Первого марта генерал Брюс выехал со всей семьей из Москвы в Петербург. Мы миновали город Тверь над рекой Волгой и 10-го числа прибыли в город Новгород. Он расположен на очень красивой, широкой равнине у реки Вологда[288], которую не следует путать с Волгой. Сия река имеет исток в озере Ильмень в трех милях вверх от города, затем впадает в озеро Ладога, оттуда вливается в реку Неву рядом с крепостью Нотебург[289] и наконец через Финский залив несет свои воды в Балтийское море. Река очень важна для Новгорода не только благодаря изобилию отличной рыбы всевозможных видов, которой по умеренным ценам заполняется городской рынок, но и благодаря тому, что она судоходна до самого истока. Земли вокруг очень плодородны, здесь растет много пшеницы, льна, конопли, добываются мед и воск. Кожа в России – один из основных товаров, и тут ее выделывают лучше всего во всей Московии. Новгород имеет репутацию одного из главных торговых городов империи. В прошлые века он считался могущественным европейским городом, и его слава даже породила в этих краях поговорку: «Кто может пойти против Бога и Великого Новгорода»[290]. Но царь Иван Васильевич, великий московский тиран, разграбил и почти полностью сжег его, а после переселил всех уважаемых жителей в Нижний Новгород[291]. Руины протяженных древних стен и несколько сохранившихся башен явственно свидетельствуют о былой славе города и о том, что его теперешнее состояние никак не соответствует тому, чем он был до разрушения. Ныне город окружает лишь деревянная стена, и дома в нем тоже деревянные. На другом берегу реки, напротив города, стоит крепость[292], которая соединена с ним мостом. Сия крепость окружена мощной каменной стеной, и в ней расположены резиденции губернатора и митрополита. В городе, напротив крепости, располагается монастырь, посвященный святому Антонию[293], о котором рассказывают совершенно удивительные истории. Среди прочего показывают лежащий у монастырской стены большой жернов, на котором, по преданию, святой Антоний приплыл сюда из Рима. Его путь на сем камне пролегал по реке Тибр до Средиземного моря, потом через проливы по всем морям до Балтики, оттуда вверх по Волхову и наконец завершился в Новгороде. Сойдя на берег, Антоний договорился с рыбаками, что заберет у них первый улов из сети, которым оказался большой сундук с церковным облачением святого, его книгами и деньгами. На те деньги святой и построил монастырь, где закончил свои дни. Его тело до сих пор остается там, не тронутое тлением. Я спросил монаха, снабдившего меня этими сведениями, на каком корабле святой приплыл к сему жернову и как ему удалось преодолеть пороги на Ладожском озере[294]. Монах, рассердившись, заявил, что я неверующий и нехристь, и ушел, так и не показав мне нетленные мощи святого.
В настоящее время в городе сто сорок четыре обители, не считая огромного числа церквей и часовен. Петербург снабжается отсюда всяческой провизией и другими необходимыми товарами, перевозимыми на плоскодонных судах, многие из которых гибнут на порогах Ладожского озера, ибо из-за скорости потока они с такой силой налетают на подводные рифы, что разлетаются в щепки. Царь, желая избежать столь частых потерь, приказал прорыть по прямой линии канал от реки Волхов до реки Невы, и 30 000 человек каждое лето заняты этой работой, а кроме них, столько же солдат и крестьян. Сей канал имеет около ста миль в длину и восемьдесят футов в ширину[295]. По обеим сторонам из вырытой земли построены берега, которые имеют ширину шестьдесят футов и служат дорогами. Местность на всем протяжении плоская и ровная, с небольшим наклоном к северу, однако изобилует лесами и болотами. Когда работы над прокладкой канала завершатся, это будет несказанным облегчением для сих мест, потому что сообщение между Новгородом и Петербургом станет быстрым и безопасным. А тем, кто летом путешествует по суше, тоже будет весьма удобно, ибо сейчас они вынуждены покрывать немалые расстояния в обход здешних болот и топей. Царь также намеревается обеспечить сообщение между Волгой и Волховом, что, в сущности, создаст судоходный путь от Каспийского до Балтийского моря, а оттуда до любого европейского порта.
Некоторое время назад, проходя ладожские пороги, разбилось несколько судов, шедших в Петербург с живой рыбой под названием стерлядь. В результате этого несчастного случая рыба обрела свободу, и некоторые особи позже были выловлены в Кроншлоте[296], а одна в Стокгольме, что было весьма удивительно, ибо в тех морях такая рыба никогда не водилась. Длина ее восемнадцать дюймов[297], форма необычна. Голова напоминает щучью, но длиннее, вместо чешуи на спине нечто вроде панциря, чем-то похожего на черепаший, и внутри совсем нет костей. В приготовленном виде это самая вкусная рыба в мире, очень жирная и приятная на вкус. Обычная цена такой рыбы в Петербурге – дукат[298] за штуку. Бригадир Лефорт[299], бывший тогда пленным в Стокгольме, увидел на рынке такую рыбу, купил ее и пригласил князя Долгорукова[300] и генерала Вейде, также пленных, к себе на обед. Когда рыбу подали на стол, оба они изрядно удивились, зная, что водится она только в Каспии или на Волге. Я никогда не слышал, чтобы стерлядь встречалась в тех морях.
Генерал Брюс был губернатором той провинции, потому задержался на несколько дней, чтобы учинить инспекцию делам, относящимся к его ведению. Пока он там оставался, его принимали знатные люди города. Однажды, когда генерал обедал у вице-губернатора, речь зашла об ошибках фельдмаршала Шереметева, совершенных им, когда царь начал обновлять армию на немецкий манер. С целью привлечь иноземных офицеров в русскую армию его величество дал маршалу указания, чтобы тот при хороших рекомендациях давал этим офицерам звания на ступень выше тех, что они имели на прежней службе. В то время в России объявился некий бригадир, состоявший ранее на австрийской службе и получивший хорошие рекомендации от императора. В соответствии с распоряжением царя, он желал получить повышение, сделавшись генерал-майором. Однако маршал, посчитав, что бригадир хочет слишком многого, сказал, что тому придется сперва довольствоваться званием генерал-лейтенанта[301]. Офицер, не желая перечить маршалу, подчинился, и его патент был отправлен на утверждение царю. Маршал поставил себе в заслугу, что так легко удовлетворил иностранца. Царь позабавился ошибкой маршала, однако утвердил патент, впрочем предупредив, чтобы впредь маршал подобных ошибок не допускал. Несмотря на сие предупреждение, вскоре случилась еще одна ошибка. Немецкий капитан des armes[302], то есть в звании ниже сержанта, ведающий в подразделении оружием, подал прошение о поступлении в русскую армию. Маршал через немца-переводчика спросил, в каком чине он служил. Тот ответил, что в чине капитана des armes. Слово arm по-немецки означает «бедный», поэтому переводчик сообщил маршалу, что человек сей был «бедным капитаном». «Раз так, – сказал маршал, – то мы сделаем его богатым капитаном» и выдал ему патент на звание капитана. Царь, однако, патент не утвердил, а человека сделал всего лишь прапорщиком, что очень обрадовало «бедного капитана».
В те времена было гораздо легче поступить на военную службу, чем ее оставить, свидетельством чему служит история генерал-майора Гордона[303], имевшего большое желание завершить службу и просившего об увольнении всеми доступными ему способами. Все, однако ж, было тщетно. Находясь после Полтавской баталии в отдельной части в Польше, он нашел возможность послать в Москву за женой и дочерями и после их прибытия перевез родных в Данциг, откуда на корабле уплыл вместе с ними в Шотландию. Похожая история в мое время приключилась с драгунским полковником, который после долгой службы подал прошение об отставке и без больших затруднений ее получил, однако оказалось, что не в его силах достать паспорт для выезда из страны. Дело это все время откладывалось с обещанием положительного исхода. Полковник так долго питался одними надеждами, что был вынужден выписать вексель знакомым в Германии, чтобы обеспечить себе средства на жизнь. Русская политика такова: деньги, накопленные государственными служащими, должны оставаться в стране. Заметив, что этот офицер, будучи со своим полком в Польше, отправлял изрядные суммы знакомым в Германию, власти, давая ему отставку, постарались подольше задержать его, чтобы получить назад хоть какую-то часть этих денег. Полковник, поняв, что его ждет разорение, если рухнут все надежды на отъезд, обратился за советом к нескольким генералам иностранного происхождения, и те порекомендовали ему опять поступить на службу. Так он и сделал. Вскоре полковник вновь командовал драгунским полком. Полк послали в Польшу. Там полковник даром времени не терял и когда наконец счел, что достаточно получил, чтобы восполнить потраченные деньги, уехал в Германию и оттуда написал князю Меншикову, прося прощения, что таким способом оставил службу, однако альтернативы у него не было, ибо ему не позволили это сделать более достойным образом. Он посоветовал князю не задерживать иноземцев на службе против их воли, потому что такие меры лишь помешают способным и достойным людям поступать на русскую службу. Слова его, впрочем, не помогли, но было бы слишком скучно вдаваться в детали всех тех трудностей, что ожидают иноземца, решившего покинуть эту страну.
Из Новгорода мы выехали 25-го числа и 1 апреля прибыли в Петербург. Расстояние от Москвы до Петербурга составляет 541 английскую милю или 812 русских верст.
Дворянство, знать и богачи, переехавшие сюда из Москвы вместе с семьями, оказались в плачевной ситуации. Вместо просторных дворцов и величественных особняков в том городе, а также загородных усадеб и вилл неподалеку от него, где все у них было в изобилии, им довелось столкнуться с нехваткой продовольствия и отсутствием почти всех удобств. Поскольку этот город соответствовал как планам, так и нраву царя, его величество не обращал внимания на жалобы тех, кто ставил собственные удобства и роскошь выше пользы страны. Что до купцов и лавочников, то они находили выгодной торговлю в сем новом городе, где все продавалось по завышенной цене.
Петербург пребывал еще в младенческом состоянии, ибо едва ли прошло десять лет с того момента, когда был заложен первый камень. Когда царь стал хозяином Нотебурга и Ниеншанца[304], он спустился к устью реки Невы, где она впадает в Балтийское море, разделяясь на несколько протоков, образующих множество островов. Увиденное так понравилось государю, что он решил построить здесь город. Найдя лишь четыре рыбачьи хижины, он добавил к ним собственный дом на острове на северном берегу реки и назвал это Петербургом. Дом представлял собою всего лишь укрытие от плохой погоды и место для отдыха[305]. Большая деревянная зала с низким потолком была окружена деревянной галереей, и над дверью вырезан год 1704. Но в память об этом великом начинании дом сохраняется до сих пор. Генерал-лейтенант Роберт Брюс, комендант города, следит за этим первым домом и находит ему применение. Для себя он построил примыкающий к нему очень хороший дом, который стал одним из первых заметных зданий в этом месте. В первую очередь были сооружены два форта – один здесь, а другой в Кроншлоте, чтобы защитить город от нападения шведов с моря. Со стороны суши город защищен естественным образом: территория вокруг представляет собою сплошные болота.
Ныне все с удивлением и восхищением наблюдают, как город вырос за чрезвычайно короткое время, ибо уже построено много тысяч домов. В той части, что зовется Петербургом, стоит большое кирпичное здание прямоугольной формы с просторным внутренним двором для купцов и торговцев, внизу в нем расположены лавки, а наверху склады. Каждую ночь оно запирается по тем же правилам, что и большой рынок в Москве. В этой части города живут все торговцы. Здесь же есть и еще одно длинное кирпичное здание, в котором расположены Сенат, все высшие судебные учреждения, Адмиралтейская и Военно-морская канцелярии, Департамент боеприпасов[306] и прочие[307]. Глава каждого учреждения является сенатором. То, что Гостиный двор, суды, все общественные учреждения и верховный совет империи[308] сосредоточены на столь небольшом пространстве, весьма способствует быстрому ведению дел. На другом острове, к северу от этого, проживают купцы из Азии, а именно армяне, персы, турки, татары, китайцы и индусы. Ни одному еврею не дозволяется торговать и даже жить в Российской империи. Напротив Сената на небольшом острове отдельно стоит крепость[309]. Поскольку она расположена в центре, оттуда осуществляется управление всем городом. Крепость имеет форму шестигранника, укрепленного равелинами, крепостные стены имеют казематы и защищены от бомб. В крепости находятся дома и бараки офицеров и солдат гарнизона, большой арсенал, военные и иные склады, красивая и просторная церковь с очень высокой колокольней, на которой установлены весьма мелодичные колокола. Они звонят каждый день с одиннадцати до двенадцати дня. В церкви есть большая усыпальница, предназначенная для членов императорской фамилии[310]. Фортификационные сооружения и все здания внутри крепости кирпичные, а единственное сообщение с нею осуществляется через подъемный мост, что напротив Сената. Ниже по течению от крепости на том же берегу реки лежит Васильевский остров, где князь Меншиков построил себе великолепный дворец и несколько домов для размещения своего двора[311]. Остров этот большой и украшен садами и парками. Здесь особенно заметно величие императорского двора, и аудиенции для всех иностранных послов и министров проходят тут же. На таких церемониях царь всегда появляется как частное лицо, как, впрочем, и везде, в сопровождении всего одного пажа и одного лакея, который носит его математические инструменты и чертежи, ибо царь отличный чертежник, имеет познания во всех областях математики и хорошо разбирается в фортификации, архитектуре, кораблестроении и конструировании различных механизмов. Поскольку правитель знает все обо всем, остальным не так-то легко на него влиять. Напротив Васильевского острова на южном берегу стоят Адмиралтейство и верфь для строительства судов и галер. Сей остров поначалу был болотист и низок, его пересекали несколько каналов, но потом провели насыпные работы, подняв его, и остров стал более удобным для своего назначения. Его омывает река, и вместе с остальной местностью он естественным образом защищен топкими границами реки. Здесь расквартированы те, кто занят строительством кораблей, а также флотские офицеры с матросами.
Выше от Адмиралтейства расположена Иноземская слобода[312], где живут все европейцы, там же находятся несколько протестантских и один католический молитвенный дом. Здесь же стоит прекрасный дворец адмирала Апраксина. Сей остров был также низок и болотист, но потом его осушили и приподняли, прокопав несколько каналов. На нем у царя есть зимний[313] и летний дворец[314]. Первый построен у реки, а второй на восточной, или возвышенной, оконечности острова. У его дверей стоят в ряд яхты и прогулочные лодки. Здесь же разбиты прекрасные сады и большой парк, окруженные большим и глубоким каналом. В садах много фонтанов, итальянских статуй, пергол[315] и увитых зеленью беседок. Высокие деревья, образующие ныне прелестную аллею по берегу реки, были выкопаны зимой вместе с большими кусками земли, примерзшей к их корням, и в таком виде привезены и посажены. К удивлению всех, кто их видел, они прекрасно прижились. В парке построено здание, где хранятся всевозможные математические инструменты, а также знаменитый Готторпский глобус[316], созданный Тихо Браге[317], внутри которого двенадцать человек могут сесть вокруг стола и наблюдать небесные созвездия по мере вращения глобуса вокруг своей оси. В саду имелась длинная галерея или коридор, и там каждый день с одиннадцати до двенадцати часов дня пребывал царь. В это время вход был свободный для любого человека, и царю вручались прошения от его подданных всех сословий. Позже никому не дозволялось обращаться к царю, кроме случаев особой важности. Обычно его величество обедал в двенадцать часов, причем только со своею семьею. Блюда подавались по одному, а чтобы пища не остывала, царь ел в зале рядом с кухней, блюдо же повар передавал через окно. В час дня царь ложился поспать на один час. День и вечер до десяти часов он проводил за разнообразными развлечениями и потом шел спать. Вставал в четыре часа утра и зимою, и летом.
Во время праздников он придумывал всяческие забавы и частенько принимал гостей в длинной галерее в саду. Поскольку сад был окружен водой, гости приплывали на лодках, которые, когда все сходили на берег, оставались под охраной в небольшой гавани, чтобы никто не улизнул до того часа, когда все начнут расходиться, что обыкновенно случалось не раньше следующего утра. Кареты и другие повозки мало используются в сем городе, где все омывается реками или каналами. Мостов нет, поэтому приходится передвигаться по воде. Чтобы помочь в преодолении этого неудобства, царь подарил всем знатным лицам первого ранга по яхте, буеру[318], представляющему собою парусное судно голландской модели с большой кабиной посередине, баржу на десять или двенадцать весел и ялик на четырех или на двоих. Лицам второго ранга были презентованы буер и ялик, а менее знатным один лишь ялик. Царь повелел всем содержать свои суда в исправном виде, а если какое из них потребует ремонта, то делать его за свой счет. Такой подарок имел и политический смысл, потому что один день в неделю был отдан на обучение плаванью на этих судах – ходить под парусом или заниматься греблей, как того пожелает его величество. С крепости давали соответствующий сигнал. Когда по широкой реке ходили на веслах в небольших лодках, получался великолепный вид, а игра оркестров весьма способствовала удовольствию. Лица первого ранга в основном имели собственные оркестры. Если давали сигнал идти в Кронштадт, все яхты и буера двигались тремя эскадрами. В походе с помощью сигналов люди обучались различным маневрам флотских военных кораблей – как ставить и укорачивать парус, двигаться галсами, выстраиваться в боевой порядок, вставать на якорь и прочим умениям. Таким способом недоросли высшего и низшего дворянства знакомились с особенностями службы, а команда училась матросским обязанностям и становилась годной для флота. К востоку от Летнего дворца на сухой возвышенной местности стоят большой арсенал и литейный цех, где отливают пушки, мортиры и другое оружие, а также прекрасный дом генерал-фельдцейхмейстера. Все офицеры-артиллеристы и, кроме того, члены царской фамилии проживают здесь по причине удачного расположения сего участка и чистого воздуха. Место это не затопляется, в отличие от многих других. Здесь же находятся двор царевича и его супруги, двор сестры его величества царевны Натальи, а также двух вдовствующих императриц царей Федора и Ивана и, кроме того, нескольких дворянских семей. В восточном конце этой части города расположен монастырь Александра Невского, резиденция архиепископа. В те времена повсюду в городе стоял неописуемый шум и гам, целыми днями нельзя было ни услышать, ни увидеть ничего, кроме торговцев и работников, которые трудились над строительством судов и галер, возводили кирпичные или деревянные здания, рыли каналы и мостили улицы. По реке непрестанно шли большие суда. Они везли всякого рода строительные материалы: кирпичи, изразцы, камень для мостовых. Вниз по реке всякий день двигались огромные плоты с корабельным лесом для строительства судов и зданий. Все жители были заняты каким-нибудь делом, вы бы не увидели ни одного бездельника.
17 мая сюда прибыл посол хана узбекских татар, на следующий день получивший царскую аудиенцию[319]. Послу было поручено передать следующие три пункта. Во-первых, что хан рад военным успехам его величества, как и увеличению его державы, и предлагает отдать себя под покровительство и защиту царя. Во-вторых, он желает, чтобы царь приказал своему вассалу, хану калмыцких татар, пребывать с ним [ханом узбекских татар] в добрососедстве и мире, ибо похоже, что тот склонен присоединиться к татарским подданным Китая и подговорить против него других соседей. За это узбекский хан предлагает в знак благодарности всегда держать наготове для царской службы 50 000 солдат, готовых выступить по его приказу. В-третьих, в качестве еще одного свидетельства своей дружбы хан предлагал свободный проход по его владениям для ежегодных караванов, направляющихся в Китай, и подписание торгового договора с Россией, благодаря чему его величество получит невероятную выгоду, ибо караванам пока приходится идти в Пекин с огромными неудобствами, целый год передвигаясь через всю Сибирь, где нет проторенных дорог, тогда как туда можно добраться по хорошим дорогам ханских земель всего за четыре месяца. Затем в подарок от своего господина посол положил к ногам царя множество шелков, других китайских и персидских товаров, а также диковинных мехов, присовокупив при этом, что оставил в Москве несколько арабских скакунов и иных животных. При этом он выразил сожаление, что прекрасный леопард и обезьяна умерли в дороге.
По случаю прибытия посла яхтам и буерам был дан сигнал отвезти его величество в Кроншлот. Я отправился с генерал-фельдцейхмейстером на его яхте и вечером прибыл в Кроншлот, где мы, встав на якорь, переночевали на борту. Царь распорядился, чтобы посол последовал туда же на следующий день вместе с великим канцлером графом Головкиным[320] на борту шнявы[321]. Они отплыли около полудня, а с ними еще семь сенаторов. Было жарко и душно, шнява шла под легким ветерком, но примерно в двух лигах от Петербурга из-за неумения русского капитана вышла на мелководье. Судно село на мель и быстро завязло в песке. Матросы смогли вытащить шняву только в семь часов вечера, а около девяти поднялся ужасный шторм, которого в тех краях не видали несколько лет. К двенадцати все шлюпки были разбиты в щепки, якорь потерян, а с ним и все надежды на спасение. Люди уже не ожидали ничего, кроме гибели. Посол, никогда ранее не бывавший в таком море, побледнел и, плотно завернувшись в шелковое покрывало, велел своему священнику сесть на колени перед собою и читать из книги пророка Али, ибо посол принадлежал к персидской вере[322]. К утру шторм начал стихать, судно удачно сняли с мели, и, как только оно причалило, его величество взошел на борт и поздравил посла со счастливым прибытием, после чего пробыл у него в каюте более двух часов. Посол велел принести разные фрукты его родины и вызвал певцов с музыкантами для развлечения императора. Царь задал послу несколько вопросов о его стране, особенно касательно протекающей по ее территории и впадающей в Каспийское море реки Дарья. В русле сей реки находят много золота, которое смывается с гор, где есть богатые золотые рудники. Царь привел посла на берег и показал ему флот и пристани, что произвело сильное впечатление на посла, никогда не видевшего ничего подобного[323].
Мы задержались в том месте на три дня, и я использовал эту возможность, чтобы обследовать неизвестный мне остров Ретусари[324], где царь начал строить новый город под названием Кронштадт. Все тамошние дома имеют большие размеры и возводятся из кирпича, а их нижние этажи предназначены для лавок и складов. Это сделано для того, чтобы иноземным купцам было удобно торговать или селиться здесь, ибо они были недовольны устройством крупных рынков Москвы и Петербурга, когда лавки находятся в одной части города, а жилье в другой. Улицы здесь широкие. Посреди города прорыт канал, чтобы за небольшую плату доставлять или вывозить по воде товары. Есть две прекрасные пристани, одна для царского флота, другая для торговых судов. На пирсах поставлены пушки. На расстоянии пушечного выстрела от пристани и в миле от Ингрии[325] стоит крепость Кроншлот, заложенная в море на песчаной отмели. Ее закладывали зимой на льду, крепкие деревянные кессоны[326] заполнялись камнями, а потом поверх них возводилась сама крепость из древесины и земли. Эта крепость круглой формы, с тремя галереями одна над другою и с достаточным количеством пушек. Таким образом все возможные подходы врагов к Петербургу со стороны моря хорошо охраняются. Кроме того, без попутного ветра невозможно пройти вверх по сильному течению, но даже если это удастся, нужен умелый лоцман, чтобы обойти мелководье и песчаные отмели, ежегодно меняющие свое местоположение.
Флот из тридцати линейных кораблей, не считая фрегатов и яхт, теперь расположился здесь, готовый к выходу в море. Войска, стоявшие лагерем неподалеку, были готовы подняться на борт восьмидесяти галер и сотни скампавей[327], или полугалер. Царь приказал кораблям и галерам выйти в море, где они выстроились в линию и дали общий салют из всех пушек, что удивило и даже потрясло татарского посла, ибо ничего подобного он раньше не видывал. После этого корабли снова встали на якорь, а галеры пристали к берегу.
Затем его величество отбыл в Ораниенбаум, загородное поместье князя Меншикова[328], расположенное напротив Кроншлота, на краю Ингрии, где по приказу князя был приготовлен великолепный праздник. Оттуда царь поехал в Петергоф[329], в собственный загородный дворец, а затем в Екатерингоф[330], дворец царицы. В обоих дворцах увеселения проходили с царским размахом. Потом император прибыл в Кроншлот, чтобы выйти в море с флотом, а императрица с остальными вернулась в Петербург. От Ораниенбаума до Петербурга местность понемногу поднимается над уровнем моря и изобилует поместьями знати, расположенными в полумиле одно от другого, что обеспечивает прекрасный вид со стороны моря.
29 июня губернатор Выборга в Финляндии взял Нейшлот[331], мощную крепость провинции Саволаксия, и пленил гарнизон.
23 июля кронпринцесса супруга царевича разрешилась дочерью, которая была крещена под именем Натальи и получила титул великой княжны[332]. Царевич в это время, сказавшись больным, со своей финляндской любовницей уехал в Карлсбад. На самом же деле он просто не желал присутствовать при родах милой, но несчастной жены. В этой плачевной ситуации она могла иметь утешение лишь от своей родственницы принцессы Остфрисландской[333]. Царь, понимая огорчение кронпринцессы, относился к ней с величайшим уважением, позволил ей иметь блестящий двор и не скупился в средствах, чтобы придать ему пышность. Он часто устраивал балы и ассамблеи в доме невестки, желая ее развлечь, она получала также все знаки уважения и внимания от царицы. Кронпринцесса внушила к себе большую любовь царя и царицы мягкостью своего нрава, приятным характером и манерами, однако грубое поведение супруга омрачало всю ее жизнь. Когда по приказу императора царевич вернулся из Карлсбада, он не только проявлял крайнее небрежение к кронпринцессе, но настолько дурно относился к ее придворным, что все они решили ее покинуть. Такое дурное отношение привело принцессу в состояние глубокой печали. Частые увещевания родителя по этому поводу лишь усугубили ситуацию, потому что царевич обвинил жену в том, что она жалуется на него царю, и сказал без обиняков, что, если бы не боязнь отцовского гнева, он по старинной русской традиции выгнал бы весь ее двор, а ее саму заставил бы жить по старинным русским обычаям. Хотя царевич с супругой жили в одном доме, они были настолько чужими людьми, что никто никогда не видел, чтобы они ели вместе или беседовали друг с другом, кроме разве что тех случаев, когда царевич приходил бранить кронпринцессу и ее многочисленный двор. И это не единственное унижение, выпавшее на долю милой принцессы. Никто из знатных вельмож не любезничал с нею, если только им не приказывал император, ибо они боялись, что разгневают царевича, так что лишь иностранные министры оказывали ей внимание.
Такое дурное отношение к столь добродетельной принцессе особенно удивляет, ибо известно, что царевич ничем не был связан при выборе невесты. Царь отправил его путешествовать для исправления характера и посоветовал ему выбрать за границей себе в жены принцессу. Увидев во время путешествия принцессу Вольфенбюттельскую, сестру германской императрицы, царевич стал за ней ухаживать и написал царю, спрашивая его согласия, каковое было ему охотно дано. Его величество вскоре приехал в Торгау и заключил этот несчастный брак.
Примечательно и то, что царевич никогда не присутствовал на пышных праздниках по поводу таких событий, как дни рождения, победы, спуски на воду кораблей и прочее, в то время как все знатные и высокопоставленные господа неизменно сопровождали его величество. Генералу Брюсу, жившему рядом с царевичем, всегда приказывали сообщать ему за день о таких праздниках и общественных собраниях, и я имел честь доставлять ему эти сообщения. Однако его высочество, чтобы не появляться на публике, либо принимал слабительное, либо просил отворить ему кровь. В любом случае он всегда находил оправдание своему отсутствию, ссылаясь на плохое здоровье. В то же время всем было хорошо известно, что он напивался в весьма скверной компании, в которой постоянно осуждал действия своего отца.
Сразу же по возвращении в Кроншлот его величество вывел в море свой флот, поскольку получил сведения, что шведский флот под командованием адмирала Ваттранга[334] вышел с целью заблокировать царя в гавани, а их контр-адмирал Эреншельд[335] захватил порт Тверминне[336], где потопил несколько наших кораблей и взял около двухсот пленных. Сим захватом шведы надеялись отбить любое нападение на Аландские острова. Нашим флотом командовали адмирал Апраксин и вице-адмирал Крюйс, а контр-адмиралом был сам царь. Флот сразу направился на поиски неприятеля. Царь был послан наблюдать за движениями противника. Вскоре царь доложил о его местонахождении, а также о том, что их вице-адмирал Лиллье[337] с несколькими линейными кораблями и бомбардирскими судами отделился и направляется к Ревелю. Царь желал, чтобы адмирал двинулся с флотом вперед и воссоединился с царем, после чего вице-адмиралу Крюйсу следовало отделиться и преследовать шведского вице-адмирала. Было также решено послать двадцать галер под командованием генерала Вейде и командора Змаевича[338], чтобы они прошли мимо вражеского флота как можно ближе к берегу. Галеры выполняли сию задачу при благоприятном для них штиле. Враг попытался их остановить и стал палить из множества пушек, но осадка неприятельских больших кораблей не позволяла русским подойти ближе и добиться успеха. Потому были отправлены еще пятнадцать галер под командованием бригадира Лефорта. Тогда шведский адмирал дал сигнал своему вице-адмиралу вернуться, что тот и сделал. А адмирал Крюйс, несмотря на превосходство в силах, не предпринял ни единой попытки его перехватить. За это Крюйса сразу же арестовали и судили военным судом в Петербурге.
На следующий день наш флот прошел близко от неприятеля и выдержал весь огонь, потеряв лишь одну галеру, которая неудачно села на мель. Адмирал Эреншельд был заблокирован, но на предложение царя сдаться, переданное через генерал-адъютанта Ягужинского, ответил отказом, после чего в три часа пополудни был яростно атакован дивизионом кораблей царя, теперь ставшего вице-адмиралом. Сражение продолжалось два часа и велось мужественно с обеих сторон. Наконец, несмотря на превосходство в артиллерии, шведские корабли были взяты в абордажном бою, а Эреншельд, получивший в битве семь ран, сдался нашему вице-адмиралу, который вежливо принял его сдачу и немедленно дал приказ наивнимательнейшим образом отнестись к лечению ран пленного, из которых ни одна не оказалась смертельной. Царь и впоследствии выказывал Эреншельду большое уважение.
Шведы потеряли в этом сражении один фрегат с двадцатью четырьмя пушками, шесть больших галер с четырнадцатью пушками каждая и три скампавеи. Все были взяты нами. Кроме того, их потери в этом сражении составили девятьсот тридцать шесть солдат и матросов, из которых пятьсот семьдесят семь остались живы и были взяты в плен. Мы потеряли убитыми одного полковника, двух капитанов, четырех лейтенантов, одного адъютанта, сто три солдата и восемнадцать матросов; ранеными одного бригадира, семь капитанов, семь лейтенантов, одного прапорщика, триста девять солдат и шестнадцать матросов. Всего наши потери составили сто двадцать четыре человека убитыми и триста сорок один человек ранеными. Шведские корабли и пленные были отправлены в Ревель.
После победы флот отплыл к Аландам, где царь, высадив 16 000 человек, захватил форт и другие укрепления с намерением перевести те войска, что стояли лагерем в Або, в это место, находящееся всего лишь в двенадцати лигах от берегов Швеции. Царь собирался напасть на Стокгольм, что вынудило шведов вызвать для охраны своих берегов флот под командованием Ваттранга. Но было слишком поздно начинать столь важное дело, посему его величество вернулся через Ревель в Кроншлот, где остановился на несколько дней. Оттуда 18 сентября он направился в Екатерингоф, там царица родила вторую царевну, которую Петр назвал Анной.
20 сентября прибыла часть нашего флота со шведскими судами и пленными. Царь с триумфом вошел в Петербург, и, когда он подходил к Адмиралтейству и крепости, его приветствовали салютом из ста пятидесяти пушек. Корабли шли вверх по реке в следующем порядке:
1. Три русские галеры.
2. Три шведские скампавеи.
3. Шесть шведских галер.
4. Шведские фрегаты, все со спущенными шведскими флагами.
5. Царь на своей галере как контр-адмирал.
6. Все остальные наши галеры.
Когда галеры оказались напротив установленной перед зданием Сената триумфальной арки и крепости, они дали салют из всех пушек, в ответ им прозвучало столько же пушечных выстрелов с крепости и Адмиралтейства. Затем все сошли на берег, и процессия двинулась далее в следующем порядке:
1. Рота гвардейцев во главе с генерал-майором Голицыным.
2. Пушки, взятые прошлой зимой князем Голицыным у генерал-майора Армфельдта[339] под городом Васа[340].
3. Шестьдесят три знамени и штандарта, взятых в этом сражении.
4. Двести шведских младших офицеров, солдат и матросов.
5. Две гвардейские роты.
6. Шведские морские офицеры.
7. Флаг шведского контр-адмирала.
8. Шведский контр-адмирал Эреншельд.
9. Царь как контр-адмирал, а за ним те воины, что остались от гвардейского полка.
Как только его величество зашел под триумфальную арку, вельможи, сенаторы и иноземные министры направились к нему, чтобы поздравить с победой, однако царевич так и не появился и даже никого не прислал от своего имени. Московский губернатор[341], от лица империи превознося храбрость его величества, поблагодарил его за огромные, выдающиеся заслуги. Триумфальная арка была великолепно украшена различными символами. Среди прочих там был русский орел, вцепившийся когтями в спину слону, под которым иносказательно подразумевался шведский фрегат «Элефант»[342], и надпись: «Aquila non captat muscas»[343].
В том же порядке процессия двинулась в крепость, где князь-кесарь[344] Ромодановский, сидя на троне в окружении сенаторов, велел вызвать контр-адмирала Петра, чтобы он предстал перед собравшимися, после чего получил из его рук реляцию о завоеванной победе. По прочтении реляции она была принята к сведению и контр-адмиралу задали несколько вопросов. Вслед за сим контр-адмирал был единогласно провозглашен российским вице-адмиралом в награду за верную службу отечеству. Когда эти слова были произнесены, собрание огласилось криком: «Да здравствует вице-адмирал!» Царь, поблагодарив всех, отправился на борт своего шлюпа, где поднял вице-адмиральский флаг и получил множество поздравлений по этому случаю.
Его величество в сопровождении дворян и офицеров поехал в меншиковский дворец, где было приготовлено великолепное празднество. После ужина он оказал особые знаки внимания контр-адмиралу Эреншельду. Обращаясь к присутствующим, царь сказал: «Господа, перед вами смелый и верный слуга своего господина, который оказался достойным получения высочайших наград и который всегда будет иметь мою благосклонность, пока он пребывает со мною, хотя и убил у меня многих храбрецов. Я прощаю вас, – сказал его величество, повернувшись с улыбкой к шведу, – и вы всегда можете рассчитывать на мое расположение».
Эреншельд, поблагодарив царя, ответил: «Как бы честно я ни вел себя по отношению к моему господину, я всего лишь выполнял свой долг. Я сражался насмерть, но смерть меня миновала, и в моем несчастье для меня немалая удача стать пленником вашего величества, быть принятым столь любезно и столь почетно таким великим морским офицером, теперь получившим заслуженное звание вице-адмирала». Мистер Эреншельд утверждал, что русские сражались как львы и ему хватило собственного опыта, чтобы убедиться, что царь сделал из своих подданных очень хороших солдат, и все это благодаря строгой дисциплине, потраченному времени и благоразумию. Войска были выучены таким образом и заслужили такую высокую репутацию, особенно инфантерия[345], что нет на свете других войск, которым бы они уступили.
Царь по этому случаю обратился к сенаторам со следующей речью: «Братья! Есть ли среди вас человек, который двадцать лет назад мог предположить, что будет здесь, на Балтийском море, строить со мною корабли и обоснуется на землях, завоеванных нашими трудами и храбростию? Который доживет до того дня, когда сможет лицезреть столько отважных и победоносных солдат и моряков, появившихся в нашем отечестве. И увидит сынов наших, которые вернулись домой, получив иноземное образование. Историки полагают Грецию древним средоточием всех наук, но пришло время, и науки были изгнаны оттуда злым роком, они распространились в Италии и разошлись далее по всей Европе. Однако ж из-за упрямства предков наших сии науки не смогли проникнуть за пределы Польши. Поляки, как и германцы, некогда бродили в таких же потемках, как до недавнего времени и мы. Но неустанная забота правителей открыла наконец им глаза, и они обрели те искусства, науки и общественные усовершенствования, которыми когда-то гордилась Греция. Ныне пришла и наша очередь, если вы со всею серьезностью поддержите мои начинания и добавите к своему повиновению те знания, что получают по зову сердца. Сие перемещение знаний лучше всего сравнить с циркуляцией крови в теле человека. И разум мой едва ли не провидит, что однажды науки покинут свое обиталище в Британии, Франции и Германии и, пришедши сюда, обоснуются на несколько столетий среди нас, а после вернутся в Грецию, в свой родной дом. Между тем я искренне советую вам действовать по латинской поговорке “Ora et labora” (“Молись и трудись”). И в этом случае будьте уверены, что даже при вашей жизни может статься, что вы сможете превзойти другие цивилизованные народы и поднимете славу России до небывалых высот».
Сенаторы выслушали тираду своего монарха в почтительнейшем молчании и ответили, что все они готовы слушаться его приказаний и следовать его примеру. Были ли они искренни в своих обещаниях – другой вопрос.
На следующий день был дан большой праздник наместником царя Ромодановским, на котором было приказано присутствовать батальону гвардейцев и роте гренадер. Они промаршировали через весь город, подошли к дворцу наместника, где провели военные учения. Царевич, имея лишь чин сержанта в батальоне гренадеров, всю дорогу шел справа с алебардой на плече. Когда он проходил мимо собственного дворца, кронпринцесса, его супруга, глядела в окно вместе со своей подругой принцессой Остфрисландской и, увидев его шагающим со столь «величественным» видом, лишилась чувств и была уложена в постель. Когда учения закончились, всех офицеров пригласили на праздник, но солдаты остались под ружьем, и царевич также стоял на своем посту, пока батальон вновь не вышел на марш.
Такое унижение выпало царевичу за то, что он пренебрег своим долгом, не присутствуя во время триумфальной встречи родителя, и не пожелал ему радости при благополучном возвращении. Нет сомнения, что победа на море принесла царю бо́льшую радость, чем любая другая победа, а потому и небрежение царевича было воспринято им гораздо хуже, нежели любая иная провинность. Однако, услышав об обмороке принцессы и о его причине, его величество зашел проведать невестку и сказал, что ей не следует удивляться сержантскому званию мужа, ибо царь сам прошел все нижние чины как на сухопутной, так и на морской службе, пока не обрел нужных качеств, чтобы стать генералом армии, а теперь и вице-адмиралом флота. И хотя царевич не исполнил свой долг как подобает, его величество все-таки порекомендовал его наместнику, обеспечив ему патент прапорщика гвардии, и сейчас пришел обрадовать ее продвижением по службе ее супруга. Такая любезность царя в значительной мере восстановила упавший дух принцессы.
Веселье по поводу победы продолжалось довольно долго, поскольку знатные господа в свою очередь тоже устраивали праздники. И все же, несмотря на недовольство его величества из-за неисполнения сыном своих обязанностей, царевич так и не появился ни на одном из таких празднеств, хотя генерал Брюс исправно слал ему сообщения о них. Меня он также отправлял несколько раз сказать царевичу, что его величество недоволен его отсутствием, но всякий раз царевич приводил старую отговорку – слабое здоровье.
Поскольку царь принимал очень близко к сердцу благоденствие и развитие своего народа, он не упускал возможности воспитать в своих подданных новые качества. В это время он издал указ о проведении ассамблей[346]. Было назначено, чтобы ассамблеи устраивались дважды в неделю в домах высшего сословия попеременно. Одна комната должна была отводиться для бесед, одна для игры в карты, одна для танцев. Встречаться полагалось в восемь часов, а расходиться в одиннадцать. Хозяин дома обязан был предоставить буфет с крепкими напитками, которые не следовало подавать, пока не попросят, и обеспечить карты и музыку. Свободный вход был для всех дворян, как русских, так и иноземных, с женами и дочерьми. Это новшество особенно понравилось дамам, ибо оно освобождало их от суровых и мучительных ограничений, не позволявших им появляться в обществе. Так они теперь учились, как надобно беседовать и одеваться.
Тою же зимою его величество учредил Академию[347] для обучения молодых людей и прилагал огромные силы, чтобы привезти из-за границы знающих педагогов для преподавания различных наук. Одновременно он отдал приказ Адмиралтейству подготовить к приближающейся весне пятьдесят линейных кораблей и большое число галер и других судов, чтобы на следующий год можно было идти на Швецию. Кроме того, было велено содержать боевые силы в готовности, поскольку царю пришлось вывести свои войска из Германии, так как датский король взял в секвестр Голштинию, а прусский король Померанию[348].
Это крайне раздосадовало царя, ибо он, безусловно, хотел иметь твердую опору в Германии и получить доступ к членству в этой империи[349]. Но император и остальные германские князья, обеспокоенные увеличением могущества Петра, постарались убрать его войска из своей страны. Шведский король в сопровождении лишь полковника Дюринга[350] и двух денщиков, проехав триста германских миль[351] за шестнадцать дней, прибыл в Штральзунд 22 ноября и сразу же начал военные действия против пруссаков, что сломало все планы германской коалиции, поскольку он не согласился на секвестр, заполучил себе нового врага и дал царю благовидный повод вновь ввести свою армию в Померанию.
В это время был назначен военный суд для рассмотрения поведения вице-адмирала Крюйса, не выполнившего приказ атаковать шведскую эскадру. Он был признан виновным и приговорен к расстрелу за трусость и невыполнение долга. Крюйс стал жаловаться на суровость приговора, утверждая, что ни у одной нации, сведущей в морских делах, не могло быть вынесено такого приговора за поведение в подобных обстоятельствах. Царь, получив жалобу Крюйса, переслал копии судебного разбирательства соседним морским державам, в первую очередь Голландии, родине адмирала, и осведомился об их мнении по этому поводу. Все согласились, что приговор справедлив и был бы вынесен любому офицеру у них на службе, виновному в означенном поведении. Когда ответ морских держав был показан адмиралу, он взмолился о милосердии, и царь смилостивился над ним и не отнял у него жизнь, однако выслал в Олонец[352] до конца его дней. Крюйс отправился в указанное место ссылки, но через один день пути его величество, простив адмирала, приказал ему вернуться и назначил одним из комиссаров Адмиралтейства. Но Крюйс более никогда не служил на море. Он так и закончил свои дни на этом посту, отлично выполняя свои обязанности.
В тот год в честь царицы царь учредил орден Святой Екатерины[353], чтобы увековечить память о той любви и верности, которую она проявила к нему в отчаянной ситуации, когда царские войска, будучи в меньшинстве, были окружены турками на берегу реки Прут. Знаком ордена стал медальон, богато украшенный драгоценными камнями и изображением святой Екатерины с девизом: «За любовь и отечество». Медальон подвешивался на широкой белой ленте и носился на правом плече. Императрица имела право награждать им тех лиц женского пола, кого считала нужным, и сама впервые появилась с ним в тот же год на праздновании дня Святого Андрея. Прежде всего она наградила двух своих дочерей – царевну Анну, впоследствии вышедшую замуж за герцога Голштинского, и царевну Елизавету, впоследствии российскую императрицу. Спустя некоторое время она также наградила трех племянниц императора, дочерей царя Ивана, а именно вдовствующую герцогиню Курляндскую Анну, герцогиню Мекленбургскую Екатерину и царевну Прасковью, а также княжну Меншикову[354].
Его царское величество с бесконечным упорством и рвением искал причины злоупотреблений в управлении страной и в конце концов обнаружил, в чем причина того, что его армия и флот недополучают средств и пострадали из-за несчастной гибели тысяч рабочих от голода (по подсчетам, более ста тысяч человек лишились жизни в Петербурге), торговля пришла в упадок, а доходы находятся в беспорядке. Царь принял твердое решение искоренить сие зло, и в 1715 году была учреждена Канцелярия розыскных дел под руководством генерала князя Долгорукова[355], чтобы исследовать деятельность некоторых знатных господ, которые, по слухам, обманули его величество на несколько миллионов.
Большая часть видных людей России оказались затронуты этим розыском и были вынуждены дать отчет о своей деятельности. Генерал-адмирал Апраксин, князь Меншиков и генерал-фельдцейхмейстер Брюс в качестве оправдания привели тот факт, что они постоянно находились в чужеземных краях или на полях сражений, а потому не могли открыть или предотвратить злоупотребления своих подчиненных, ибо даже не ведали, что делается в их собственных домах. Такие объяснения были приняты. Но их подчиненные жестоко поплатились за свои преступные действия, как и некоторые другие, кто не смог оправдаться. Вице-губернатор Петербурга Корсаков[356], первый начальник Адмиралтейства Кикин, обер-комиссар Адмиралтейства Сенявин[357] вместе с невероятным числом других офицеров второго и третьего рангов были призваны к ответу. Корсакова публично били кнутом, Апухтина[358] и Волконского[359] (оба сенаторы) также, и кроме того, им жгли языки раскаленным железом. Некоторые обвиняемые ниже рангом были биты батогами и высланы в Сибирь и в прочие отдаленные места. Все их поместья конфискованы. Некоторых преступников пытали, чтобы доискаться правды, так как по российским законам человека нельзя осудить, если он не признает своей вины, пусть даже этому есть очевидные доказательства.
У русских самая ужасная пытка – дыба. Проводится она следующим образом. Злодея подвешивают за связанные за спиной руки. К его ногам привязывается большое бревно, на которое время от времени встает палач, чтобы ускорить выворачивание суставов, что доставляет преступнику ужасные мучения. Под ногами у него разводят костер, от дыма и жара он задыхается и обгорает. Если пытку хотят усилить, то человеку бреют голову и, когда вновь вешают, капают ему на темя холодной водой с большой высоты. Это самая изощренная пытка, какую только можно придумать.
Когда розыск, от которого цепенел весь Петербург, завершился, дела пошли с бо́льшим успехом по части предотвращения в комиссариатах подобного мошенничества в будущем и снятия части бремени с плеч народа. Была создана совершенно новая должность – фискал. Генерал-фискал должен был всегда иметь доступ к царю, главные, или обер-фискалы, были назначены в армии, во флоте и по одному в каждом государственном органе. Обычные фискалы назначались в каждом полку, на каждом корабле, в каждом гарнизоне и в каждом суде страны. Их задачей было сообщать вышестоящим фискалам обо всех замеченных нарушениях по службе или в управлении, а те уже докладывали генерал-фискалу, который клал свое сообщение царю на стол.
Эти новые чиновники внушали страх еще больше, чем сам царь. Некоторые из них были весьма склонны к сутяжничеству и часто приносили людям неприятности без всякой на то причины. Отсюда впоследствии произошло множество случаев, когда царь, вникнув в суть дела, прекращал его и, если фискалы не могли подтвердить свои доносы, налагал на них то наказание, которое они предназначали другим. Это вынудило их впоследствии поступать осмотрительнее. Тем не менее тех людей, на которых поступали доносы, ожидали немалые беды. После ареста их немедленно лишали жалованья и иных выплат, на которые они могли претендовать лишь в случае оправдания и восстановления на службе или в должности. Но даже если им удавалось оправдаться с честью, они редко получали неуплаченные суммы или вообще никогда не получали. В случае отпуска никому не положено выплат до тех пор, пока человек не вернется на службу. Если офицер русского происхождения был понижен в звании по решению военного суда[360] за неисполнение своих обязанностей, обычно его приговаривали к несению службы рядовым солдатом, и подняться до своего прежнего звания он мог только своими заслугами, теряя выслугу лет. Следует отметить, что если бы не это, то большинство русских предпочли бы понижение в звании таким образом, чтобы им можно было вовсе избавиться от армейской службы. Разница в жалованье русских и иноземцев совершенно справедливо вызывает серьезное недовольство. Офицеры в одном звании и в одном полку получают три разных вида жалованья. К примеру, капитан-иностранец имеет восемнадцать рублей в месяц[361], капитан, родившийся в России у родителей-иностранцев, имеет пятнадцать рублей, а русский капитан только двенадцать. Точно в такой же пропорции назначается жалованье и по всем званиям военной службы. Посему русские злобно косятся на всех иностранцев.
Теперь царь стал давать балы и праздники в своем зимнем или летнем дворце, а не у князя Меншикова, как раньше. Но, найдя это неудобным, велел на полпути между дворцами построить большое здание для главной почтовой службы[362] с просторными залами на верхнем этаже для публичных балов и празднеств. Однако для наиболее роскошных балов и праздников, посвященных каким-либо исключительным поводам, использовалось здание Сената. На широком открытом месте между Сенатом и крепостью устраивали фейерверки. Во время таких публичных празднеств накрывалось множество столов для людей всех сословий: один для царя и вельмож, один для духовных лиц, один для армейских офицеров, один для морских, один для купцов, кораблестроителей, иноземных шкиперов и прочих. Все располагались в разных залах. Царица со своими дамами находилась в комнатах выше этажом. На все столы ставили холодные закуски, сушеные и всякие иные сладости вперемежку с горячими блюдами. Такие праздники обычно заканчивались изрядными возлияниями. После ужина царь проходил по залам от одного стола к другому и беседовал с гостями, рассаженными в соответствии с их профессиями и занятиями, особенно с хозяевами иностранных торговых судов, и подробно расспрашивал о различных направлениях торговли. В такие моменты я наблюдал, как голландские шкиперы обращались к царю весьма вольно, называя его не иначе как шкипер Петер, чему царь был несказанно рад. Между тем его величество успешно использовал получаемые сведения, занося их в записную книжку.
Царь взял на службу некоего господина Шлютера[363], знаменитого архитектора, вместе с несколькими хорошими мастерами. Шлютер жил в Летнем дворце, чтобы всегда быть близ царя. У этого господина было в то время множество дел: строительство дворцов, домов, академий, мануфактур, типографий и прочего, а поскольку ему не хватало работников для создания чертежей, я предложил ему свою помощь, с условием, что он станет обучать меня законам архитектуры. Он с радостью согласился, и я приходил к нему каждый день. Часто я заставал у него царя, который, увидев мои чертежи, был весьма ими доволен и впоследствии частенько поручал мне чертить для него планы как гражданского, так и военного строительства.
Господин Шлютер был человеком слабым и болезненным, от нескончаемого потока дел он очень уставал, так что, прожив всего один год в Петербурге, заболел и умер. Весьма много времени он уделял созданию вечного двигателя, и напряженные исследования в этой области пошатнули его здоровье. Перед смертью ему все-таки удалось заставить свой прибор прийти в движение. Сия машина представляла собою круглый латунный каркас, имевший в глубину восемнадцать дюймов и диаметр два ярда[364], с полыми пластинами из того же металла четырех дюймов длиной, установленными по кругу внутри каркаса, куда было положено пушечное ядро. Пластины с помощью пружин приводили ядро в постоянное круговое движение. Каждая пластина управляла несколькими колесами, вызывавшими различные движения, но, поскольку пружины и колеса часто ломались, много времени уходило на их починку. Работая над своим изобретением, господин Шлютер всегда запирался, и никому не дозволялось входить к нему, кроме царя, который часто сидел вместе с ним взаперти. После кончины архитектора машиной занимался его главный мастер, но и тот вскоре заболел и умер. Машину заперли, и я так и не узнал, удалось ли кому-нибудь ее усовершенствовать. Бывая у архитектора, я лишь дважды имел возможность наблюдать сей механизм.
В это время князь Голицын, генерал нашей армии в Финляндии, прислал в Петербург старика ста двадцати лет от роду. Он был здоров, ходил прямо, и его органы чувств действовали нормально. Царь получил большое удовольствие от беседы с ним и предложил оставить его при дворе, где он мог бы закончить свои дни без лишних забот. Но старик попросил его величество позволить ему вернуться в родные края, объяснив, что привык к тяжелому труду и скудному питанию и что если он сейчас поменяет свой образ жизни, то очень скоро умрет. Если же ему разрешат жить по старинке, он надеется, что Господь отпустит ему еще несколько лет. Исходя их сих соображений, царь сделал старику подарок и отправил домой. Я слышал, что шесть лет спустя он был все еще жив.
В ту зиму здесь стояли такие суровые морозы, что от отморожения многие потеряли носы, уши и пальцы на руках и ногах. Встречаясь где-нибудь по дороге, люди очень часто кричали друг другу, что пора пощупать нос, ибо, отморозив нос, человек сам этого не чувствует, тогда как другой человек сразу заметит неладное, если эта часть тела побелела от мороза. Единственное средство спасения – тереть нос снегом, пока он не обретет чувствительность. В таком состоянии опасно заходить в парную или в теплую комнату, потому что обычно это сопряжено с потерей отмороженного органа. В конце сентября река Нева покрылась льдом, и через сутки по ней стало возможно передвигаться, хотя местами торчали огромные глыбы льда, пришедшие с Ладоги. Мороз скрепил их, и, поскольку сильное течение наносит одну глыбу на другую, лед стал очень толстым, а поверхность такой неровной, что были наняты рабочие, прорезавшие ровные дорожки по всем рекам из одной части города в другую. Река вновь вскрылась только после первого мая, и тогда людей предупреждали выстрелом из пушки, что на лед выходить нельзя. Река вскрылась внезапно, с сильным шумом, и через два или три часа льда уже не было видно. Какие-то льдины уплывают в море, но гораздо большая их часть погружается на дно. Несмотря на все предупреждения, многие тонут здесь каждую весну, ибо река вскрывается неожиданно.
Мне часто рассказывали, что медведи всю зиму проводят, зарывшись в снег, ничем не питаются и только сосут лапу. Поскольку это показалось мне невероятным, я достал медвежонка и растил его, пока он не стал очень большим зверем. Я вкопал в землю столб с колесом на верхушке, вокруг столба сделал площадку, а медведя посадил на цепь. У подножия столба был поставлен ящик, чтобы медведь мог в нем спать. Он любил залезать на столб и, сидя на колесе, часто играл, что меня очень развлекало. Кормил я его хлебом и овсом, но мяса не давал. Иногда он срывался с цепи и пробирался к лавкам по соседству, где продавали мед. Там он набивал свое брюхо медом, потому что лавочники боялись его прогнать. В начале зимы, когда пошел снег, медведь залез в свой ящик, где оставался месяц, ни разу не пытаясь вылезти, ничего не ел и только сосал лапу. Я клал хлеб у входа в его домик, но он не выходил его есть, однако ел, если я закидывал хлеб внутрь. Ближе к весне совсем рядом с его убежищем прошел молодой боров, медведь схватил его и затащил к себе. Как мы ни старались, спасти борова не удалось. После того как медведь впервые пустил кровь этому животному и попробовал его мяса, он стал таким свирепым, что справляться с ним стало уже невозможно. Он набрасывался на всех, кто подходил близко. Поэтому мне пришлось его убить, а медвежьей шкурой я покрыл седло. Интересно, что, когда медведя били, он передними лапами прикрывал себе нос, инстинктивно зная, что нос – это его слабое место, ибо медведя можно убить даже несильным ударом по носу.
Каждую зиму русские убивают много тысяч медведей из-за их шкур и едят только лапы, которые считаются деликатесом. Чтобы не испортить шкуру, в медведей никогда не стреляют, а так как они устраивают себе берлогу у корней деревьев, то такое дерево отмечают. Когда медведь зароется в снег, пар от его дыхания поднимается вверх, проделывая в снегу дырочку, по которой и находят берлогу. Деревенские жители идут группой на снегоступах[365], чтобы не провалиться в снег, окружают это место, начинают шуметь и этим выгоняют зверя из берлоги. Медведь не может быстро убежать по мягкому глубокому снегу, и его обыкновенно убивают ударом по носу.