Что до кампании 1715 года, то в марте фельдмаршал граф Шереметев с 12 000 солдат был отправлен для укрепления армии союзников в Померании, которые должны были взять Висмар, единственный город, остававшийся в Германии у шведского короля.
Как только река и море очистились ото льда, царь погрузил войска на галеры и пошел с ними в Кроншлот, где присоединился к флоту, состоявшему из пятидесяти линейных кораблей. Оттуда он отплыл в Ревель, где пробыл до конца июня, а потом направился в Готланд и поставил свой флот так, чтобы шведы не могли выслать из Стокгольма подкрепление в Померанию. Тем временем часть кавалерии отделилась от армии в Финляндии и двинулась вокруг Ботнического залива, чтобы проникнуть в северные провинции Швеции, чем вызвала в королевстве большую тревогу. Около середины сентября царь отплыл из Готланда к берегам Седерманланда и высадил 15 000 войск в Евле[366] на расстоянии нескольких лиг от шведской армии. Опустошив все окрестные земли, русские снова сели на корабли и с огромной добычей уплыли в Ревель, а оттуда в Петербург, куда прибыли в начале октября.
22-го числа того месяца кронпринцесса, супруга царевича, родила сына, которого, к вящей радости царя, окрестили Петром, присвоив ему титул великого князя[367]. Но радость сия была омрачена смертью кронпринцессы, давшей ему жизнь, что произошло на девятый день после родов. Принцессе шел двадцать первый год. Она была замужем четыре года и шесть дней за человеком, который был совершенно неподходящим супругом для столь добродетельной и во всех отношениях достойной принцессы. Уже не сомневаясь, что близится ее конец, принцесса захотела увидеть царя и, когда тот пришел, попрощалась с ним очень трогательными словами в чувствительной манере, попросив его заботиться о двух ее детях и взять под покровительство слуг. Потом, обняв детей и оросив их слезами материнской любви, она передала их царевичу, который унес детей в свои комнаты, но более оттуда не возвращался и даже ни разу не осведомился об их матери и своей милой супруге. Правду сказать, никогда со дня их свадьбы до дня смерти жены, как и во время сей умилительной сцены, царевич не проявлял к ней ни малейшего супружеского уважения или внимания, посему можно сказать, что принцесса была поистине несчастна. Когда врачи пытались уговорить ее принять лекарство, она отвечала с чувством: «Не мучайте меня больше, дайте мне умереть спокойно, ибо мне не жить». Принцесса скончалась первого ноября, и ее тело, по собственному ее желанию, было предано земле без бальзамирования в большой крепостной церкви седьмого числа со всею пышностью и почестями, положенными принцессе по праву рождения.
На следующий день после похорон императрица, к невыразимой радости царя, родила сына[368]. Празднества по этому поводу продолжались восемь дней, и сего младенца также окрестили Петром. Торжества проходили с невероятной пышностью, устраивались удивительные забавы, балы и фейерверки. Во время одного из таких празднеств подали три любопытных пирога. Когда на столе вельмож раскрыли верх первого пирога, из него вышла обнаженная карлица. На ней не было ничего, кроме головного убора. Она обратилась с речью к собравшимся, после чего пирог унесли. На стол, где сидели дамы, поставили второй пирог, и из него точно таким же манером появился карлик. А из третьего на столе дворян выпорхнула стайка из двенадцати куропаток. Они с таким шумом захлопали крыльями, что гости от неожиданности испугались. Вечером в честь новорожденного Петра был устроен великолепный фейерверк с несколькими занятными девизами, над которыми большими буквами высветилась надпись: «Надежда с терпением».
За праздниками последовало нечто вроде карнавала. Царь, присоединив к короне патриарший титул[369] вместе с его огромными доходами и желая сделать сам образ патриарха смешным в глазах народа, назначил своего шута Зотова, которому шел восемьдесят четвертый год[370], пародийным патриархом. Во время празднеств его женили на пышной вдовушке тридцати четырех лет, и свадьба этой невероятной пары справлялась на маскараде, в котором участвовало четыреста человек обоего пола. Каждые четверо гостей были одеты в особый наряд и имели свои музыкальные инструменты. Четверо, назначенные на роль глашатаев, были самыми сильными заиками в царстве; четверо скороходов представляли собою исключительно неповоротливых, подагрических толстяков; шаферы, дворецкие и прислужники были глубокими стариками, а священнику, соединившему новобрачных, уже стукнуло более ста лет. Процессия начала движение от царского дворца, перешла реку по льду и проследовала в собор у здания Сената. Порядок следования был таков: сначала ехали сани с четырьмя скороходами, затем сани с заиками, шаферами, дворецкими и прислужниками, следом за ними князь Ромодановский в виде шутовского царя, наряженный царем Давидом, только вместо арфы он держал в руке лиру, покрытую медвежьей шкурой, чтобы на ней играть. Поскольку он был главным персонажем представления, ему соорудили сани в виде трона, на голове у него красовалась корона царя Давида, по углам саней вместо лакеев были привязаны четыре медведя, а один медведь стоял позади саней и держал их передними лапами. Во время пути медведей постоянно кололи острыми палками, от чего они рычали ужасающим образом. Затем на специально построенных высоких санях ехали жених с невестой в окружении амуров с большим рогом изобилия в руке у каждого. На козлы вместо извозчика был посажен баран с огромными рогами, а на запятках стоял козел, изображая лакея. Следом ехали множество других саней, запряженных четверками различных животных: баранов, козлов, оленей, быков, медведей, собак, волков, свиней и ослов, а за ними еще несколько саней, запряженных шестерками лошадей, в которых сидели гости. Сани были длинные, имели посередине скамью, набитую шерстью и покрытую материей. На них друг за дружкою сидели верхом по двадцать человек. Процессия начала двигаться, лишь когда зазвонили во все городские колокола, а на стенах крепости, к которой направлялась свадьба, забили во все барабаны. Разных животных заставляли издавать громкие звуки, а люди либо играли, либо просто гремели всевозможными инструментами; все вместе производили столь ужасный, беспорядочный шум, что он не поддается никакому описанию. Царь со своими тремя товарищами – князем Меншиковым, графами Апраксиным и Брюсом – были наряжены в платья фрисландских[371] крестьян, и каждый держал барабан. Из собора процессия вернулась во дворец, где все веселились до двенадцати часов ночи. Потом та же процессия при свете факелов направилась в дом невесты, чтобы со всею пышностию уложить молодых в постель. Карнавал продолжался десять дней, компания переходила из одного дома в другой, и в каждом стояли накрытые столы с разнообразными закусками и таким количеством спиртного, что в то время в Петербурге едва ли можно было найти хотя бы одного трезвого человека. На десятый день царь устроил грандиозный праздник в здании Сената. Под конец каждому из гостей подали большой кубок с крышкой под названием «Двуглавый орел»[372], вмещавший большую бутылку вина, которую гость был обязан выпить. Чтобы избежать этого, я ретировался, сказав дежурному офицеру, что царь якобы послал меня с поручением. Страж поверил и пропустил меня, а я отправился в дом господина Келдермана, бывшего некогда одним из учителей царя и до сих пор пользовавшегося его большой благосклонностью. Господин Келдерман вскоре последовал за мною, однако прежде ему все же пришлось опустошить свой кубок. Придя к себе домой, он пожаловался, что ему худо от выпивки, сел за стол, положил на него голову и как будто уснул. Поскольку такое случалось нередко, жена и дети не обратили внимания, однако через некоторое время заметили, что господин Келдерман не двигается и не дышит. Они приблизились и обнаружили, что хозяин дома умер и уже окоченел. В семье начался страшный переполох. Зная, как высоко царь ценил усопшего, я пошел к его величеству и сообщил о внезапной смерти господина Келдермана[373]. Участливость царя немедленно привела его в дом покойного, где он выразил соболезнования вдове в связи с потерей мужа, приказал за свой счет похоронить Келдермана с почестями и обеспечил ей пожизненное ежегодное содержание. Так закончился сей шумный карнавал, но прошло немало времени, прежде чем его участники смогли окончательно прийти в себя.
14 января 1716 года на пятьдесят первом году жизни скончалась Марфа Апраксина, вдовствующая супруга царя Федора, старшего брата его величества. Она была сестрой генерал-адмирала Апраксина и прожила в супружестве всего четыре недели. Похороны проходили при свете факелов, их пышность соответствовала высокому положению покойной. Тело было выставлено в церкви в крепости, где уже были погребены один царевич, две царевны, дети царя и кронпринцесса.
Все это время царь неустанно занимался усовершенствованиями в своей стране, и это касалось не только строительства кораблей, крепостей и зданий. Он также обеспечивал новую академию знающими специалистами, которые обучали молодых людей всем отраслям наук, необходимых для образования. Кроме того, он создавал типографии, где трудились опытные переводчики со всех языков, переводившие на русский самые важные в ту пору европейские книги, а царские представители за границей скупали на аукционах ценнейшие издания и целые библиотеки. Поистине удивительно было видеть столь богатые книжные коллекции в Петербурге. Здесь также имеется прекрасный кабинет редкостей, где содержатся все любопытные диковины, привезенные из разных частей света, и, кроме того, замечательная коллекция монет, медалей и тому подобного[374]. Заведовал кабинетом в качестве хранителя господин Шумахер[375], изобретательный и ученый человек, ранее бывший секретарем доктора Эрскина[376], главного лейб-медика его величества. Знаменитый Готторпский глобус, о котором говорилось ранее, был подарком датского короля. Доставка его в Петербург потребовала огромных средств. Прусский король подарил царю янтарный кабинет, считавшийся одной из величайших европейских редкостей в своем роде. Имелась еще любопытная коллекция диких зверей и птиц, включая крупнейшего во всей Азии слона со всем военным снаряжением, за которым ухаживали несколько индусов, северные олени с санями и при них лапландские слуги. Были и венецианские гондолы с гондольерами и прочее и прочее – все, что свидетельствовало о намерении царя с течением времени сделать Россию достойной внимания любого путешественника.
В Москве царь учредил крупные мануфактуры по производству шерстяной и льняной ткани, а также стекольный завод под руководством англичан для производства стекол и зеркал. Прежде для окон домов и карет русские использовали слюду, а при строительстве Петербурга все стекло ввозилось из Англии. И, хотя ежегодно огромное количество пеньки поставлялось отсюда во все части Европы, русским приходилось ввозить парусину, канаты и веревки, произведенные в Европе из русской пеньки. Чтобы ликвидировать столь вредный изъян, царь построил в Москве, Новгороде и Петербурге мануфактуры для производства парусины и веревочных изделий. С целью исполнить желание царя обеспечить страну всем необходимым для реформ, из Венгрии и Саксонии были привезены искусные штейгеры[377], обнаружившие залежи всевозможных металлов – золота, серебра, меди, свинца и железа. Последнее русским раньше приходилось покупать в Швеции, а теперь они сами поставляют его в другие страны.
Было поразительно наблюдать, как столько великих дел начал и исполнил всего один человек, без чьей-либо помощи. Великий гений государя и его неустанное радение о делах царили надо всем остальным. Он должен был увидеть все своими глазами, не доверяя чужим докладам, так что ни одному монарху еще не приходилось выносить столько беспокойства. Следует заметить, что русские как высших, так и низших сословий, найдя что-либо ценное в своих землях, какого бы качества оно ни было, содержат находку в строжайшем секрете, если не поручат своим крепостным его добывать. Потому все открытия такого рода делаются иностранцами, и многие ценные ископаемые остаются ненайденными, а в противном случае они могли бы споспешествовать увеличению богатства этой страны.
В феврале сюда прибыл полковник Шварц из Казани. Он был направлен туда с германским полком в тысячу двести человек, состоявшим из шведских пленных, и теперь принес царю известие, что повстречался с войском в шесть тысяч кубанских татар, вторгшихся в Казанское царство. Они возвращались домой и везли с собою в рабство около восьми тысяч русских пленников. Полковник не только освободил пленных, но и разбил кубанцев, взяв в свою очередь множество пленных, среди которых был ханский сын, которого он немедля велел повесить вместе с товарищами по разбою[378]. За такую службу царь подарил полковнику имение с сотней крестьян.
Для царя было непреложным правилом всегда награждать достойного, в чем бы ни проявлялись его заслуги. После победы на суше или на море каждый офицер получал золотую цепь и медаль в соответствии со своим званием, а каждый солдат – серебряную цепь или вместо нее жалованье за месяц. Каждый отличившийся офицер имел повышение по службе на одну ступень, однако солдат или офицер, нарушивший свой долг, наказывался чрезвычайно сурово. Царь не придавал значения высокому происхождению и семейным связям, но продвигал по службе людей любого сословия, даже самых бедных простолюдинов, говоря, что благородное происхождение – это всего лишь возможность, но если к нему не добавятся заслуги, то его не следует брать в расчет. В истории мало найдется примеров, когда столь много людей низкого звания поднялись до весьма высокого положения, как в царствование царя Петра, или когда, наоборот, столь много людей высшего сословия скатились к низшему состоянию.
Шестого февраля их величества выехали в Данциг вместе с царевной Екатериной, второй дочерью царя Ивана и племянницей его величества, и прибыли туда 29-го. 19 апреля царевна была выдана замуж за Карла Леопольда герцога Мекленбургского[379].
В ту зиму мне было поручено муштровать тридцать гренадеров, которых намеревались подарить прусскому королю. Их собрали из различных краев царских владений. Рост их был от шести футов шести дюймов до шести футов девяти дюймов без башмаков. Их приходилось обучать по прусскому образцу, вооружив на прусский манер и одев в прусские мундиры и шапки. Среди них был один индус, прежде следивший за слоном, один турок, два перса и три татарина. Наверное, правильно будет сказать, что ни у одного правителя в мире не было гвардейцев столь разных национальностей, как у короля Пруссии, если учесть присланных ему в подарок людей со всех уголков Европы[380].
По приказу князя Меншикова я выехал из Петербурга 25 марта, чтобы доставить тридцать гренадеров в Берлин, и, поскольку все еще можно было хорошо передвигаться по снежным дорогам, мы получили лошадей и сани, чтобы добраться до Риги. В Нарву мы прибыли 30-го, а в Ригу 12 апреля. Там я остановился на три дня, чтобы люди могли набраться сил. И мы стали свидетелями, как в этом городе были колесованы двенадцать человек. Преступление их состояло в следующем.
Некий хозяин кабака, расположенного за городскими воротами, владел, кроме того, еще и ветряной мельницей. Одного из слуг он поймал на мошенничестве и, выгнав его, удержал его жалованье в качестве небольшого возмещения убытков. Парень, уходя, пригрозил, что хозяин еще пожалеет, что не выдал ему положенного жалованья. Затем парень связался с одиннадцатью такими же подлыми людьми, как и он сам. Вскоре они пришли в дом кабатчика посреди ночи и, встретив служанку, шедшую за водой, убили ее, а тело спрятали подо льдом. Потом пошли в кабак и на конюшню, убили трех других служанок и пятерых слуг-мужчин. Наконец забрались в комнаты кабатчика и на его глазах убили его жену и трех детей. Четвертый ребенок, мальчик пяти лет, во время переполоха сумел спрятаться под кроватью. Разбойники заставили хозяина открыть все сундуки и комоды и забрали все ценное, что можно было вынести из дома. Затем привязали хозяина за шею и щиколотку к ножке большого стола, за которым уселись и принялись пировать, достав все самое вкусное, что было в доме. Кончилось тем, что они разбросали сено и солому по всем комнатам и подожгли дом, чтобы негодяй-хозяин, как они его называли, сгорел заживо, а также чтобы огонь уничтожил тела убитых и никто не разоблачил бы злодеев. Для этого они вынули тело убитой служанки из-подо льда и положили рядом с живым хозяином. Осуществив свой хорошо продуманный план, они подожгли дом и скрылись с награбленным. Маленький мальчик, прятавшийся под кроватью, почувствовал запах дыма и вылез. Отец, увидев сына, позвал его и велел достать из отцовского кармана нож и разрезать веревки на его руках. Мальчик так и сделал. Освободившись, отец схватил ребенка на руки, выбежал из горевшего дома и укрылся за городской стеной, ибо боялся, что его обнаружит кто-нибудь из злодеев, которые могли еще сновать где-нибудь поблизости. Поскольку огонь охватил весь дом и все надворные постройки, губернатор приказал открыть ворота и послал пожарную команду, чтобы спасли хотя бы то, что еще можно спасти. Но когда команда добралась до места, все уже сгорело дотла. План негодяев был так хорош, что, если бы не чудесное спасение мальчика и его отца, мы бы до сих пор не знали, что произошло. Кабатчик, назвав свое имя офицеру, стоявшему во главе той части, попросил, чтобы его лично отвели к губернатору, которому он и рассказал о случившейся ужасной трагедии. Губернатор распорядился задерживать и обыскивать всех, кто наутро будет входить в город. Благодаря этой предосторожности негодяи, считавшие, что им ничего не грозит, ибо все улики погибли в огне, были схвачены, как только вошли в ворота.
16 апреля я выехал из Риги и 24-го через Митаву и Поланген прибыл в Мемель[381], проделав весь путь в каретах. Оттуда по воде добрался до Стакена[382], миновав лагуну, или Курляндский залив, протяженностью пятнадцать немецких миль, а оттуда 26-го числа прибыл в Кенигсберг[383]. Меня любезно приняли и прекрасно позаботились о солдатах, ибо им надлежало стать королевскими гвардейцами. По городу поползли слухи, что сии люди принадлежат к разным народам, и посмотреть на них приходили толпы горожан. Там мы оставались на вольных квартирах до 2 мая, а потом проследовали далее в Эльбинг[384] и 5 мая прибыли в Данциг. В сем городе оказалось так много народу, что мне не удалось разместить солдат и пришлось отмаршировать дальше, в Оливское аббатство[385]. В то время в Данциге проживали царь с царицею, польский король Август, герцог и герцогиня Мекленбургские, все с многочисленной свитой. Но царь ненадолго уехал в Пиллау, намереваясь сделать смотр своим сорока пяти галерам, прибывшим туда из Петербурга с восьмью тысячами солдат на борту. Посему я нанес визит царице, которая приказала мне оставаться в Оливе до возвращения его величества, что произошло 9-го числа. На следующий день царь сам явился в Оливу вместе с герцогом Мекленбургским, где, осмотрев гренадеров, приказал им провести учения и остался весьма доволен увиденным. Затем его величество приказал мне идти далее в Берлин медленным маршем, чтобы гренадеры не устали.
Жители Данцига, судя по всему, не были особенно довольны ни царем, ни польским королем, вынудившими их не только отказаться от торговли со шведами, но еще и снарядить против Швеции четыре военных корабля, а кроме того, выплатить царю сто тысяч ригсдалеров[386]. 10-го числа его величество со всею свитою отбыл из Данцига в Мекленбург. В честь отъезда царя был дан залп из ста пятидесяти пушек, чтобы убедить его, что нехватки в артиллерии нет. Я со своими гренадерами двинулся в путь на следующий день и 15-го прибыл в Штольпе[387], где, как я понял, тремя днями ранее царь с королем Пруссии имели приватную беседу, в ходе которой, как впоследствии мне стало известно, они договорились, что не позволят шведскому королю вторгнуться во владения Дании, но и не станут помогать датчанам воевать против шведов, которые и без того достаточно истощены, ибо потеряли все свои провинции за границей и более не имеют ничего, кроме самой Швеции.
Здесь я не могу не упомянуть планы царя относительно города с крепостью Висмар, расположенного очень удобно для герцога Мекленбургского – недалеко и от Шверина, и от Ростока. Царь обещал герцогу отвоевать у шведов этот город и передать ему во владение. С этой целью, готовясь осадить город, его величество собрал двадцатишеститысячную армию. Но Висмар был взят войсками Дании, Пруссии и Ганновера, и каждая из стран поставила в гарнизон два батальона своих войск, не допустив туда войск царя, что полностью нарушило его планы и чрезвычайно расстроило его самого[388]. Царь так и не смог забыть эту операцию союзников и, как только возникал повод, приходил в негодование, что потом стало очевидно при предполагаемом нападении на Сконе[389] и других операциях. Царь все время лелеял мысль закрепиться в Германии: сначала он предложил императору[390] в качестве помощи поставить за свой счет двадцать пять тысяч солдат для борьбы с Францией, при условии что его возьмут в члены Римской империи, однако из этого ничего не вышло; во-вторых, выдав свою племянницу за герцога Мекленбургского и пообещав ему Висмар, царь рассчитывал таким образом иметь в тех краях безопасную гавань для своих судов. Позднее герцогу было предложено обменять Мекленбург на нечто равнозначное, и это могла бы быть Курляндия или Ливония. Но имперские правители, настороженно относившиеся к невероятному могуществу царя, препятствовали его намерениям закрепиться в империи. Даже регент Франции[391] был заинтересован в том, чтобы добиться от царя обещания вывести из Германии свои войска.
16 мая мы выступили из Штольпе и 27-го прибыли в Берлин. Все гренадеры были в добром здравии и бодром расположении духа. Дежурный офицер провел меня в дом фельдмаршала графа Вартенслебена[392], которому я передал письмо от князя Меншикова. Фельдмаршал немедленно приказал разместить гренадер в помещении для отдыха, пока король не вернется из Потсдама. Его величество вернулся спустя два дня и, осмотрев солдат, объявил, что из людей такого роста они лучше всех, кого ему приходилось видеть, как по сложению, так и по красоте. Он был весьма ими доволен. Передав своих подопечных, я удалился, и на следующий день фельдмаршал подарил мне кошелек с двумя сотнями дукатов. Расстояние от Петербурга до Берлина составляет 1210 русских верст или 807 английских миль.
Поскольку многие мои родственники жили в Берлине и его окрестностях, я с удовольствием провел с ними следующие три месяца. Они пытались убедить меня оставить русскую службу и вернуться на прусскую, полагая, что теперь добиться этого будет легко, ибо я только что доставил его величеству чрезвычайно приятный подарок. Мои друзья навели справки у фельдмаршала Вартенслебена и генерала Герсдорфа[393]. Оба подтвердили, что сейчас это будет сделать легко, лишь бы я смог получить отставку с русской службы. Пока мои родные использовали все возможности, чтобы добиться этого, мне доставили срочную депешу от фельдмаршала графа Шереметева с приказанием немедленно прибыть к нему в Росток в Мекленбурге и отправиться с ним в качестве адъютанта в Данию, поскольку у него на тот момент не было никого, кто знал бы язык. Посему я тут же уехал из Берлина и прибыл в Росток 24 августа. На следующий день маршал отправился в Варнемюнде[394], где мы обнаружили, что погрузка наших войск на корабли идет полным ходом.
Его царское величество провел долгие совещания с датским королем в Гаме и Горне[395] в окрестностях Гамбурга, продолжавшиеся с 28 мая до 4 июня, в результате которых было согласовано решение атаковать шведов. 5 июня царь уехал в Пирмонт[396] на воды, а 30-го вернулся в Шверин, резиденцию герцога Мекленбургского. 4 июля он отправился в Росток и Варнемюнде, куда из Данцига прибыли сорок пять галер с восьмью тысячами войск на борту. С ними царь отплыл в Данию. В Превестенене[397] его встретил датский король, который поднялся на царскую галеру, и 17-го они вместе прибыли в Копенгаген.
28 августа маршал Шереметев отплыл из Варнемюнде с десятью тысячами солдат на борту и 29-го уже был в Копенгагене. Когда маршал сошел на берег и направился в дом, приготовленный для него в городе, офицеры таможенной службы поднялись на корабль с целью обыскать его багаж, однако дежурный офицер им этого не позволил. Тогда таможенники запретили кораблю входить в гавань. Меня послали на таможню выяснить, почему задерживается корабль с багажом маршала. Там мне объяснили, что его следует обыскать на предмет перевозимых товаров. Я ответил, что русским генералам не пристало превращаться в торговцев, и уверил таможенников, что никаких товаров на корабле нет и что маршал, несомненно, будет возмущен таким оскорбительным обращением. После этого был отдан приказ пустить корабль в гавань, но во время разгрузки таможенники внимательно следили за каждым выносимым на берег предметом. На следующий день от двора к маршалу явился господин и извинился за неприличное поведение таможни, уверив его, что учинившие такую грубость офицеры все оштрафованы и сняты с должностей.
В это время адмирал Норрис[398] и контр-адмирал Грейвз[399] стояли напротив Копенгагена с английской и голландской эскадрами. Теперь царь предложил им присоединиться к русскому и датскому флотам, чтобы отогнать шведов в порт. Согласие было получено, и царь принял командование объединенным флотом. Адмирал Норрис должен был командовать авангардным дивизионом, царь центральным, а датский вице-адмирал арьергардным. Контр-адмиралу Грейвзу надлежало обеспечить конвой для прохода торговых судов обеих стран к соответствующим гаваням. Согласно принятому решению царь поднял свой императорский флаг, и весь флот снялся с якоря. Но, когда они проходили мимо Борнгольма[400], было получено известие, что шведский флот идет в Карлскруну[401], после чего объединенный флот разделился: царь отправился в Штральзунд, взял на борт расквартированные там войска и перевез их в Копенгаген.
После такого прироста наших сил в русской армии насчитывалось уже 24 000 человек, и все они стояли лагерем очень близко от Копенгагена. Это вызвало столь сильные подозрения и страх датчан, что они стянули к Копенгагену силы со всей Зеландии, большая часть которых разбила лагеря на крепостных валах вокруг города, и у всех ворот была поставлена мощная охрана, получившая строгий приказ не пускать в город более ста русских одновременно, если им будет нужно набрать воду, которую больше взять неоткуда. Воду подавали по трубам в город из королевского парка, расположенного довольно далеко. Но стало ясно, что ста человек недостаточно для доставки воды в столь большую армию, а потому еще пятьдесят человек получили позволение входить в город одновременно, и каждая последующая группа стояла наготове, ожидая выхода предыдущей. Но так как русских часто задерживали датские офицеры, считавшие, что вода полагается им первым, возникли серьезные беспорядки. Дело наконец дошло до стычек, и несколько человек были убиты и ранены с обеих сторон. Русские, посчитав, что охранники слишком явно отдают предпочтение своим, схватили их, разоружили и выгнали. Вернувшись в лагерь, русские в поисках воды стали везде копать землю и, наткнувшись на одну из труб, по которым вода поступала в город, перекрыли ее и в результате обеспечили себе прекрасное водоснабжение. Но им не хватало дров, чтобы готовить себе пищу, поэтому они стали рубить в парке деревья и срубили их довольно много, прежде чем офицеры смогли положить этому конец. За это несколько зачинщиков были сурово наказаны.
Датчане согласились обеспечить провизией лишь те 16 000 человек, которых, согласно договоренностям, царь должен был привезти им на помощь, и теперь они отказывались кормить 8000 привезенных из Штральзунда, заявляя, что ничего о них не знали и не давали согласия на их приезд. С этого времени обе стороны демонстрировали только подозрительность и недоверие друг к другу. Это, однако, не помешало развлечениям при дворе – балам, ассамблеям и маскарадам. В течение трех месяцев, что царь провел в Копенгагене, он с увлечением посещал датские коллежи и академии и повидал все, что в городе было любопытного. Кроме того, почти каждый день он выходил на шлюпке в море, с особой тщательностью осматривая и изучая берега как Дании, так и Швеции. Ни одна песчаная отмель не ускользала от его внимания. Все увиденное он наносил на карту. Однажды царь обследовал берег Шенена[402], высматривая подходящее место для пристани, и когда он уже возвращался назад, поднялся встречный штормовой ветер, не позволявший ему добраться до Копенгагена засветло. Царица попросила губернатора до возвращения царя оставить ворота незапертыми, и он обещал исполнить ее просьбу. Но, когда маршал послал меня проверить, так ли это, я обнаружил, что ворота закрыты, а начальник караула сообщил, что ключи от ворот отосланы королю. Я доложил о случившемся маршалу, и он сам отправился к губернатору, который после извинения и легкомысленных объяснений, что ключи отправили королю по ошибке, сказал маршалу, что его величество король сейчас уже отдыхает и он не осмелится его беспокоить. Царь смог подойти к берегу только в час ночи, но добраться до гавани ему не удалось, как не удалось и причалить. Посему царь выпрыгнул за борт и добрался до суши, идя вброд по шею в воде. В мокрой одежде он проделал немалый путь пешком до городских ворот, которые оказались заперты. Тогда он вернулся в пригород, зашел в жилище одного караульного офицера, где переоделся, позаимствовав белье и одежду этого офицера, и проспал остальную часть ночи. Утром царь надел полковой мундир офицера, хоть он и был слишком короток, и отправился в город, где его встретили маршал, царица и некоторые другие. Последовали многочисленные извинения за допущенную страшную ошибку. Губернатор и полковник гвардии были посажены под арест, но царь только посмеялся и заступился за них, сказав, что эти люди всего лишь исполняли свой долг, вследствие чего арестованных освободили. Спустя несколько дней два монарха встретились на военном совете, где, кроме них, присутствовали только первые министры и фельдмаршалы, чтобы держать будущие действия в глубочайшем секрете. На встрече было решено, не теряя времени, атаковать Шенен. Несмотря на принятые меры по сокрытию предполагаемой операции, о ней сразу же стало известно во всем городе, причем я узнал о каждом ее этапе от датского офицера в общественной кофейне. Когда же я уведомил об этом маршала, он весьма удивился и передал услышанное мною в городе царю, пришедшему к нему на ужин вместе с первым министром. Царь, судя по всему, остался крайне недоволен сим обстоятельством.
Впрочем, все войска пришли в движение, готовясь к погрузке на корабли, и нами было высказано требование обеспечить армию провизией на месяц. На это нам сообщили, что это не предусмотрено, ибо в Шенене выдался обильный урожай, так что мы найдем там все необходимое. Кроме того, поскольку сообщение с Копенгагеном открыто, нам при случае смогут поставить провизию оттуда. Царю такой подход не понравился, и он сказал королю, что дело идет к осени, поэтому не стоит затевать сие предприятие, раз уж ничего не подготовили заранее, и, стало быть, его до́лжно отложить до следующей весны. Но если его величество твердо намерен напасть на шведов осенью, то царь в соответствии с договором, заключенным в Штральзунде, предоставит ему в помощь пятнадцать оговоренных батальонов. Тогда король пожелал получить еще тринадцать батальонов, однако царь отказал, сказав, что эти войска пригодятся ему в другом месте. В ответ король заявил, что при таком повороте дела ему более не нужны царские войска и он желает, чтобы они немедля покинули его владения, а также что транспортные расходы, обходившиеся ему в 40 000 ригсдалеров в месяц, должны быть компенсированы. Вследствие этого все наши войска погрузились на корабли 19 сентября, и около месяца мы стояли, задержанные встречным ветром, напротив Копенгагена[403]. Нам очень не хватало дров, которых нельзя было раздобыть ни за какую цену, и тогда царь велел разрубить на дрова десять галер и раздать флоту.
Пока мы были в Копенгагене, случилось происшествие с генерал-лейтенантом Боном[404], о котором не могу не упомянуть. Он родился на острове Борнгольм, где отец его был пастором. Его мать, овдовев, жила в бедности. Услышав, что ее сын, генерал на русской службе, нынче находится в Копенгагене, она пришла повидаться с ним. Появившись у него в жилище, она узнала от слуг, что генерала нет дома. Она попросила передать, что она его мать и пришла из Борнгольма, чтобы увидеться с ним, и снова зайдет завтра утром. Узнав об этом, генерал страшно разозлился, заявив, что его мать умерла много лет назад, а это, должно быть, какая-то нищенка или сумасшедшая, и приказал своему адъютанту, если она явится снова, дать ей десять дукатов и отослать, чтобы она больше ему не досаждала. Мать пришла на следующее утро, и адъютант сделал все, как было велено: дал ей десять дукатов от щедрот своего хозяина. Женщина с презрением бросила деньги на землю и сказала со слезами на глазах, что пришла не попрошайничать, а увидеть сына. Но если он гнушается собственной матерью и не желает ее знать, то она вернется откуда пришла и больше его не побеспокоит. Эта история наделала столько шуму в городе, что дошла до ушей царицы. Она послала за той женщиной, и та вскоре убедила императрицу, что она и в самом деле мать генерала. За генералом послали, сделали ему выговор за бессердечное поведение и приказали назначить матери пожизненное содержание двести рублей в год. Генерал подчинился, а между тем ему с упреком привели в пример благородное отношение к своим небогатым родным генерала Баура, который их не стыдился, хотя и занимал теперь более высокое положение, чем они. Этот выговор привел генерала в большое смущение, и впоследствии отношение к нему было весьма пренебрежительным[405].
Из Копенгагена мы отплыли рано утром 12 октября под свежим северным ветром и на следующий день прибыли в Варнемюнде в Мекленбурге. Вся армия сошла на берег в тот же день и разбила лагерь. Через два дня после нашего отплытия из Копенгагена датский король устроил царю пышный праздник. Расставшись с этим двором, царь с царицею на следующий день отправились в Гамбург, миновали Бельт[406] и, издалека осмотрев Теннинг[407] и Фридрихштадт[408], проследовали дальше в сторону Любека[409] и Шверина[410].
Фельдмаршалу графу Шереметеву теперь было приказано идти с 12 000 войска через Померанию в Польшу. И еще 12 000 были расквартированы в Мекленбурге под командованием генерала Вейде по желанию герцога как способ оскорбить и унизить дворянство его земель, которое искало поддержки в защите своих прав против герцога в Имперском суде. Когда маршала с частью армии отправили в Польшу, мне, благодаря знанию языка, по просьбе самого генерала Вейде было приказано остаться в качестве его адъютанта. Мы были расквартированы в Гюстрове[411], где армия заняла поместья местных дворян по личному приказанию герцога, наложившего на дворян обременительные финансовые обязательства, что их окончательно разорило. Они обратились за помощью к Имперскому суду[412] и Рейхстагу[413], надеясь на удовлетворение своих жалоб, и те делали все возможное, чтобы заставить царя вывести войска из Германии. Но в ту пору царь уехал из Шверина в Хафельберг[414], где провел конфиденциальные переговоры с прусским королем, длившиеся два дня. Затем он отправился в Гамбург, а оттуда в Амстердам, куда прибыл 6 декабря и ждал прибытия императрицы, которая, собираясь выехать из Везеля, 2 января 1717 года родила царевича, но ребенок умер в тот же день[415]. Посему она приехала в Амстердам только 10 февраля, а 9 марта их величества уехали в Гаагу, где пробыли до 4 апреля.
Распространились слухи, что в Грандерхайде[416] неподалеку от Гамбурга собирается армия из окружных частей[417] с намерением выгнать наши войска из Мекленбурга. В связи с этим наша армия под командованием генерал-лейтенанта Ласси, генерал-майора Шлиппенбаха[418] и бригадного генерала Лефорта вышла на марш и встала лагерем в Гадебуше[419]. Генерал Вейде в это время находился в Гюстрове и был нездоров. Посему он отправил меня в Грандерхайде узнать, сколько там стоит войск. Прибыв на место, я не смог ни увидеть самих войск, ни услышать ни слова о том, что они там сосредоточены. После этого я поехал к нашему резиденту в Гамбург, чтобы получить от него разведывательные сведения. Однако не услышал ничего о каких-то войсках округа, формировавшихся против нас. В последнее время там, наоборот, ходили слухи, что русская армия собирается вторгнуться в курфюршество Ганновер. Сии ложные сведения так перепугали ганноверцев, что многие состоятельные горожане вывезли оттуда свое имущество, припрятав его в Гамбурге и других более безопасных местах. Все это произошло из-за того, что мы разбили лагерь в Гадебуше, так что обе стороны исполнились тревоги без всяких на то оснований. По возвращении в Гюстров я доложил о произошедшем, после чего меня немедленно отправили в наш лагерь с приказом армии сняться с места и вернуться на прежние квартиры. Ложная тревога вскоре утихла, и люди успокоились, но несчастные подданные Мекленбурга терпели все больше и больше бедствий из-за наших войск по причине деспотических распоряжений их неумолимого герцога, что вызвало множество прошений от дам как высшего сословия, так и нетитулованного дворянства, адресованных герцогине и призывающих посочувствовать их плачевному положению и вмешаться ради его облегчения. Герцогиня и правда сочувствовала несчастному состоянию этих людей, но не могла убедить герцога проявить хотя бы малейшую милость, посему она решила послать царю письмо с просьбой от имени отчаявшихся, присовокупив и некоторые собственные жалобы. А поскольку она не могла послать никого из своего окружения без того, чтобы о том не узнал герцог, она отправила господина Бестужева, ее тогдашнего обер-камер-юнкера (впоследствии великого канцлера России)[420], к генералу Вейде с просьбой, чтобы он от своего имени отправил письмо царю. Тогда генерал послал меня с господином Бестужевым в Шверин для получения распоряжений от герцогини. Нам предстояло пробраться в ее покои без ведома герцога по причине его чрезвычайно подозрительного нрава. Мы прошли через сад с черного хода, и, когда вошли в дом, первым, кто нам встретился, был герцог. Несколько сконфузившись, мы отвесили ему низкий поклон и прошли далее, причем он не сказал ни слова и не обратил на нас никакого внимания. Но вместо того, чтобы идти прямо к герцогине, как мы собирались поначалу, господин Бестужев провел меня в свои покои, и я пробыл у него до темноты. Только тогда я был представлен герцогине, которая дала мне указания, с которыми я в ту же ночь воротился в Гюстров. К этому времени генерал подготовил депеши, и на следующий день я отправился в Голландию. В Амстердам я приехал 8 мая. Но царь уже отбыл оттуда в Париж, так что я пришел с визитом к царице, которая велела мне последовать за его величеством. Получив от нее пакет, я уехал на следующий день и прибыл в Париж 13-го, через шесть дней после приезда туда его величества. Приемы и чествования царя, оказанные ему в Париже, настолько хорошо известны, что было бы скучно повторять рассказы об этом еще раз, посему я лишь упомяну, что на этот раз герцог Орлеанский (французский регент) добился от царя обещания вывести свои войска из германских земель.
Получив 3 июля депеши его величества для доставки их в Амстердам, я отбыл из Парижа и добрался до Амстердама 9-го. Но по приказанию ее величества на следующий же день уехал оттуда и 16-го прибыл в Шверин, где и передал депеши их величеств в собственные руки герцогини. Содержание привезенных мною бумаг было столь удовлетворительно, что меня приняли чрезвычайно милостиво и преподнесли очень ценный подарок. Чтобы избежать обнаружения, я в ночное время тайно покинул Шверин и направился в Гюстров. Царская депеша генералу Вейде содержала приказ более не облагать налогами население тех земель.
Герцог был столь недоволен этим новым приказом, что стал с помощью собственных войск с еще большим рвением, чем прежде, собирать налоги с дворян. Дошло до того, что им пришлось продавать столовое серебро и драгоценности, а потом экипажи и мебель. Они оказались совершенно разорены и посему были вынуждены бежать из собственной страны. Бо́льшая часть их крестьян ушла на территорию Пруссии, где мужчины предлагали себя с женами и детьми в качестве слуг или рабов. По желанию некоторых моих друзей я для их пользы помог им нанять несколько таких несчастных семейств, но только при согласии бывших хозяев, которые сказали мне, что эти люди им больше не нужны, ибо они настолько разорены, что не имеют средств обрабатывать и засевать свои земли из-за отсутствия скота и семян. Их нищета и бедствия не поддавались описанию, и потому правители империи, проявив искреннее участие к их судьбе, обратились к царю с просьбой вывести свои войска, что и было вскоре сделано. Вся эта история закончилась полным крушением самого герцога, так как его земли были взяты в секвестр, а самому ему пришлось прожить несколько лет в ссылке в Данциге.
Когда мы отправились в Данию, царевич получил срочный приказ отца сопровождать его. Но царевич предпочел не подчиниться, а скрыться. Не сказав никому ни слова, он бежал. По всей Европе были разосланы агенты, чтобы найти царевича, и наконец он был обнаружен в Неаполе гвардейским капитаном Румянцевым[421]. Капитан сообщил графу Толстому, нашему послу в Вене, что нашел царевича. Граф отправился к царевичу в Неаполь, уговорами заставил его вернуться в Москву и отдаться на милость родителя, убедив, что ни один европейский правитель не рискнет вызвать возмущение царя протекцией царевичу.
Мои друзья в Берлине к этому времени обеспечили мне роту в полку генерала Герсдорфа прусской армии, но для этого требовалось получить разрешение оставить русскую службу. Поскольку я имел артиллерийскую роту под командованием генерала Брюса и был адъютантом генерала Вейде, я отправил прошение об отставке им обоим, а также князю Меншикову, но получить ее мне не удалось никакими силами. Посему я продолжил служить московитам, совершенно того не желая. Но оставить службу без разрешения я не мог и помыслить, зная, что на прусскую службу меня без него не примут.
В самом конце июня, после девяти месяцев постоя на вольных квартирах, мы получили царский приказ выйти из Мекленбурга, оставив на службе у герцога по его просьбе четыре батальона. Мы вышли на марш 1 июля. С помощью этих батальонов и 4000 собственных войск герцог рассчитывал предотвратить вторжение на его земли окружных войск. Не успела наша армия уйти, как герцог получил сведения от разведки, что ганноверские части направляются в его сторону с целью вступить на его территорию. Вследствие этого он приказал генералу Шверину[422] со своими и русскими войсками обеспечить безопасность дороги у мельничной плотины, где должны были проходить ганноверцы. Там и укрепились войска герцога, имевшие несколько единиц артиллерии. Ганноверцы перешли в наступление, намереваясь пробить себе дорогу, и в результате началась кровавая битва, в ходе которой с обеих сторон было немало убитых и раненых. Ганноверцам пришлось отступить. Но после того, как царю поступила жалоба, будто напали первыми его войска, он отдал приказ своим силам оставить Мекленбург и присоединиться к нашей армии. Вскоре за ними последовали и войска герцога, которые остались на царской службе. Сам же герцог удалился в Данциг.
13 июля наша армия собралась в новом Бранденбурге. Мы прошли маршем через Штеттин и Ландсберг[423] в польский Шверин, куда прибыли 25-го числа. Поскольку мы теперь находились в польских землях, то отдыхали до 7 августа, а затем 1 сентября проследовали через Фридланд[424] в Тухель[425], где нам следовало оставаться до дальнейших распоряжений.
Царь отбыл из Парижа 21 июля и проехал через Суассон, Шарлевиль, Намюр, Уи и Льеж, по дороге внимательно осматривая городские укрепления. Особенно детально он исследовал их в Намюре, где губернатор во время пребывания в городе его величества проявил к царю исключительное внимание. 28-го царь прибыл в Спа, где остановился, чтобы пить целебные воды. 2 августа он уехал в Амстердам. Там царица с нетерпением ждала его возвращения. Он провел месяц в Амстердаме, несколько раз совещаясь частным порядком с бароном Гёрцем, министром герцога Голштинского[426], в Лоо (дворце, принадлежавшем принцу Оранскому), 2 сентября выехал в Берлин и прибыл туда 19-го. Царица приехала следом через три дня. Не доезжая до города, она была встречена королевой Пруссии и супругой маркграфа Бранденбурга, которые проводили ее в Берлин, где им нанесли визит герцог и герцогиня Мекленбургские.
Их величества оставались там всего три дня, а потом направились в Данциг, куда прибыли 15 сентября и куда явился генерал Вейде за царскими указаниями. Его величество поехал в Петербург, а мы вернулись в Тухель 1 октября. Господин Грудзинский, комиссар, назначенный польским королем, сопроводил нас через Польшу до русских земель. Мы выступили на марш 2 октября и прошли через Варшаву, Вильну (столицу Литвы), Ригу и Нарву, пересекая по дороге множество рек, таких как Висла (дважды), Вепш[427] (дважды), Заас[428], Мемель[429], Вильня, Свента, Двина и Нарва. Мы не торопились, поэтому отдыхали в хороших условиях по четыре дня в неделю и провианта имели вдоволь. Сей приятный переход занял у нас семь месяцев, и в Петербург мы прибыли 19 февраля. Расстояние от Гюстрова, нашей штаб-квартиры в Мекленбурге, до Петербурга составляет 1959 русских верст или 1306 английских миль. Польский комиссар Грудзинский получил от царя щедрую награду за столь обильное обеспечение войск.
Царь явился в Петербурге 21 октября после шестнадцати месяцев отсутствия, и его возвращения ожидало огромное число дел чрезвычайной важности. Серьезные обвинения были предъявлены тем, кому в свое отсутствие царь передал бразды правления. Чтобы как следует изучить выдвинутые обвинения, каждый день в 4 часа утра царь шел в Сенат. Поняв, что потребуется слишком много времени для суда над обвиняемыми, он учредил чрезвычайный суд (Extraordinary court of justice) для подобных расследований. Волконский[430], губернатор Архангельска[431] и многие другие были приговорены к смертной казни. Еще больше было тех, кого били кнутом и сослали.
Приказы и распоряжения царя были связаны с различными попытками найти северный проход в Ост-Индию для судов из Архангельска. Но идея оказалась нереализуемой из-за огромных глыб льда, плававших, словно острова, по тем морям. Еще до отъезда в Германию царь отправил с подарками одного господина, хорошо знавшего математику, в качестве своего посланца к нескольким северным татарским правителям, чтобы он выяснил, есть ли по северу Татарии продолжение моря до пределов Китая. Господин сей вернулся и доложил царю о весьма дружелюбном приеме и исключительной любезности многих татарских правителей, которые ради безопасности провожали его меж собою от одного к другому, пока он не добрался до 70 градусов северной широты в провинцию под названием Якутия на реке Лене, которая несет свои воды в Замерзшее море на 80-м градусе рядом с островом Тазата[432]. Правитель той земли не принял царских подношений и не разрешил этому господину спуститься вниз по реке; более того, пригрозил, что если он не вернется откуда пришел, то его порубят на куски вместе с товарищами. Так завершилось это путешествие и вместе с ним открытия. Господин же тот вернулся восвояси. Он начертил очень подробную карту нескольких татарских царств, через которые прошел, с тщательным описанием земель и их обитателей, гораздо более полным, чем все, что было до сих пор известно о тех диких местах. Карту и прочие документы он преподнес царю. Путешественник сообщил, что северные татары – все кочевники, живут в кибитках и перемещаются с ними с места на место, ища новые пастбища, а все их богатства – это стада скота. Но он заметил по берегам рек нечто, похожее на дома или хижины, и кое-где пшеницу. Там обычно проживают их ханы. Однако пока северные татары пребывают в столь диком состоянии, невозможно полностью обследовать те края.
Приблизительно в это же время его величество получил очень огорчительный доклад касательно похода, организованного на восточный берег Каспийского моря, в сторону узбекской Татарии. Ранее царю сообщали, что река Дарья несет в своем течении большое количество золотого песка, и он послал князя Александра Бековича[433] с тремя тысячами человек, чтобы они высадились в устье этой реки и построили форт, а затем прошли вверх по тамошним землям с целью обнаружить золотые рудники, откуда намывается этот песок. Князь, как и было приказано, без всяких препятствий построил форт. Хотя узбекские татары находились в том самом месте, однако не только не мешали, но, наоборот, помогали всем, что было в их власти, предоставляя войскам всяческую провизию и выказывая исключительно дружеское расположение. Когда форт был построен, князь захотел идти вверх по реке, чтобы найти рудники. Татары заметили это и сказали ему, что если он собирается идти по течению, то из-за множества поворотов и изгибов реки путь по ней далее непроходим. Но если он хочет дойти только до рудников, то есть более близкий путь по земле, и пройти его можно за три дня, а они готовы быть ему проводниками. Князь, поверив их показному дружелюбию и не имея причин бояться их небольшого числа, оставил капитана с 200 человек гарнизона охранять форт и корабли и отправился по пустыне с татарскими проводниками. Однако вместо трех дней они прошли семь и мучились от нехватки воды, а когда, наконец, совершенно изможденные, добрались до рудников, то встретились лицом к лицу с узбекским ханом[434] и 50 000 его татарского войска. Под видом искренней дружбы хан предложил Бековичу всяческую помощь, уверив, что прикажет своим людям обеспечить русских строительными материалами, раз уж, как он понимает, князь намеревается построить здесь форт. Кроме того, он предложил разместить армию в кибитках вместе со своими воинами, поскольку во время перехода по пустыне люди князя сильно измучились от жажды и до сих пор не имеют достаточно провизии, которую хан также предложил доставлять, пока ее не привезут иным способом. Между тем хан ублажал князя и всех его офицеров с наигранной ласковостью, как добрых знакомых, и они были очень довольны. Когда князь решил разместить своих людей среди татар, все офицеры в один голос выступили против, говоря, что татарам не следует доверять. Пока русские держатся вместе, им нечего бояться татар, несмотря на их многочисленность, но как только они разделятся, велик риск того, что их перережут поодиночке.
Татарский хан, заметив, что они не склонны ему доверять, сказал князю и офицерам, что у них нет причин сомневаться в его доброте, ибо она всецело происходит из его уважения к царю, их господину, который, как хану стало известно, участвует в больших европейских войнах, а войну невозможно вести без золота, и по этой причине хан дозволяет им взять столько золота, сколько им будет угодно. Со своей стороны, он уверяет, что не ценит ни золото, ни серебро, потому что в его землях им нет никакого применения. Его люди живут без них и даже без хлеба, а следовательно, эти вещи им не надобны. Все их богатства – стада скота, которые вместе с кибитками можно перемещать по земле, как им вздумается. Посему татары не боятся, что кто-то разобьет или отберет у них замки, города или деревни, ведь сегодня они живут здесь, а завтра там. Что до предложения разместить людей князя среди его войска, то сделано оно было из добрых побуждений и желания обеспечить их провизией, пока не прибудут с кораблей их собственные запасы. Но это произойдет скоро, ибо он уже послал отряд с верблюдами, чтобы поторопить доставку.
Генерал, поверив этим лживым обещаниям, вопреки мнению своих офицеров все-таки согласился расквартировать войска среди татар. Пока происходило их размещение, хан до поздней ночи развлекал князя и самых высокопоставленных офицеров у себя в шатре. И вот посреди всеобщего веселья в шатер зашел один татарин и объявил, что приказание выполнено, после чего хан сделался суров, приказал разоружить и связать всех офицеров, что и было мгновенно исполнено. Затем он объявил князю, что все его войска вырезаны, и поскольку князь осмелился прийти на его земли и пожелал самовольно что-то себе забрать, то и он, и его офицеры будут преданы смерти. Офицеров тут же прикончили на глазах у князя Бековича, а самому ему приказали встать на колени на кусок красной ткани, постеленной на земле для этой цели, и встретить свою судьбу. Однако князь начал бранить хана за его предательство, уверяя, что царь отомстит ему самым жестоким образом. Его сразу же полоснули по ногам саблями, он упал, а потом его зверски изрубили на куски. В то же время отряд, посланный в форт за провиантом, застал гарнизон врасплох и перерезал всех, кто там был, а затем уничтожил форт и сжег корабли, так что не осталось и следа от пребывания на той земле кого бы то ни было.
Это исчезновение вызвало разнообразные предположения и толки во всей России, так как ничего не было известно о судьбе участников похода и кораблей. Наконец было решено, что экспедиция, вероятнее всего, погибла в Каспийском море. Изложенная выше история была рассказана царю офицером, немцем по происхождению, взятым в плен в Полтавском сражении, в котором он участвовал, состоя на шведской службе. Он отправился в ту экспедицию в звании капитана адъютантом генерала и был свидетелем случившегося от начала и до конца. Ему сохранили жизнь в той резне, чтобы потом продать, но, поскольку он не привык к тяжелой работе, его часто перепродавали от одного хозяина к другому, пока наконец он не попал к армянскому купцу, обменивавшемуся корреспонденцией с другими армянами в Астрахани. Офицер открылся купцу, и тот, получив обеспечение на сумму, по которой офицер был куплен, отпустил его на свободу. Таким образом мы получили эти сведения, а иначе история Бековича навсегда осталась бы покрытой тайною.
Князь Александр Бекович был единственным сыном князя Иберии и Мингрелии Арчила[435], который попал в немилость к их персидскому суверену за отказ отдать ему свою жену (мать этого князя), женщину удивительной красоты. Поэтому князю пришлось бежать из страны и искать покровительства царя. Вскоре князь умер и оставил единственному сыну, князю Александру, привезенные с собою громадные сокровища. Этот князь женился на княжне из дома Голицыных, красивейшей женщине во всей России. Эта дама, направляясь к мужу, к несчастью, утонула в Волге по дороге в Астрахань.
Царь, обнаружив, что злоупотребления в управлении его доходами возникли главным образом из-за запутанной системы управления, теперь перестроил ее по новому образцу, основывающемуся на его наблюдениях в Париже. Первым учреждением был Сенат, второе занималось иностранными делами, третье финансовыми, четвертое судебными делами, пятое ревизиями, шестое армией, седьмое флотом, восьмое коммерцией, девятое доходами и расходами, десятое искусствами, науками, промыслами, строительством и прочим[436]. Одновременно царь учредил в Москве шелковую мануфактуру, наняв на работу ткачей шелковых материй в Париже. Шелк-сырец он получал в достаточном количестве из провинции Гилян, что на южном побережье Каспийского моря. Этот шелк считается лучшим в Персии и доставляется по морю в Астрахань, а оттуда по рекам Волга и Ока в Москву.