютантом, для меня дольше оставаться в армии будет небезопасно. На это царь сказал, что мне не надо будет служить маршалу и посему бояться мне нечего. Тогда я не смог более настаивать на своей отставке, ибо опасался разделить участь флотского капитана Дина, которого отправили в изгнание за то, что он сложил с себя полномочия после того, как Георг I объявил о запрете всем британским подданным служить в России[496]. Экземпляр королевского обращения передал Дину господин Джеффрис, британский посланник. Капитана через некоторое время освободили, и, вернувшись в Англию, он был отправлен консулом в Остенде.
Царь назначил меня капитаном собственной дивизии. Я получил роту в Астраханском полку, стоявшем тогда в Ревеле, куда мне и приказали явиться. Там мне надлежало провести инспекцию и ускорить дополнительные работы над оборонительными сооружениями, запланированными его величеством в прошлом году.
Приехав туда 24 июля, я нашел, что работы далеко продвинулись с того времени, как я их оставил. Я разместился на постой у городского торговца, который отвел меня в уединенный домик, стоявший в дальнем конце сада и состоявший из погреба, комнаты для слуг и двух красиво убранных комнат над ними. Хозяин, увидев, что я явно доволен предложенным жильем, сказал, что боится, как бы меня не побеспокоил шум, случающийся в ночное время, и назвал одного знакомого мне офицера, бывшего тогда в городе, который по этой причине принужден был съехать. Я спросил, какой же шум может беспокоить в доме, столь удаленном от других жилищ. Хозяин ответил, что сей дом посещает привидение. Тогда я сказал, что в таком случае я по необходимости мог бы и сам сделаться привидением, а поскольку два лица одинаковой профессии редко уживаются под одной крышей, мне придется заняться изгнанием этого второго. Тут же я приказал своим слугам, причем так, чтобы меня услышали хозяин и его люди, зарядить оружие и быть готовыми в случае любого беспокойства стрелять в того, от кого исходит шум. Этот приказ предотвратил какие бы то ни было подозрительные шумы на все время, что я жил в том доме. После моего отъезда и другие постояльцы больше не боялись в нем останавливаться.
Примерно в это же время новый король Швеции[497] прислал в Петербург своего генерал-адъютанта[498], чтобы уведомить царя о своем восшествии на престол с согласия королевы, его супруги, и высших сановников. Имея особенное уважение к царю, он ничего не желает столь искренне, как заключить с ним прочный и долгий мир, и готов приложить к этому все усилия. Царь отвечал королю, что он от всего сердца рад его восшествию на шведский престол и благодарит за сие уведомление, что он также полон желания заключить длительный мир со Швецией, коль скоро его шведское величество также примет твердое решение по этому вопросу. Посланца на некоторое время задержали в Петербурге, чтобы он увидел собственными глазами шедшую полным ходом подготовку к следующей кампании. Ему показали все корабли, галеры и войска и, проявив исключительную учтивость, отправили в Стокгольм с ответом царя на письмо шведского короля.
Царь, желая не оставаться в долгу после такой любезности короля Швеции, отправил в Стокгольм генерал-адъютанта Румянцева, чтобы поздравить ландграфа Гессен-Кассельского с восшествием на престол и уверить его в неизбывном и искреннем почтении царя к его особе, присовокупив, что царь от всего сердца желает найти в короле такую же склонность к миру, как и у него. Сей посланец был принят в Стокгольме с таким же блеском, как и посланец шведского короля в Петербурге, его приглашали повсюду, куда бы ни отправлялся двор, и он всегда был среди гостей на дворцовых празднествах. После недолгого пребывания там Румянцев вернулся в Петербург, весьма довольный оказанными ему при шведском дворе почестями.
Между тем наши силы в Финляндии не стояли без дела. Князь Голицын со своими галерами продвинулся до Аландов, чтобы сделать попытку напасть на Швецию, когда мороз начнет спадать, и до прибытия британской эскадры под командованием сэра Джона Норриса, но ему помешал лед. Однако сей маневр привлек внимание шведов к тому участку и способствовал исполнению иного плана. Князь приказал бригадиру фон Менгдену[499] взять на борт 5000 войск в Вазе и отправиться прямо в Умео[500] в Лапландии, что тот и сделал, где взял в плен несколько офицеров и солдат, сжег город, в котором находилось несколько складов, затем проник вглубь страны, зайдя с обеих сторон, сжег и разорил два дворянских поместья, сорок одну деревню с тысячей домов, семнадцать мельниц, сто тридцать складов и другие здания. Завершив поход, они вернулись в Вазу, груженные добычей и не понеся ни малейших потерь.
7 августа под Амеландом шведский вице-адмирал атаковал наш флот, которым командовал князь Голицын. Но ему был оказан столь горячий прием, что шведам пришлось ретироваться, потеряв четыре фрегата, две галеры и сто пятьдесят пушек[501]. К нам в плен попали четыреста человек, двести были убиты и триста ранены. Пленные и прочее потом были показаны в триумфальном шествии в Петербурге, на котором присутствовали царь с царицей. Церемония проходила с большою пышностью, ибо царь особенно ценил победы, одержанные на море.
Неблагоприятное время года наконец заставило адмирала Норриса покинуть Балтику, где, можно сказать, он сделал многое, вынудив русских сделать малое. Царь, не сомневаясь, что британская эскадра вернется в следующем году, и по поведению шведов видя, что они явно не хотят просить мира, который уже ранее отвергли, когда он был им предложен, начал загодя готовиться к решающей кампании, усиливая свой флот, чтобы иметь возможность противостоять как британскому, так и шведскому флоту.
Господин Стамбль, посланник герцога Голштинского[502], пребывал в Петербурге, покинув Аланды после смерти шведского короля, и делал все возможное, чтобы добиться царской дружбы и покровительства для герцога, своего господина, который ожидал исхода переговоров в Бреслау в Силезии. Герцог Голштинский был сыном старшей сестры покойного короля Швеции и полагал, что у него больше прав престолонаследия, чем у принцессы Ульрики, младшей сестры короля, однако сейчас он оказался еще дальше отодвинутым от трона, после того как королева Ульрика отреклась в пользу своего мужа, ландграфа Гессенского. Царь, в столь несчастливых обстоятельствах сочувствуя герцогу, в котором шведский король видел своего преемника, решил предоставить ему свое покровительство и в качестве первого доказательства послал герцогу сто тысяч крон с приглашением приехать из Бреслау в Ригу.
В ту зиму обер-фискал доложил царю о казнокрадстве, учиненном подполковником артиллерии англичанином Грейвзом, который продавал грузы его величества капитанам иноземных торговых судов. Я был членом трибунала. Во время судебного разбирательства выяснилось, что обвинение полностью лживо и проистекает из злонамеренности, ибо подполковник отказался отдать фискалу грузы, которые тому захотелось иметь. Фискал подкупил двух канониров, чтобы те оговорили подполковника, но их признали виновными в лжесвидетельстве и посадили в тюрьму. Фискал остался недоволен разбирательством и пожаловался генерал-фискалу на нашу предвзятость, а тот передал дело царю, который велел трибуналу, обвиняемому и свидетелям прибыть в Петербург, где дело уже рассматривал генералитет. Сутяжничество и подлость фискала стали столь очевидны, что и он, и два его свидетеля были биты кнутом и сосланы в Сибирь. Нам оплатили путевые издержки, и мы вернулись в Ревель. Однако, хотя подполковник Грейвз был с честью оправдан, ему так и не удалось получить жалованье за те полгода, что он из-за суда состоял под арестом. Это достаточное доказательство трудностей, с которыми приходится сталкиваться офицерам на русской службе. Объяснялось это тем, что, сидя под арестом, он не служил. Такое отношение показалось полковнику настолько отвратительным, что он оставил службу, даже не подавая прошения об отставке.
По моем возвращении в Ревель между моим хозяином и его братом – оба городские торговцы – началось комичное судебное разбирательство. Дело состояло в следующем. Два брата всю жизнь ссорились меж собою. Мой хозяин, человек очень богатый, решил, что в случае его смерти брат ни в котором случае не должен наследовать его имущество. Хозяин был женат уже несколько лет на весьма красивой женщине, но детей у них не было. Виноватым он считал скорее себя, чем ее. Твердо решив, что жена непременно должна родить ребенка, чтобы брат не мог претендовать на наследство, хозяин взял в дом жильца – лейтенанта, красивого молодого человека, которому предоставил все возможности для тесного общения с женой, предварительно с нею сговорившись, так что вскоре она уже ждала ребенка. Женщина подарила лейтенанту кошелек с сотней дукатов, при этом попросив его найти себе другое жилье, потому что муж стал ревнив и начал ее подозревать, а посему молодому человеку совершенно необходимо съехать. Она пообещала, что, если ему когда-нибудь понадобится ее помощь, он всегда может на нее рассчитывать. Молодой человек, поняв, что, несмотря на все его протесты, она настроена решительно, в конце концов принужден был подчиниться, льстя себя надеждой, что еще не раз найдет способ для встреч с нею. Но он ошибся, ибо она пресекала все возможности остаться с ним наедине. Это так его возмутило, что однажды вечером, зная, что мужа нет дома, он силой проник в ее спальню и потребовал объяснить, почему она его избегает. Женщина честно призналась, что спала она с ним не из-за своей похотливости, а из желания иметь ребенка, который бы наследовал имущество мужа. Сейчас она ждет этого ребенка и надеется, что лейтенант не будет против, если его дитя получит богатое наследство. Кроме того, ей было бы желательно, чтобы молодой человек не позорил ее и не разрушил будущее своего чада. А теперь пусть он оставит все мысли о приятном времяпрепровождении с нею, ибо она ни за что этого не допустит. С такими словами женщина подарила ему кольцо с бриллиантом, а также кошелек с пятьюдесятью дукатами и удалилась в другую комнату, запершись изнутри. Услышав это, лейтенант ушел ужасно разгневанный и в приступе злобы раскрыл всю интригу некоторым своим товарищам, которые разнесли сию историю по городу. Таким манером брат моего хозяина узнал о случившемся и подал в суд. Однако муж признал будущего ребенка своим, и судебное расследование было прекращено.
Поскольку шведы упорно продолжали отказываться от мира на условиях, одобренных покойным королем, царь был полон решимости их принудить, для чего увеличил армию князя Голицына в Финляндии, придав ей пять батальонов и две гренадерские роты из собственной дивизии, а также два ревельских полка. Рано утром 9 мая 1721 года мы сели на галеры и к вечеру прибыли в Гельсингфорс в Финляндии, находившийся в пятидесяти английских милях от нас.
Шведский монарх ранее послал к царю своего генерал-адъютанта господина Дальмана[503] с предложением на год приостановить военные действия и за это время решить все вопросы, открыв путь к долгому миру. Но, поскольку царь уже провел обширные приготовления к будущей кампании, он никак не желал принимать это предложение. Впрочем, он согласился на посредничество Франции, которое в той или иной форме было предложено господином Кампредоном, французским дипломатическим представителем при шведском дворе[504]. После объявления об этом господин Кампредон по желанию шведского двора отправился в Петербург, чтобы узнать, каковы предложения царя. Он нашел, что его величество не изменил намерения, которых придерживался до Аландского конгресса, несмотря на преимущества, которые он с той поры получил. Господин Кампредон вернулся в Стокгольм, а для нового конгресса был назначен финский город Ништадт, где и встретились полномочные представители.
В апреле герцог Голштинский прибыл в Ригу, где тогда находился русский двор, и был чрезвычайно милостиво принят царем и царицею. Во время этой встречи были заложены основания для более тесного союза с герцогом. Наши операции в Финляндии продвигались с великой решимостью. Как только мы прибыли в Гельсингфорс, нас сразу же отправили атаковать побережье Швеции под командованием генерал-лейтенанта Ласси. 5000 солдат и 370 казаков с лошадьми сели на пятьдесят галер и отплыли 27 мая. На следующий день мы высадились на шведском берегу рядом с городом Евле и прошли маршем по берегу до Сундергама, а оттуда до Умео, что составляет около сотни лиг. И по всему пути мы встретили столь незначительное сопротивление шведов, утративших, как нам показалось, всю свою прошлую храбрость, что мы потеряли всего одиннадцать человек убитыми, тогда как у них погибло сто три человека. Мы взяли сорок семь пленных, один штандарт и четыре знамени, две медные и пять железных пушек, три трубы и десять литавр. Мы также взяли и сожгли шесть недавно построенных шведских галер, два торговых корабля и двадцать пять других судов. Кроме того, сожгли склад с оружием и боеприпасами, уничтожили цех, где производили мушкеты, и с ним две кузницы, сожгли тринадцать мельниц, четыре города, пятьсот девять деревень, девяносто восемь церковных приходов, триста тридцать четыре амбара и прочее, и прочее.
Сия разрушительная экспедиция до такой степени встревожила шведов, что их полномочные представители в Ништадте получили приказ немедля подписать предварительный мирный договор, после чего нашим частям было велено вновь погрузиться на галеры и вернуться в Финляндию. 9 сентября мы прибыли в Юнфер Ширин (Junfer Sheerin)[505], где был провозглашен мир. 14-го мы вышли и присоединились в Гельсингфорсе к основной армии под началом князя Голицына и там праздновали заключение мира с огромной радостью. Все были полны надежд на некоторое облегчение и отдых от сей долгой разорительной войны, тянувшейся двадцать лет. Но, как оказалось, мы ошибались, ибо стоило закончиться войне со Швецией, как началась другая война, как будет видно из дальнейшего. Мне было поручено снести крепость в Гельсингфорсе. Эту работу выполняли три тысячи человек. Вскоре крепостные обломки были выброшены в море и завалили всю пристань. А крепость столь успешно была сровнена с землей, что от нее не осталось даже следа.
7 октября армия погрузилась на галеры, чтобы вернуться в Петербург. Генерал Ласси вышел в тот же день в море с авангардом, мы последовали за ним с основными частями под командованием князя Голицына, а генерал-майор фон Менгден вел арьергард. 10-го случился сильный шторм, в котором мы потеряли несколько галер и солдат. Мы также заметили на скалах разбитые галеры из отряда генерала Ласси и увидели качающиеся на волнах перины, столы, стулья и бочки. Такая бочка проплывала рядом с одной из галер вместе с прочими остатками кораблекрушения. Ее подняли на борт и обнаружили внутри спящего ребенка, который оказался ребенком майора, погибшего вместе с женой во время шторма, а так как они оба были иноземцами, дитя осталось сиротой без всяких средств к существованию и родных, которые могли бы о нем позаботиться. Однако, когда о сем случае рассказали царице, ее величество позаботилась о сиротке.
За время шторма у нас разбились в щепки семнадцать галер и несколько сотен человек утонули. 11-го мы дошли до Песчаного острова, а 13-го до Черного острова[506]. Все еще дул холодный ветер, неся мороз и снег, и матросы с трудом справлялись с парусами и веслами. 17-го мы дошли до Белого острова[507], пробиваясь сквозь глыбы льда, под сильным снегопадом, из-за чего так окоченели, что приходилось согреваться тяжелой работой. 18-го мы дошли до Белого острова[508], где отремонтировали наши побитые галеры, и 20-го прибыли в Кроншлот, но там не остановились, а проследовали далее и вошли в Неву на следующий день, где галеры были собраны вместе и друг за другом прошли вверх по реке большим парадным строем, причем каждая, проходя мимо крепости, салютовала. Подойдя к зданию Сената, мы встали на якорь в шесть рядов поперек реки и по сигналу ракеты выстрелили из пушек и ручного огнестрельного оружия одним общим залпом, на который ответили все пушки крепости и Адмиралтейства. Это повторилось три раза, и сей чудовищный шум нас так оглушил, что несколько последующих дней мы почти ничего не слышали. Когда салют закончился, офицеры по званию выше субалтернов[509] были приглашены на берег в Сенат, где для них было приготовлено празднество. По этому случаю устраивались многочисленные фейерверки, и люди веселились до рассвета. Затем офицеры удалились на галеры и отвели их на верфи, где им предстояло встать в доки. Матросы сошли на берег, и мы разместились на зимних квартирах, надеясь теперь хоть сколько-нибудь насладиться спокойной жизнью после столь изнурительной и опасной кампании.
По всей империи шли бесконечные празднования. Повсюду затевались забавы, балы и маскарады. Пленных с обеих сторон освободили, в армии и во флоте всем присваивали очередные звания, наших полномочных представителей осыпали милостями. Генерал Брюс стал графом Российской империи и получил в подарок десять тысяч рублей. Господин Остерман стал бароном и получил восемь тысяч. Секретарю дали две тысячи. Общее прощение было даровано всем тем, чьи преступления подлежали наказанию без достаточных на то обоснований, а те, кому вынесли приговор за долги перед государством, составлявшие несколько миллионов, были освобождены от выплат.
По сему торжественному поводу Сенат вместе со знатными вельможами, высшим духовенством империи и представителями нескольких провинций, объединившись, благодарили его величество за отеческую любовь и неустанное попечение, с которыми он споспешествовал счастью и процветанию империи, и просили его, чтобы он соблаговолил принять благодарное признание своего народа и по примеру других монархов взял бы титул Отца Отечества, Императора Всероссийского и Петра Великого. Все собрание подтвердило свои овации звуком труб и литавр. Одновременно с бастионов крепости и Адмиралтейства выстрелили пушки, а следом раздались мушкетные залпы 24 000 пехотинцев, а также нескольких батальонов гвардии, приведенных к Сенату. Засим его величество произнес речь, адресованную всем сословиям, в которой поблагодарил их за верноподданное обращение к нему, на что последовало выражение глубочайшего почтения и благодарности его величеству за милостивую отеческую речь, после чего прогремел второй салют из пушек и ручного огнестрельного оружия и раздались приветственные возгласы народа, а за вторым – третий салют. Потом Сенат и все остальные отправились вместе поздравлять императрицу и царевен, которые в свою очередь очень любезно их благодарили. Затем император с императрицей прошествовали в залу Сената, где их ожидал герцог Голштинский со своею свитою, а с ним и все иноземные посланники, и каждый поздравил их величества при входе в залу. После этой церемонии все сели за стол, за которым праздновали более тысячи особ обоих полов. В уличных фонтанах для простолюдинов било вино, и целиком был зажарен бык, фаршированный дичью. Вечер завершился иллюминацией и фейерверками. Так закончились празднования, продолжавшиеся пятнадцать дней к огромному удовольствию каждого.
Императору стало известно, как сильно его подданные страдают в ходе судебных процессов из-за алчности тех, кого они нанимают для их ведения, ибо те оттягивают окончание разбирательства, пока с клиентов можно брать деньги. Посему царь взялся за рассмотрение этого вопроса и принял решение нанять на службу достаточное число юристов и адвокатов[510], назначив каждому изрядное годовое жалованье, за каковое они будут безвозмездно обслуживать всех его подданных в суде. А чтобы не допустить предпочтения одних другим, они обязаны вписывать в свой ежедневный реестр каждое дело в той последовательности, как оно легло к ним на стол, и заниматься им в соответствии с указанной датой, невзирая на статус человека. А если обнаружится, что кто-то получил взятку или иную плату или же намеренно затягивает процесс в суде, то того следует бить кнутом и выслать пожизненно в Сибирь. Буде подданный решит, что суд вынес ему несправедливый приговор, он может обратиться к императору лично. Это новое указание было с радостью принято всеми подданными его величества, но особенно низшими сословиями. Поскольку до сего времени у них не было писаных законов, император распорядился составить свод гражданских законов как можно более понятно, кратко и удобно для понимания, в соответствии с методом, использованным ранее маршалом Вейде при составлении военного устава; он содержался в небольшом томике карманного формата, напечатанном на русском и немецком языках и выданном всем офицерам в качестве руководства.
В то время мне сообщили из Шотландии, что после смерти брата моего деда мне досталось в наследство небольшое имение, посему я обратился к графу Брюсу с просьбой испросить для меня у императора отпуск, чтобы я мог уехать в Шотландию, повидать друзей и устроить свои дела. Однако его величество сказал, что собирается взять меня с собою в некую экспедицию, где я ему понадоблюсь, но пообещал по ее окончании предоставить мне отпуск для поездки в Шотландию.
Император вознамерился устроить триумфальный вход в Москву, центральный город его империи, и приказал отправиться туда своей дивизии (гвардии), состоящей из четырех полков или двенадцати батальонов и четырех гренадерских рот. Все мы должны были там сойтись 26 декабря. Каждому было разрешено выбрать до места встречи наиболее подходящий путь, но тут у офицеров возникли серьезные неудобства, поскольку все наши лошади и экипажи остались в Ревеле и продавать их приходилось по чересчур заниженным ценам. Так что теперь все пребывали в ужасных хлопотах из-за нехватки лошадей, ибо спрос на них возрос, на продажу их осталось мало и по слишком высокой цене. Когда я поделился своими трудностями с графом Брюсом, он дал мне шесть своих упряжных лошадей, которых собирался выслать вперед до своей поездки в Москву. Так я отправился туда 1 ноября, но мороз был недостаточно крепок, чтобы лед выдерживал вес лошадей, и потому мое путешествие выдалось неудачным и очень тяжелым. Ноги лошадей были так изрезаны и изранены льдом, который ломался при каждом их шаге, что до Новгорода я добрался лишь 25-го числа, где оставил графских лошадей залечивать раны, а сам, наняв других, отправился дальше в Старицу[511], куда прибыл 4 декабря и присоединился к формировавшемуся полку. Оттуда мы все вместе отправились маршем 15-го и подошли к Москве 26-го. Там мы присоединились к остальной дивизии и получили подкрепление в виде двух полков полевой артиллерии, что вкупе составило семнадцать батальонов.
29 декабря его величество с триумфом вошел в Москву. Процессия двигалась очень красивым порядком, царь шел пешком в полковничьей форме во главе первого гвардейского полка после гренадерской роты и игравшего военную музыку оркестра, который состоял из пары литавр, двух труб, двух валторн, восьми гобоев и четырех фаготов. За императором шли два подполковника – Меншиков и Бутурлин, следом за ними четыре майора – Голицын, Юсупов[512], Матюшкин[513] и Румянцев, потом четыре капитана и далее за ними еще четыре капитан-лейтенанта[514].
Затем две шеренги несли знамена шестнадцати рот первого гвардейского полка. Остальные полки следовали тем же порядком. Балконы, окна и улицы, по которым мы проходили, были усыпаны бесчисленными зрителями. Когда мы подошли к первой триумфальной арке, возведенной на Тверской улице, его величество встретили звуки труб, единый залп всей городской артиллерии и звон колоколов. У второй триумфальной арки его приветствовал архиепископ Новгородский и вице-президент Синода[515], возглавлявший белое и черное духовенство. Там молодые студенты развлекали императора пением на различных иностранных языках и музыкой, игранной на всевозможных инструментах перед герцогом Голштинским, сенаторами и другими знатными особами. Засим его величество проследовал к третьей арке, возведенной по указанию князя Меншикова, где царь ненадолго остановился, чтобы удовлетворить любопытство простого народа, всячески выражавшего свою радость. После чего его величество продолжил свой путь под четвертой аркой, поставленной магистратом[516], и там его приветствовал князь Трубецкой, президент магистрата[517], и все его члены в сопровождении многих видных купцов. Оттуда они проследовали в Иноземскую слободу – так называется та часть города, где живут иноземцы. Там нам был устроен прием, на котором мы ели и пили допоздна, а уж оттуда отправились на свои квартиры.
За сим триумфом последовало шесть недель празднований – балов, маскарадов и других забав. Среди множества прочих представлений, развернувшихся по этому случаю, была небольшая яхта прекрасной работы, позолоченная сверху донизу, с развевающимися знаменами и вымпелами и вооруженная двенадцатью медными пушечками, которую установили на запряженные сани. В них его величество император с герцогом Голштинским и другими людьми, числом до двадцати, все в матросской одежде, ездили в сопровождении оркестра несколько дней по улицам Москвы от дома одного вельможи до дома другого, где для них устраивались грандиозные приемы. Пушечки на яхте давали залп у каждого дома, где они останавливались. По ночам иллюминация украшала все улицы города, вызывая удовольствие жителей, которым еще не приходилось видеть ничего похожего на корабль. Все это время люди разных сословий думали только о развлечениях, пока новое неожиданное событие не остановило всеобщее веселье. Дело было так.
22 февраля 1722 года под звуки трубы был зачитан указ, требующий, чтобы каждый рожденный в Российской империи подданный и все ныне живущие здесь иноземцы поклялись и подписались под своею клятвою, что они «признают наследником империи после смерти государя того, кого назовет его величество»[518]. Указ сей приводил в уныние каждого, стоило только подумать о несомненном праве на престол молодого царевича Петра, внука его величества, единственного оставшегося в императорской семье наследника мужского пола, который был весьма многообещающим и подававшим большие надежды юношей, что свойственно не всякому молодому человеку его возраста. Однако указу следовало подчиниться, и многие примирились с ним скрепя сердце, так как ни в чем не повинный царевич не мог ничего поделать с ошибками своего отца. Всем офицерам нашей дивизии было приказано отправиться в различные приходы, где организовать принесение клятвы и проследить за ее подписанием. На мою долю достался один из городских приходов, который, будучи весьма многочисленным, потребовал от меня не менее пяти недель непрерывной работы, начинавшейся с рассветом и заканчивавшейся поздно вечером при свече. Для меня это стало самым неприятным заданием, какое я исполнял на русской службе, ведь мне были хорошо известны прекрасный нрав и одаренность молодого царевича, ибо я имел честь проводить с ним военные учения и наставлять в науке фортификации, и я понимал, что клятва сия, несомненно, лишает его престола.