Автор поступает на русскую службу капитаном. – Догоняет генерала Брюса в Пройссиш-Холланде. – Любопытная история человека в Эльбинге. – Они прибывают в Яворов, где царь тайно женится. – Звание генерала Брюса и награды. – Рассказ о русской армии. – Ее численность и обмундирование. – Экспедиция против турок. – Военный совет у Днестра. – Князь Кантемир присоединяется к армии без войска. – Тучи саранчи. – Появление турок. – Построение русских на реке Прут. – Три дня идет бой с турками. – Царица спасает всю армию и князя Кантемира. – Шведский король упрекает великого визиря. – Русские возвращаются. – Жена и дочь полковника Питта увезены татарами. – Великий господин одобряет договор. – Капитан Брюс срочно отправляется в Константинополь. – Описание сего города. – Его мечети. – Жилье для чужестранцев. – Мощь Константинополя. – Сераль. – Скутари. Прекрасный вид. – Порт и гавань. – Предместья. – Арсенал. – Воздух и климат. – Отличие турок от нас. – Устройство турецких жилищ. – Внутреннее управление страной. – Религия. – Богослужение. – Чума. – Их игры. – Еда. – Отдых. – Упражнения молодежи. – Одежда женщин. – Пилав в виде мази. – Их главный интерес. – Их преимущества в браке. – Брак с наложницами. – Политика их религии. – Суровость к любвеобильным чужестранцам. – Законы о долгах. – Дела о преступлениях. – Их наказания. – Источник сведений капитана. – Новые трудности с Прутским договором. – Смена посланников. – Новый договор. – Новое нарушение мира. – Протест царя. – Вновь смена посланников. – Русский посол и пр. отправлены в Семибашенный замок. – Усиленные приготовления к войне, которые заканчиваются в Бендерах, к несчастью для короля Швеции. – Размышления.

В ту зиму я получил приглашение из Москвы от генерала артиллерии Брюса[158], [159] поступить на царскую службу, если я имею желание и полагаю разумным уйти с прусской. Он сообщил мне, что находится в Эльбинге[160], в Пруссии, где пробудет еще некоторое время, так что если я приму его предложение, то могу добраться к нему, пока он оттуда не уехал. Сколь бы привлекательной ни показалась мне сия мысль, я не мог совершить такой шаг, не обсудив дело с родными в Берлине, чье дружество я уже испытал на себе, и только благодаря их единодушному согласию и совету решился я принять приглашение. Получив разрешение оставить прусскую службу в звании капитана, я приготовился к отъезду и выехал из Турне 25 марта 1711 года. Я избрал маршрут через Ауденарде, Гент и Сасс[161] и 30-го прибыл в Роттердам. Оттуда я проследовал далее через Делфт и Гаагу и 1 апреля был в Амстердаме. На голландском судне я отплыл в Кенигсберг. 13-го мы миновали Тексел, 2 мая вошли в Зунд[162] и 7-го бросили якорь в Пиллау[163] после почти месяца путешествия. Эти пристань и форт принадлежат королю Пруссии. Я сразу же явился к губернатору, который сказал мне, что получил письмо от генерала Брюса, в котором тот просил, как только я приеду, отправить меня в Эльбинг. Но губернатор, полагая, что генерал не так быстро покинет то место, уговорил меня остаться у него на день или два, чтобы я мог описать ему в подробностях последнюю кампанию. После ужина явился офицер и сообщил губернатору, что ему передал некий господин, только что приехавший из Эльбинга, будто генерал собирается покинуть город сегодня же. Это определило мой немедленный отъезд. Переплыв на лодке на другой берег, я взял коня и вечером прибыл в Эльбинг, где узнал, что генерал выехал после полудня, ибо получил от царя срочное распоряжение присоединиться к нему с величайшею поспешностью.

Генерал-майор Балк, губернатор Эльбинга[164], рассказал мне о просьбе генерала Брюса по моем прибытии немедленно отправить меня следом за ним, посему я сразу же взял лошадь и, выехав очень темной ночью, нагнал генерала на следующее утро 9 мая в Пройссиш-Холланде[165], когда он как раз собирался продолжить свое путешествие. Он очень милостиво принял меня и, увидав, что я весьма измотан, предложил мне пересесть в его спальную карету, где я и в самом деле проспал весь день, поскольку со времени ужина с губернатором Пиллау совсем не отдыхал и ничего не ел. Это транспортное средство представляет собою обычную коляску, только дно ее удлинено настолько, что позволяет лечь, вытянувшись на постели. Впоследствии я обнаружил, что у каждого офицера в русской армии есть такой экипаж, что крайне необходимо при длительных переездах по плохо приспособленным к жизни местностям. Генерал Брюс привлек нескольких офицеров нашей артиллерии на русскую службу, двух из них в качестве инженеров.

Во время путешествия генерал развлекал меня историей, случившейся, когда он был в Эльбинге. Он спас там от сожжения одного старика. У этого старика был единственный сын, городской аптекарь, которому старик дал все, что у него было, при условии, что тот будет содержать его до самой смерти. Сын вел себя с отцом неплохо, но его жена относилась к старику с таким жестокосердием, что ему пришлось уйти из дома и обеспечивать себя самому, сын же, подстрекаемый женою, отказался платить за отца, и люди, у которых жил старик, пригрозили, что бросят его в тюрьму. Столь неподобающее отношение так подействовало на старика, что он пришел в совершенное исступление и в своем безумии написал кровью, что обязуется предаться дьяволу телом и душою, если взамен получит от него деньги. Таков был документ со стороны старика, надеявшегося достичь соглашения с дьяволом, а чтобы узнать мнение рогатого на сей счет, он пошел с этою бумагою на перекресток двух дорог, полагая, что того вернее всего встретить именно там. Вырыв ямку, он положил в нее свое обязательство. Несколько раз старик приходил проверять, не согласился ли дьявол на его предложение, однако, не найдя денег, чрезвычайно разозлился и с горечью стал поносить нечистого. Несколько рабочих, трудившихся поблизости, заметили частые посещения стариком сего места и, когда он ушел, раскопали бумагу и отнесли ее в магистрат. Старика забрали, судили и приговорили к сожжению. Когда генералу рассказали эту историю, его взволновала судьба старика, и он убедил как членов магистрата, так и судей, что из-за теперешней плачевной ситуации и от страха перед грозящей нуждою бедный старик помешался и что наказывать надо не его, а бессердечного сына. Проверить это легко, и истина вскоре станет очевидной. Старика освободили, а сыну присудили каждые три месяца оплачивать содержание отца. Результат быстро оправдал принятые меры: к старику вернулись и разум, и здравые суждения.

17-го мы прибыли в Варшаву, а 29-го в Яворов[166], где нашли царя и царицу[167]. Там же прошло их тайное венчание, на котором присутствовал генерал, и по этому случаю его произвели в генерал-фельдцейхмейстеры вместо мелитийского царевича (prince of Melita), умершего пленником в Швеции[168]. Генерал Брюс к этому времени был уже кавалером четырех орденов, а именно Святого Андрея, Белого орла, Черного орла и Слона. И здесь же я получил патент капитана от артиллерии и инженера. Оттуда я поехал в Лемберг[169], чтобы обзавестись униформами для службы в моем новом корпусе. Меня познакомили с тамошним купцом по имени Гордон, который отнесся ко мне с большой учтивостью. Когда я вернулся в Яворов, армия снялась с места, и мы отправились в свите его величества в Сороки на Нейстере[170], где присоединились к русской армии. Город сей расположен в шестистах милях[171] к югу от Эльбинга.

Русской армией командует фельдмаршал, а в его отсутствие генерал-фельдцейхмейстер, которому подчиняются генерал-лейтенанты и генерал-майоры. Артиллерийский полк состоит из 2400 бомбардиров, канониров, минеров и помощников канониров. Кроме того, у каждого батальона одно полевое орудие – трехфунтовая пушка. Армия состоит из дивизий, в каждой из которых девять полков, и один из них гренадерский. Каждой дивизией командуют полный генерал, генерал-лейтенант, генерал-майор и бригадир. Полк состоит из двух батальонов или восьми рот, им командуют полковник, подполковник и два майора. Рота состоит из 150 рядовых под командованием капитана, двух лейтенантов, прапорщика, двух сержантов и подпрапорщика. Еще там есть каптенармус, квартирмейстер, писарь, хирург-цирюльник, два барабанщика, плотник, пять денщиков (или офицерских слуг) и четырнадцать возчиков, что вкупе дает 183 человека. У каждой роты имеется свое знамя, так что в батальоне их четыре. У генералов нет полков, а у штаб-офицеров рот. Капитаны не имеют дела с жалованьем, обмундированием, вооружением и рекрутским набором в свои роты. Это осуществляет интендант, или казначей. Необходимое число рекрутов должны поставить и поставляют губернаторы различных провинций. Полку дается название по названию города или провинции, где он был сформирован, и это название сохраняется, за исключением гренадерских полков, носящих имя командующего ими генерала дивизии. Полковые роты обыкновенно различаются по номерам, от 1-го до 8-го. В бою они держат строй глубиною в четыре солдата, и первые два ряда стоят коленопреклоненно. Собственная дивизия царя в это время состояла из четырех полков, в каждом из которых имелась гренадерская рота, которой не было в других полках. Первый из таких полков был Преображенский и включал четыре батальона; второй, Семеновский, состоял из трех батальонов; третий, Ингерманландский, с тремя же батальонами; и четвертый, Астраханский, с двумя. Всего тринадцать батальонов, включая четыре гренадерские роты, в которых служили бомбардиры, канониры и минеры. В каждом армейском батальоне был по крайней мере один офицер-инженер.

Все силы России, включая гарнизонные войска, состоят из 200 000 пеших и 100 000 кавалерии. Кроме того, казаки и калмыцкие татары могут при случае привести на поле боя еще 150 000 человек. Вся армия носит белые кокарды, кавалеристы одеты в синие кафтаны с красной оторочкой, пехотинцы в зеленые кафтаны с красной оторочкой, а артиллеристы в красные кафтаны с синей оторочкой.

Армия, к которой мы присоединились в Сороках, состояла из пяти дивизий, каждая числом по 6000 человек, под командованием фельдмаршала графа Шереметева[172]. Первой была собственная дивизия царя, вторая – генерала Вейде[173], третья – князя Репнина[174], четвертая – генерала Алларта[175] и пятая – генерала Рентцеля[176]. Всего 30 000 человек пехоты в сопровождении большого обоза артиллерии, предназначенной для похода против турок. К нам должны были примкнуть 30 000 драгун, которые прежде были отправлены для уничтожения склада боеприпасов, устроенного турками на Днестре чуть выше Бендер. Эту задачу они выполнили, побили турок, но не смогли к нам присоединиться, ибо мы не дождались их возвращения. Кроме них к нам должны были присоединиться еще 50 000 калмыцких татар и 20 000 казаков в полной выкладке. С таким подкреплением нас должно было стать 130 000 человек.

Его величество, приняв решение начать поход, не дожидаясь прибытия остальных сил, издал приказ отослать всех бывших при армии женщин. Царица, однако ж, настояла на сопровождении его величества в походе. Когда она получила разрешение, генералы обратились к ней с просьбою добиться такого же разрешения для своих жен, чтобы они могли быть в свите ее величества. Сие разрешение также было получено. Остальные офицерские жены, решив, что на них тоже распространяется послабление, отправились вместе с мужьями, несмотря на приказ. Сие обстоятельство, хотя и значительно увеличило наш обоз, в конце концов оказалось весьма удачным.

Думается, что наше столь неожиданное выступление было вызвано тайными действиями молдавского князя Брынковяну, который собирался не только примкнуть к нам со всеми своими силами, но и в достатке обеспечить провизией и фуражом[177]. Но сделать и то и другое вскоре оказалось не в его власти, ибо великий господин[178], узнав о намерении князя взбунтоваться, лишил его княжения, передав оное Кантемиру, князю Валахии[179], с приказанием схватить Брынковяну и отослать в Константинополь. Также было приказано перебросить мост через Дунай, чтобы облегчить переход турецкой армии на битву с нами. Но турок, как и нас, ждало разочарование. Дело в том, что некоторые турецкие знатные вельможи чрезвычайно плохо обращались с Кантемиром, посему он не только не торопился, а, напротив, медлил с возведением моста и между тем послал к царю офицера с просьбой присоединить к своим все царские войска, выступившие в поход, числом 30 000. Он полагал, что этого количества вместе с его собственными войсками будет достаточно, чтобы не дать туркам переправиться через Дунай. Царь, которого Брынковяну сильно огорчил (если не обманул, ибо впоследствии тот перед турками ставил свое поведение себе в заслугу), не мог доверять искренности Кантемира. Кроме того, не была достаточно ясна обстановка, а потом уже стало слишком поздно препятствовать переходу турок через реку.

14 июня наша армия пересекла Днестр, и его величество созвал военный совет, проходивший в палатке генерала Брюса, где было прочитано письмо князя Кантемира. Царь сообщил о своем намерении двигаться вперед, не дожидаясь подхода остальных войск. Все генералы выразили одобрение этому решению, за исключением генерала Алларта, который ничего не сказал. Заметив его молчание, царь приказал ему высказаться, свободно изложив свое мнение. Генерал ответил, что, поскольку совет так единодушен, он никогда бы не позволил себе возражать, но раз уж его величество настаивает на том, чтобы он изложил свои мысли, то он готов. Затем он искренне поведал царю, что очень удивлен, что несчастье со шведским королем не послужило нам достаточным предупреждением, ибо тот король был обманут советом предателя Мазепы[180]. Алларт полагал, что сейчас мы находимся в схожем положении. «Молдавский князь уже огорчил нас, и, думая о безопасности, мы должны понимать, что князь Валахии может поступить так же. Ибо, хотя сам он, вероятно, и не желает дурного, ему потребуются силы, чтобы служить нам. Следует опасаться, что войска, которые давно привыкли к турецкому владычеству, не станут разделять его чувства». Именно так потом и оказалось.

Однако было решено выступать, и мы вышли в ту же ночь, чтобы избежать сильной дневной жары, и продолжили переход в течение трех ночей по пустынной, глухой местности, на всем пути не находя ни капли воды, что было весьма тяжело и для людей, и для животных. 18-го мы подошли к реке Прут, где потеряли несколько обозных лошадей, потому что они выпили слишком много воды. Мы перешли реку 19-го рядом с Яссами, столицей и резиденцией молдавского князя. В месте сем к нам самолично присоединился князь Кантемир с очень немногочисленной свитой, поскольку как валашские, так и молдавские войска оставили его, убоявшись турок. Мы продолжили движение вниз по реке Прут до 21-го. В тот день нам встретился огромный рой саранчи, который, поднявшись, накрыл всю армию, словно облаком. Саранча уничтожила не только траву на полях, но и нежную кору и листья на деревьях. Здесь из-за нехватки фуража мы снова потеряли несколько обозных животных. Поразительно, что саранча все время следовала за нашей армией. Как только мы устанавливали палатки, она опускалась, накрывая весь лагерь. Мы пытались прогнать ее выстрелом из пушки и оружия малого калибра, жгли на земле дорожки из пороха, но все напрасно. Саранча летела с нами, пока мы шли вдоль реки до 27-го числа, когда мы обнаружили, что турецкая армия переходит Прут. Тогда генерал Янус[181] с отрядом войск и двенадцатью пушками был отправлен с целью помешать их переходу. Но он опоздал – часть турецкой армии успела перейти реку до его прибытия. Посему генерал решил, что благоразумнее будет вернуться к своим. Было удивительно, что, до того как мы увидели все происходящее своими глазами, не было произведено никакой разведки, притом что передвигалась столь многочисленная армия, состоявшая не менее чем из 200 000 человек.

Наша армия выстроилась в боевом порядке на некотором расстоянии от реки, надеясь вступить в бой с неприятелем. Но турки держались в недосягаемости от нашей пушки и стали растягивать свою многочисленную армию, собираясь нас окружить и отрезать от реки. Мы оставались под ружьем до ночи и, уверившись в их намерениях, очень беспорядочно отступили к реке, чтобы закрепиться там. В темноте наши дивизии разбрелись в разные стороны, и, поскольку у нас теперь осталось очень мало лошадей, мы сожгли несколько обозных телег, чтобы они не попали в руки неприятелю. Удивительно, что по горящим посреди ночи огням противник не догадался о нашем смятении, которое давало ему прекрасную возможность уничтожить всю армию. И он мог легко это сделать даже небольшим числом войск. Но, к счастью для нас, турки больше думали о собственной безопасности, чем об уничтожении нас, ибо оказалось, что они заняты рытьем окопов, а потому и не замечают происходящего у нас. На рассвете наши рассеявшиеся войска вновь были приведены в порядок, и армия построилась в каре, четвертой стороной которого служила река. Это позволило нам расширить квадрат, и наши обозы создали огороженное место внутри него для защиты дам.

На другой стороне реки напротив нас стояли крымские татары, там же шведский король разбил свою палатку, чтобы наблюдать за передвижениями нашей армии. Татары сильно досаждали нам, когда мы спускались к реке за водой, но после того, как мы подтянули и нацелили в их сторону несколько пушек, им быстро пришлось удалиться и держаться на расстоянии. Единственной защитой нашей армии были выставленные вокруг рогатки[182].

Турецкая армия окружила нас со всех сторон, намереваясь взять измором, и вскоре они бы этого наверняка добились, если бы не слишком стремились к нападению, что они и делали три дня и три ночи кряду. Но, к счастью для нас, турки всякий раз атаковали только одну сторону нашего каре, что позволяло нам время от времени менять измотанные войска. Кроме того, мы могли использовать большое количество артиллерии, производившей изрядное опустошение в рядах противника. Нам повезло, что у неприятеля пушек не было, их артиллерия еще не подошла.

На четвертый день, получив известие, что наши боеприпасы на исходе и осталось только по три заряда для пушек и стрелкового оружия, царь приказал всем офицерам армии с отрядом лучших солдат сесть на коней и прибыть к нему. Царь намеревался ночью пробиться сквозь турецкую армию, а затем через Трансильванию дойти до Венгрии. Но царица, узнав об этом рискованном решении и предвидя угрожающую царю опасность, а также потери и позор, которые выпадут на долю армии, нашла гораздо лучшее средство, избавившее нас от уничтожения. Она собрала все деньги, серебряную посуду и драгоценности, бывшие в армии, и собственноручно дала расписку, обязавшись впоследствии выплатить их стоимость владельцам. С сим драгоценным подарком она обратилась к великому визирю с просьбой заключить мир. Договоренность тут же была достигнута от имени фельдмаршала без ведома царя, который как раз собирался отправиться в свое рискованное предприятие. Но ее величество остановила его, сообщив, что великий визирь согласился заключить мир на разумных условиях. За этим примером непревзойденной женской рассудительности по возвращении домой последовало аккуратнейшее исполнение обязательств, касающихся серебряной посуды и прочего. Главные условия мирного договора с нашей стороны включали отдачу туркам Азова, Таганрога и Каминека[183] и вывод наших войск из Польши. Ради выполнения договора вице-канцлер Шафиров[184] и генерал-майор граф Шереметев[185] были отданы в заложники. Турки настаивали, чтобы молдавский князь Кантемир тоже был им передан, но им ответили, что князь покинул наш лагерь, чему многие у нас действительно верили, ибо, как только возникла мысль о договоре, царица спрятала князя в своей карете, и знал об этом только слуга, носивший ему еду. Впоследствии царь очень хорошо относился к князю Кантемиру и подарил ему несколько имений в России и на Украине, а также назначил ежегодное содержание в 20 000 рублей.

Шведский король, узнав о мире, отправился с татарским ханом[186], в то время очень заинтересованным в покровительстве короля, к великому визирю[187], чтобы спросить, почему сей мир был заключен так поспешно, когда во власти визиря было взять в плен и самого царя, и всю его армию. Визирь ответил, что, поскольку султан наделил его правом вершить войну и мир, он не мог отказать царю в мире, видя, что тот желает его на условиях, благородных для великого господина, и таким образом визирь достиг большего, чем мог бы ожидать. На что король ответил, что, если бы визирь привез царя пленником в Константинополь, они могли бы заставить его принять какие угодно условия, и сказал далее, что, если визирь даст ему сейчас же 20 000 своих лучших солдат, он все-таки вернет возможность, которою так пренебрегли и которая может быть окончательно утрачена. Великий визирь ответил: «Да хранит нас Аллах от нарушения мирного договора без всякой причины, ибо я уже получил заложников для его исполнения». Понятовский, польский генерал, действовавший в интересах Станислава[188], присутствовал при сем разговоре и, видя, что король замолчал, ответил визирю: «Все же еще есть способ не нарушать договор, но поставить короля во главе 20 или 30 тысяч ваших лучших солдат. Таким образом он остановит царя и заставит его согласиться на более честный мир, прежде чем последует дальше». На это визирь сказал: «Мне сие представляется по меньшей мере косвенным нарушением договора, в котором утверждается, что король может вернуться в свои владения по царским землям при надежном турецком сопровождении, после чего, если ему будет угодно, он волен заключить с царем мир». Король посмотрел прямо в лицо великому визирю и расхохотался, ничего не ответив. Но, удаляясь, так резко развернулся, что разорвал одежды визиря своею шпорою. И, сев на коня, уехал весьма недовольным. Позже он сговорился с ханом о том, как действовать, чтобы напасть на нас со своими татарами во время марша. Но, узнав об этом, визирь предоставил нам подкрепление в виде 30 000 спаги[189], лучшей кавалерии на турецкой службе, для сопровождения нас к Днестру. Кроме того, визирь послал несколько подвод с провизией в подарок нашей армии.

После того как дело уладилось таким образом, 2 июля мы снялись с лагеря и надлежащим порядком под барабанный бой с развевающимися знаменами двинулись в путь. Артиллерия и обозы шли между нами и рекой, а между нами и турками солдаты по двое несли рогатки, чтобы быть наготове в случае, если татары не отказались от планов нас атаковать. В тот день мы шли на виду у турецкой армии. В самом начале похода у полковника Питта[190] приключилось несчастье: он потерял жену и дочь, красивых женщин, из-за того, что в их экипаже сломалось колесо. По этой причине они отстали от войска, и татары схватили обеих и увезли. Полковник обратился к великому визирю, который распорядился немедленно провести расследование, однако оно ни к чему не привело. Позже, когда полковнику сообщили, что обе женщины были увезены в Константинополь и подарены великому господину, он добыл пропуск и поехал туда их разыскивать. В Константинополе полковник познакомился с врачом-евреем, который пользовал обитательниц сераля, и тот рассказал ему, что в серале действительно есть две дамы, подходящие под описание, которых недавно подарили султану, но, если женщина попадает в сераль, ей больше никогда не будет разрешено его покинуть. Однако ж полковник стал пытаться всевозможными способами вернуть хотя бы жену, если не удастся вызволить обеих, пока не пришел в неистовство из-за постоянных неудач и не принялся шумно возмущаться. По этой причине его посадили в темницу, и лишь с огромными трудностями через вмешательство некоторых послов при дворе удалось его освободить. Позже врач-еврей сообщил полковнику, что обе женщины умерли от чумы. Ему пришлось удовольствоваться этими сведениями и отбыть домой.

Великий господин, получив новости о заключении мира и о тех преимуществах, которые им были получены, приказал устроить народные гуляния, длившиеся три дня, и лишь 11 июля подтвердил свое одобрение действий визиря не только устроенным приемом, но и хвалебными грамотами с великолепными подарками. Из-за нехватки лошадей наше продвижение было столь медленным, что мы подошли к Степанову[191] лишь 11 июля, пересекли Прут и 14-го достигли Днестра после сей короткой, но очень опасной кампании. На следующий день мы пересекли и эту реку и дошли до лагеря, где встретились с нашими драгунами, казаками и татарами, обрадовавшимися нашему благополучному возвращению, ибо до них доходили о нас очень печальные вести. Паша, сопровождавший нас, увидев сии войска, сказал, что, если бы они присоединились к нам, мы бы победили турецкую армию[192]. Теперь наша армия разделилась, и мы выступили по разным направлениям. Царь отправился в Германию, взяв с собою генерала Брюса, но прежде написал новейшие инструкции барону Шафирову и отправил срочным письмом в Константинополь, которое я должен был отвезти. Таким образом я вернулся с пашой, проводившим нас сюда. Теперь у него оставалось только 2000 человек, остальные оставили нас при отходе татар. Между тем султан из-за протестов шведского короля дважды нарушал перемирие и с той же легкостью вновь его восстанавливал. Это можно было предвидеть и потому вызвало те инструкции, которые я вез.

Паша оказывал мне всяческие любезности по дороге в Адрианополь, куда мы прибыли 2 августа. Там мы встретили барона Шафирова и графа Шереметева, который вскоре выехал с нами в Константинополь. 25-го мы прибыли в Константинополь и на некотором расстоянии от города встретились с графом Толстым, нашим послом, который с момента объявления войны был заключен в Семибашенном замке, теперь же его выпустили[193].

Город сей расположен на морской косе или мысе, выступающем в море, имеет треугольную форму и четырнадцать миль в окружности. Дома в основном деревянные, а улицы такие узкие, что по большинству из них не могут пройти бок о бок две нагруженные лошади. Отдельные верхние части зданий выступают так далеко, что во многих местах можно с легкостью перейти из окна одного дома в окно другого, стоящего на противоположной стороне улицы. Кажется, что сия существенная градостроительная ошибка проистекает не от нехватки места, ибо в городе полно садов, больших площадей и дворов. Но по этой причине пожары здесь бывают столь разрушительны и пламя горит с неукротимой яростью, пока какой-нибудь сад или площадь его не остановят. Наиболее упорядоченная часть города – это Бесестан, окруженный стенами с воротами, в котором находятся лавки купцов. Они разделены меж собою и размещены в таком отличном порядке, что покупатель может завершить все свои дела за четверть часа. Каждый вид торговли имеет свой отдел, ворота закрываются на ночь в десять часов. В другой части города расположен ипподром, вытянутый прямоугольник размером четыреста на двести шагов[194], где занимаются верховой ездой. В конце города напротив сераля стоят два обелиска. Один представляет собою камень семидесяти футов высотой на прямоугольном мраморном пьедестале, украшенном несколькими рельефными иероглифическими фигурами. Другой является спиральной пирамидой, построенной из неотесанного камня, без украшений и надписей. Рядом с ними возвышается змеевидная колонна, медный столп изрядной высоты. Она создана из трех извивающихся и перекрученных меж собою змей, чьи хвосты лежат на земле, а на вершине видны три головы с открытыми ртами и раздвоенными языками, как бы шипящие. На некотором расстоянии от них есть еще две колонны, которые находятся в большом дворе, предназначенном для упражнений в стрельбе из лука. Там лучники с расстояния в сто шагов очень часто попадают в цель размером не больше шиллинга. Майдан, или парадная площадь, – это очень большое, обширное пространство, где обыкновенно отдыхают люди разных слоев общества.

Среди мечетей или церквей в этом городе на первом месте стоит Святая София, бывшая христианская церковь[195]. Ее размеры составляют сто двадцать шагов в длину и восемьдесят в ширину; с каждой стороны есть портик, поддерживаемый тридцатью колоннами, каждая имеет высоту шестнадцать футов и украшена очень красивыми карнизами. Здание покрыто куполом или круглою крышею, богато украшенной мозаикой и красиво позолоченной, вымощено мрамором и выстелено циновками. Гробница Константина Великого[196] сохранилась, и турки относятся к ней с большим почтением, хотя в своих мечетях не терпят ни изображений, ни картин. Это единственное древнее здание такого рода, сохранившееся здесь, ибо остальные построены султанами или султаншами, чьи имена они и носят. Все они возведены по одной модели, различаясь лишь размерами, с фонтанами и разнообразной живописью, так что описание одного даст вполне точное представление о прочих. Еще одна мечеть, мечеть султанши Валиде[197], расположена посреди просторного прямоугольного двора и окружена арочными навесами в форме крытых галерей, под которыми установлено множество фонтанов с кранами, чтобы люди могли умыться перед посещением мечети. В этой мечети есть лишь один вход, окруженный портиком значительной высоты, вымощенный плитами белого и черного мрамора и поддерживаемый шестьюдесятью колоннами красного мрамора, среди которых восемь колонн из порфира, стоящие у входа. Плафон украшен росписью и фигурами в турецкой манере. Портик покрывают небольшие купола, окружающие крупный купол в центре, все они покрыты свинцом. По четырем углам здания стоят четыре очень высокие башни, заканчивающиеся сферой или полумесяцем, откуда их священники зовут людей на молитву, не имея для этого колоколов.

Город весьма удобен для приема иностранных купцов благодаря постройкам, именуемым «ханами», а также караван-сараям. Хан состоит из четырех зданий, окружающих прямоугольный двор с фонтаном посередине. Их стены очень крепки, а окна хорошо защищены решетками, чтобы сберечь хранимую за ними собственность. Крыши имеют форму плоских куполов, покрытых свинцом, наподобие тех, что на мечетях. В ханах бывает только два этажа, которые поделены на комнаты, не имеющие связи друг с другом. Нижний этаж поделен на склады для хранения товаров, а верхний – на жилье для купцов, которым приходится самим обеспечивать все необходимое, ибо по приезде они находят здесь лишь голые стены. Караван-сараи – это гостиницы более убогие и построены по такому же принципу, что и ханы. Они предназначены для более бедных чужестранцев и караванных слуг и имеют стойла для верблюдов. Кроме этих, других общественных гостиниц для приема приезжих нет.

Город окружен высокой и толстой стеной с зубцами в восточном стиле и башнями на некотором расстоянии друг от друга, защищенными выровненным, но неглубоким рвом; со стороны суши эти укрепления двойные; они, вместе с семью башнями[198], составляют всю мощь Константинополя.

Сераль построен на той части суши, которая вдается в море и имеет четыре мили в окружности. Бо́льшую его часть занимают сады. Все устройство сераля хаотично, потому что на деле это смешение разных построек, украшенных несколькими маленькими позолоченными шпилями и сферами, некрасивыми и беспорядочными. Главный вход расположен рядом с церковью Святой Софии и напоминает ворота в старый, невзрачный город без архитектуры и убранства. Через эти ворота мы вошли в большой двор, где с правой стороны находятся помещения для больных, а слева склады оружия на тысячу человек. Из этого двора мы перешли в другой с двумя большими крытыми галереями. По правую руку расположены кухни, а по левую – конюшни на сотню лошадей. Далее нам идти не разрешили. Сераль с садами и прочим обнесен очень высокой стеной из серого камня с парапетом наверху и зубчатыми стенами, как в городе. Стена охватывает старый и новый сераль. В старом правящий султан держит взаперти жен своего предшественника, которые, живя словно в оцепенении, вспоминают об удовольствиях жизни как об утраченных навсегда. Новый сераль соединен с собственным дворцом султана. Крупные чиновники проживают довольно скромно, большинство их домов окружено своего рода парком с садом и просторным двором с конюшнями по одну сторону и кухнями по другую. Множество позолоченных сфер и шпилей, напоминающих колокольни, видны во всех частях города и весьма способствуют его величественному виду, особенно на расстоянии.

Напротив сераля на азиатской стороне на расстоянии около полутора миль по воде лежит Скутари. Это большой город, который украшен величественной мечетью и дворцом или домом для развлечений и отдыха великого господина. С выступа скалы рядом со Скутари открывается, наверное, один из великолепнейших и красивейших видов в мире. Здесь вы видите одновременно города Константинополь, Галату и Перу[199], небольшие моря Босфор и Пропонтиду[200] с прилегающими к ним прибрежными землями.

Порт и гавань имеют собственное очарование. Протяженность гавани составляет три мили в длину и одну в ширину, и вода везде чистая и глубокая. Берег такой крутой, что даже самые большие суда подходят весьма близко к причалу, так что вы можете взойти на борт или выйти на берег без шлюпки. У входа в порт стоит Леандрова башня, высокое прямоугольное здание. На скале есть фонтан и несколько пушек, которые в случае необходимости могут защитить город с этой стороны. На противоположной от порта стороне расположены четыре городка, которые, впрочем, считаются предместьями Константинополя, ибо расстояние от них до него через порт столь мало, что с противоположной стороны хорошо слышен голос человека. Они называются Паша[201], Галата, Пера и Тофана[202] и в окружности имеют восемь миль. В Пере живут иностранные послы и все франки, ибо им не позволено селиться в черте города. Галата, строго говоря, – это отдельный город, красиво построенный. Он окружен стеной, имеет большие предместья и весьма густо населен. В основном в Галате живут франки и евреи, ведется большая торговля. Франками здесь называют всех чужестранцев христианского вероисповедания. На краю порта расположен большой арсенал, занимающий значительный участок земли и содержащий оружие на 60 000 человек. Здесь также стоят на приколе галеры в ста двадцати арках.

Воздух чрезвычайно чист и столь полезен для здоровья, что у жителей не бывает эпидемий, за исключением одной лишь чумы, которая приходит раз в год и приводит к ужасному опустошению. Кажется, что люди здесь могли бы жить, пока не свалятся в могилу просто от старости, если бы их дни не прерывались этой заразой. Они так мало знакомы с другими смертельными недугами, что, когда им говоришь, что в Британии о чуме мало что известно, они искренне удивляются: «От чего тогда люди там умирают?» Климат на 41 градусе 30 минутах северной широты умеренный, поэтому зимы никогда не бывают холодными, а летняя жара в значительной мере сопровождается прохладным ветром с морей.

Похоже, что турки отличаются от нас почти во всем. У нас всегда считалось благопристойным быть женатым на одной женщине, они же имеют несколько жен. Мы полагаем, что самая удобная одежда короткая, а они носят одеяния до пят. В нашем представлении длинные волосы и гладко выбритое лицо украшают внешность, они же бреют головы и отпускают бороды. Мы пишем ровно по линии слева направо, а они загогулинами справа налево. Чтобы помочиться, они садятся на корточки, как женщины. У них нет домашней мебели, например кроватей, столов, стульев, зеркал или картин. Голые стены с плафоном или потолком и диваном – вот все богатства и украшения их комнат. Богачи, надо сказать, расписывают свои потолки и стены в мавританском стиле. Их диваны имеют высоту два фута и ширину десять футов, тянутся под окнами от одного конца комнаты до другого и покрыты турецкими или персидскими коврами. Кроме того, по другим сторонам комнаты разложены циновки шириною пять или шесть футов, покрытые бумажной материей или бархатом, а поверх них кладутся большие подушки, набитые волосом или шерстью. Такие подушки в домах вельмож украшены причудливой вышивкой или покрыты богатой золотой парчой. Пребывая в праздности и безделье или сидя, как делают швеи, со скрещенными ногами, турок почти все свое время проводит на этих подушках или на диванах, курит табак, пьет кофе или шербет[203], при этом он не отвлекается и не ищет развлечений, разве что играет в ракушки, в триктрак или в гуся[204].

Провинциями, большими и малыми городами правят паши, помощники пашей, воеводы, кади (судьи) и сборщики податей. Паша наделен высшей исполнительной властью и отвечает за доходы с вверенных ему территорий перед великим господином. Но чтобы обеспечить себе свободу быть таким же своевольным тираном у себя в провинции, как его владыка в империи, паша ежегодно собирает со своих подчиненных дань султану в виде денег и рабов, помимо обычных сборов, пошлин и налогов провинции. Ублажив таким образом султана и открыв двери своей ненасытной алчности, имперский паша у себя во владениях использует все виды жестокого угнетения, если может получить хоть какую-то выгоду, невзирая на положение человека или условия его жизни: вдова перед ним или сирота – не имеет никакого значения. Растущее богатство некоторых таких пашей позволяет им содержать собственную постоянную армию, благодаря чему они могут наводить страх даже на самого́ великого господина, который принужден закрывать глаза на их преступления и не рискует наказывать их, ибо паша вполне может полагаться на свои войска, пока способен им платить. Поэтому не такая уж большая привилегия быть турецким подданным, если ты пребываешь между деспотичным тираном и его беспощадным ставленником. Воевода – это член городского управления. А сборщик податей получает налоги и властен принимать к рассмотрению все мошеннические дела, связанные с денежными доходами, и во всех своих решениях он и судья, и присяжные в одном лице. Приговор же всегда определяется выгодой, которую он от него получает. Кади – это судья, вершащий правосудие по их закону.

Турецкая религия признает четырех пророков: Еноха, Моисея, Иисуса Христа и Магомета. Они верят, что Иуда, который намеревался предать своего учителя иудеям, был ими распят вместо него, а Христа взяли на небо. Они обвиняют христиан в глупости и нечестивости из-за их веры в то, что тот, кого они почитают богом, был предан столь позорной смерти, и даже сам вид креста наполняет их злобою и яростью. Турки верят, что Христос придет судить мир, но прежде он будет царствовать на земле тысячу лет, женится и родит детей. Однако они не признают Троицу как три составляющие божественной сущности, полагая, что таковая возможность полностью уничтожит единство высшего существа, без которого оно не может быть богом. Они говорят, что после Христа пришел Магомет, а после Магомета других пророков уже не будет. Они верят в бессчетное количество ангелов – одни хорошие, другие плохие, одни белые, другие черные. По их представлениям, у каждого человека есть два ангела, которые постоянно находятся с ним рядом, один записывает все его хорошие дела, а второй – все плохие. Они думают, что до Судного дня души грешников не попадают в ад, но остаются в телах в могиле и там их мучают черные ангелы, после чего их отправляют в ад, где в течение какого-то времени они будут терпеть самые ужасные наказания, в зависимости от размера преступлений, совершенных в этой жизни. Когда же срок закончится, их отпустят и разрешат войти в рай, где они будут наслаждаться таким же счастьем, какое уготовано праведникам. Ибо, говорят турки, с божественным благом несовместима идея вечного наказания человека за преступления, совершенные в столь короткой жизни. Они молятся пять раз в день: на рассвете, в полдень, в три часа, в шесть часов и через час после завершения вечера. По пятницам, в священный день отдохновения, они собираются на общее богослужение, когда имам, их священник, произносит слова молитвы и осуществляет нечто вроде службы или проповеди для собравшихся. Но ни одной женщине не позволено появиться на общем богослужении. Они соблюдают пост, длящийся тридцать дней и обязующий их голодать все это время каждый день с утра до ночи. Им нельзя ни есть, ни пить, ни курить табак. Пост заканчивается с появлением луны, и все с таким нетерпением ждут свою освободительницу, которая должна спасти их от ненавистного воздержания, что они бегут на крыши своих домов и даже на вершины гор, чтобы увидеть, как она встает. И как только луна начинает выглядывать из-за горизонта, они приветствуют ее несколькими благочестивыми поклонами. С крепостей радостную новость тоже объявляют несколькими выстрелами из больших пушек. Три последующих дня проходят в веселье и радости. Туркам нельзя есть свинину и пить вино. Они так исступленно верят в предопределение, что не используют никаких предосторожностей во время чумы и негодуют, когда христиане в таких случаях заботятся о своем здоровье, закрывая дома, где появилась инфекция, и утверждают, что не следует оставлять умирающих или покойников одних.

Чума, которая уносит жизни столь огромного числа жителей, представляется в какой-то мере необходимой для сохранения страны, ибо население увеличивается каждый год на пятую часть, что легко объяснить, если иметь в виду, что каждому мужчине разрешено иметь четыре жены и содержать несколько наложниц. Кроме того, каждый год в Турцию ввозится пятьдесят тысяч рабов. Посему в стране скоро могло бы возникнуть перенаселение и людям грозила бы опасность голода, если бы их число не сокращалось из-за этой болезни. Однако, несмотря на вызванное сим мором опустошение, в стране все еще проживает множество народа.

Как я уже замечал ранее, их привычки и обычаи противоположны нашим почти во всем. Они так далеки от учения, которое улучшило бы их понимание вещей, что в каком-то смысле даже кичатся своим невежеством. У них так мало честолюбия, что они никогда не пытаются ничего достичь, если только не имеют в каком-нибудь деле низменного корыстного интереса. Живя по большей части жизнью обособленною и ленивою, редко обращая внимание на то, что лежит за пределами их семьи, где жены должны быть красивыми, лошади ухоженными, а слуги покорными и уважительными, они не испытывают любопытства к тому, что происходит в окружающем мире. Довольные своей судьбою, они целыми днями сидят на диване и ничего не делают, только пьют кофе, курят или ласкают своих жен, так что вся их жизнь представляет собою круговорот еды, питья и сна вперемежку со скучными развлечениями. Однако их нельзя обвинить в чревоугодии, ибо птица, вареная с рисом с добавлением кориандра и сахара, – это их лучшее блюдо (и зовется оно пилав). Вместе с рыбным блюдом и некоторыми другими, а также со сладким десертом оно составляет их еду. Когда приходит час обеда, слуга приносит восьмиугольный ореховый столик, инкрустированный слоновой костью, не более полутора футов в диаметре, ставит его на диван и, постелив скатерть, приносит одно за другим разные блюда. Другой слуга расстилает салфетку на коленях у хозяина и встает позади него, чтобы резать пищу и подавать то, что тому захочется, ибо делать что-то самому ниже достоинства турка. Во время приема пищи никто не пьет, хотя и не торопится отсылать еду обратно. Но когда столик убирают, слуга приносит чашку шербета, а затем кофе и табак, с чем хозяин и проводит остаток дня. Их сосуды все глиняные или фарфоровые. Ночью достают циновки, простыни и покрывала, ибо спят они в том же помещении, где едят, пьют, курят, играют и отдыхают весь день. Таков постоянный ход их жизни, после того как минует юность. С пятнадцати до двадцати лет они учатся владению оружием, верховой езде, стрельбе из лука, метанию легких копий и занимаются иными подобными упражнениями. Они и вправду великолепные наездники, несмотря на высокие седла и короткие стремена, поскольку управляют своими конями с огромным мастерством без хлыста и шпор, вместо которых используют палку длиною в три фута. Они держат ее посередине и ударяют одним или другим концом, чтобы направить коня в определенную сторону. Кони у них очень быстрые и на бегу так вытягиваются, что кажется, будто брюхом почти касаются земли. Копье они так ловко бросают на скаку, что попадают в цель, не снижая скорость, и промахиваются очень редко. А еще удивительнее то, что они со всего размаху бросают палку вперед и скачут следом. Когда же конь поравняется с нею, они подхватывают ее с земли, не сдерживая коня ни на мгновение.

Одежда мужчин состоит из длинных и широких штанов, доходящих до лодыжек, с кожаными чулками, которые прикрепляются к их нижней части. Название этих штанов – чаксир. На ногах короткие сапоги из красной кожи. Рубашка из очень тонкой хлопчатобумажной ткани шьется в точности как женская блуза, только шире, особенно в рукавах, которые не застегиваются. Сверху надевается кафтан, подобие длинной сутаны, с узкими рукавами, застегивающимися на запястьях. Летний кафтан шьется из белой хлопчатобумажной ткани, а зимний из шелка, подбитого хлопком. На поясе завязывается шелковый шарф, к которому крепится кинжал. Ручка кинжала, серебряная или слоновой кости, украшена драгоценными камнями. Турки никогда не ходят с саблями, за исключением тех случаев, когда путешествуют по стране. Верхняя одежда представляет собою матерчатое длинное одеяние, которое они называют халатом. Летом он украшен тафтой, а зимой дорогими мехами. Наряд мужчины завершает тюрбан.

Принятая здесь женская одежда не слишком отличается от мужской, с разницей лишь в том, что она много богаче. Женщины носят кафтан из золотой парчи, застегнутый спереди на большие жемчужины или на маленькие узелки из бриллиантов. Кафтан полностью покрывает их плечи, но имеет впереди такой низкий вырез, что грудь была бы обнажена, если бы не рубашка с небольшой жилеткой, надеваемые сверху. Эта жилетка сидит очень плотно и держит грудь. Кафтан подвязывается кожаным поясом, покрытым пластинами и заклепками-гвоздиками из золота и серебра со сверкающими драгоценными камнями. Их рубашки всегда бывают тончайшего узорного шелка, они ниспадают на штаны, которые летом тоже шелковые, что чрезвычайно приятно в сильную жару. Верхний халат шьется либо из хлопчатобумажной материи, либо из вышитого бархата, либо из золотой парчи. Головные уборы у них весьма изысканны и привлекательны. Талпо – это большая, высокая бархатная шапка, чем-то напоминающая плотно сидящую корону. Она аккуратно обхватывает голову и расширяется кверху. Ее украшают богатейшая золотая вышивка, серебро и жемчуг. Шапка эта так высока, что упала бы на плечи, если бы специально не поддерживалась на голове, где ее переплетают и складывают с большим искусством. Кроме того, она украшена длинными жемчужными нитями, замысловато переплетенными и усыпанными бриллиантами, рубинами и другими драгоценными камнями. Шапка держится на голове с помощью налобной повязки шириною в два пальца и столь богатой, что ее можно сравнить с диадемой. Вокруг налобной повязки висят маленькие золотые цепочки с бриллиантом на конце одной, изумрудом на конце другой и далее в том же роде. Они покачиваются надо лбом и по обеим сторонам лица. Волосы у женщин заплетены в длинные косы шириной в четыре пальца. Они очень длинные, у некоторых до самых пят. По краям лба у женщин свисают две небольшие вьющиеся пряди, спускающиеся колечками вдоль лица. Эти колечки требуют от них большого внимания. Женщины красят их в черный цвет, как и брови, которые отличаются редкой правильностью, ибо их подбривают, придавая нужную форму. Вообще, женщины красятся, но, несмотря на это, остаются самыми очаровательными созданиями. Так и кажется, что они созданы для любви, их движения, жесты, разговор и весь вид настраивают на любовный лад и замечательно подходят для пробуждения в вас нежного чувства. Поскольку им больше нечем заняться, они нашли для себя единственное дело – доставлять удовольствие. Кроме изысканности и красоты, одним из не самых последних по важности достоинств является их исключительная чистоплотность. Они моются дважды в неделю, чтобы быть чистыми, а потом, используя своеобразную технику, разминают каждый сустав своих конечностей. Чтобы уничтожить лишние волосы, они намазывают кожу пилавом, от чего волоски выпадают и кожа становится еще более мягкой и белой.

Обыкновенно турки, движимые выгодой в заключении браков, вынуждены ухаживать за своей избранницей через посредников и довольствоваться ее образом вместо беседы, каковая впервые позволяется мужчине уже после свадьбы. Но им разрешено так много других приятных вещей, что у них нет никаких оснований для жалоб, ибо по закону мужчина может иметь четырех жен, а желающим большего разнообразия разрешено, если пожелают, заводить двадцать наложниц, но ведь это тоже своего рода женитьба, не говоря уж о хорошеньких рабынях, которых они покупают и продают. Те же, кому надоели их жены, могут при желании их выгнать, заплатив женщине отступные. Жаль, что у нас нет такой традиции, ведь если бы она была, мы увидели бы, как развязались бы многие роковые узлы.

Женитьба на наложнице еще более удобна, чем описанная выше. Мужчина приводит к кади женщину, которая ему нравится, и говорит, что желает содержать ее за такие-то деньги, а если у него не будет на нее дальнейших планов, он выдаст ей эту оговоренную сумму.

Таков обычный способ избежать наказания для чужестранцев, ибо, если их поймают на слишком вольном обращении с женщинами, они рискуют получить от помощника паши немалый штраф, а если они не смогут его заплатить, то весьма вероятно, что будут биты по пяткам. Что до бедной доброй грешницы, то ее немедленно сажают на осла лицом к хвосту, за который она должна держаться, и в таком положении возят по городу, а потом продают в рабство. Такая суровость заставляет большинство чужестранцев прибегать к обычаю брать наложниц или покупать рабынь, чтобы не попасть в руки паши. А при подозрительности и бдительности мужей любителям поухаживать за дамами здесь делать и вовсе нечего.

Писаных законов у турок нет, есть лишь те, что содержатся в Коране. Все гражданские дела рассматриваются кади в соответствии с показаниями, данными под присягой, без малейшего внимания к письменным документам. Можно не сомневаться, что тот, кто больше заплатит, получит решение в свою пользу. Тот же, кто проиграет, если речь идет о долгах, обязан отдать деньги тотчас же или отправиться в тюрьму. А если оказывается, что имущества недостаточно, чтобы удовлетворить требование, бедный должник получает столько ударов по пяткам, сколько пиастров не хватает для отдачи. Но это число не должно превышать пятьсот, ибо при большем количестве ударов даже самый крепкий человек не вынесет такое наказание без явной угрозы для жизни. После этого кредитор может забрать должника себе в качестве раба или продать в рабство.

Судейство в уголовных делах принадлежит паше, который действует в сходной манере, ибо деньгами покрывают даже самые варварские преступления, без них же справедливость превращается в жестокость. Посему столб для сожжения и виселица – единственный удел несчастного разбойника. Нет более убедительного доказательства бедности человека, чем его казнь за грабеж или убийство. Есть, правда, обстоятельство, которое как будто бы благоприятствует убийцам: в случае, когда преступнику повезло скрыться и его не нашли, паша и воевода могут обвинить в убийстве тех людей, у кого на пороге обнаружена кровь, если преступление произошло в городе или деревне, и присудить им выплатить четыреста асперов[205] (установленную цену). По сей причине редко проявляют большое усердие для поимки настоящего преступника. Такие суды весьма удобны для наводнивших страну грабителей.

В Турции самые распространенные наказания за тяжкие преступления – отсечение головы, утопление, повешение, удушение, сжигание на костре, посажение на кол и подвешивание на дыбе. Два последних – самые жестокие и назначаются лишь для тех турок, кто отказался от магометанской веры, или ренегатов, вернувшихся к христианской религии. Грабителей и убийц вешают, женщин топят, обвиненным в мятеже или крамоле рубят голову. Сожжение – это удел тех христиан и иудеев, кто богохульствовал (по поводу Магомета или Корана) или возлег с турчанкой.

Паша, в сопровождении которого я ехал с Днестра до Константинополя, по дороге оказывал мне всяческую любезность и по прибытии обращался со мною очень милостиво. Именно благодаря нашему знакомству я получил большую часть сведений о правлении, законах, обычаях и образе жизни турок. Приехав сюда впервые, мы жили очень спокойно, но это быстро закончилось из-за постоянных интриг шведского короля, татарского хана и французского посла. По одной из статей договора, подписанного на реке Прут, великий визирь обязал шведского короля покинуть турецкие владения, но король не проявлял готовности уехать. А наши все еще оставались в Азове, превысив условленное время сдачи города. В результате последовало второе объявление войны, которую начали с большей готовностью, так как визирь, ведший с нами переговоры, был отстранен, а его место занял другой, полностью выражавший шведские интересы. Однако султану доложили, что этот визирь был подкуплен щедрыми подношениями, и посему султан его тоже прогнал. И через посредничество сэра Роберта Саттона[206] и графа Кольера[207], британского и голландского министров[208] при дворе султана, мир был вновь заключен 16 апреля 1712 года, и великий господин сообщил о нем шведскому королю письмом, выразив желание, чтобы тот подумал о возвращении в свои владения.

Этот мир продлился недолго, потому что шведы вскоре нарушили его в Польше. Староста Грудзинский[209], до того вместе со шведским королем находившийся в Турции, совершил вторжение в Великую Польшу с войском в 4000 человек, включавшим валахов[210], казаков и прочих, и там напал на русских и захватил целый полк, застигнутый врасплох. Другой отряд продвинулся за Познань, где были захвачены склад боеприпасов и 300 русских.

Генерал Баур[211], узнав о случившемся, поспешил в Познань и быстро собрал 4000 русских, с которыми внезапно напал на Грудзинского. Тот этого не ожидал и настолько потерял бдительность, что даже не подумал сопротивляться и бросил свой лагерь. Генерал Баур неотступно преследовал его днем и ночью и нагнал в Кротошине, где Грудзинский, не рискнув вступить в бой, взял с собою офицеров, бросил солдат и вернулся в Силезию. Все его войска сдались в плен[212].

Теперь уже царь выразил протест против нарушения турками договора, а шведский король, хотя он-то и был агрессором, стал громко негодовать по поводу того, что русские преследовали казаков на землях великого господина. Султан, поддавшись влиянию татарского хана, французского посла господина Дезалера и шведского министра, снова нарушил мир под предлогом того, что в Польше все еще остаются некоторые русские части. Однако, чтобы самому увериться, султан отправил в Польшу агу с поручением проверить, есть ли там еще наши войска. И этот ага, тоже испробовав сладости шведского влияния, составил рапорт соответствующим образом. В это время великий визирь, обвиненный в том, что находится под влиянием царя, подал в отставку, и визирем был назначен Сулейман-паша. Результатом стало новое объявление войны и приказ поместить русского посла, заложников и всех офицеров посольской свиты в Семибашенный замок.

Неожиданное объявление войны сопровождалось приказом всем пашам собирать войско, а султан со всем двором переехал в Адрианополь. Король Август и Польская республика (Republic of Poland)[213] собрали пышное посольство, которое теперь направлялось к султану. Во главе его стоял воевода Мазовии[214] с блестящей свитой из трехсот человек. Но султан, признавший королем Польши Станислава, предотвратил их появление, схватив по пути и заключив в тюрьму. Впрочем, королю Августу хватило ловкости, чтобы склонить на свою сторону татарского хана. Но Али Кумурджи[215], пользующийся большой властью фаворит султана, принял вместе с царем необходимые меры и нашел способ убедить своего господина, что посланный в Польшу ага представил ложное донесение касательно нахождения там русских войск. Визирь Сулейман[216] и муфтий, будучи миньонами этого фаворита, хотя и советовали раньше начать войну, теперь, поняв, что война более ему не любезна, легко поддержали его планы[217]. И, несмотря на столь серьезные военные приготовления, они вскоре уговорили своего непоследовательного господина [султана] выслушать предложения по поискам соглашения, которые теперь начались вновь. Вскоре были назначены переговоры, ибо канцлер Шафиров и граф Шереметев имели все полномочия, и было договорено, что войска царя bona fide[218] уйдут из Польши, а великий господин обяжет шведского короля покинуть турецкие земли. После того как дела зашли столь далеко и приблизились к завершению, меня отправили в Петербург, куда я и прибыл 13 октября. Но еще до моего приезда наши войска вышли из Польши. Этот мирный договор сроком на двадцать пять лет был позднее утвержден царем, а после отказа шведского короля подчиниться требованиям великого господина и оставить его турецкие владения хан и паша получили приказ заставить его это сделать. Вследствие чего произошли знаменитые события в Бендерах[219], подробности которых столь широко известны, что нет нужды здесь их повторять.