Происхождение автора. – Дед автора поступает на прусскую службу. – Женитьба Джона Брюса и его потомки, рождение автора и т. д. – Поступление автора на прусскую службу. – О битве при Рамильи. – Замечательная история о хозяйке автора. – Его первая кампания. – Его вторая кампания. – Поражение французов. – Осада Лилля. – Примечательное происшествие с принцем Евгением. – Капитан Дюбуа. – Печальный случай с вражеской кавалерией. – Bon mot [54] герцога Мальборо. – Осада Гента. – Третья кампания. – Осада Турне. – Битва при Мальплаке. – История швейцарского рекрута. – Осада Монса. – Четвертая кампания. – Осада Дуэ. – Осада Бетюна. – Несчастное происшествие с шестью шотландскими офицерами. – Осады Эра и Сен-Венана. – Ужасная история об иезуитах в Турне.

Следующие записки были первоначально написаны мною на немецком, родном для меня языке, но, поскольку в последнее время, будучи в отставке, мне довелось наслаждаться покойной деревенской жизнью, я перевел их на английский (иностранный для меня) язык в нынешнем 1755 году, чтобы доставить развлечение своим друзьям и дать необходимые сведения моей семье о наших родственных связях в Германии, а также об особенностях военной жизни, проведенной мною в течение нескольких лет в различных частях земного шара.

Итак, начнем.

Джеймс Брюс и Джон Брюс, двоюродные братья, происходившие из семейства Эйрт в шотландском графстве Стерлинг (ветвь семьи Клэкмэннан)[55] в неспокойные времена Оливера Кромвеля[56] приняли решение покинуть родину и попытать счастья за границей. А так как в порту города Лита[57] стояло несколько кораблей, готовых отправиться на Балтику, они договорились отплыть в те края вместе. Но оказалось, что у двух тамошних капитанов были одинаковые имена, и по нелепой ошибке кузены сели на разные корабли: один корабль уходил в Пруссию, другой же в Россию. Из-за этой случайности братья больше никогда не видели друг друга.

Джон Брюс, мой дед, приплыл в прусский Кенигсберг, откуда отправился в Берлин, поступил на службу к курфюрсту Бранденбурга[58] и постепенно дослужился до поста командира полка. Это было самое высокое военное звание, которое ему довелось иметь, хотя курфюрст и помимо этого оказывал ему множество милостей. Среди прочих весьма существенным проявлением внимания курфюрста является следующее. Однажды мой дед сопровождал курфюрста на охоте, и его высочество, увлекшись погоней, оказался в огромном лесу без своей свиты, за исключением моего деда, который скакал следом за ним. В лесу их застала ночь, посему им пришлось спешиться и вести коней под уздцы. После того как весьма долгое время они пробирались через лес в темноте, они наконец увидели невдалеке огонек и, когда подошли ближе, оказались рядом с убогой хижиной бедного смоловара, жившего в глубокой чаще. Узнав от бедняка, что они находятся далеко от какого бы то ни было города, деревни или иного места обитания, князь, который к тому времени уже изрядно устал и был голоден, спросил, какая у смоловара имеется еда, после чего бедняк вынес им буханку черствого черного хлеба и кусок сыра. Курфюрст с большим удовольствием съел сей ужин, запив водой и объявив, что никогда ничего не ел с таким аппетитом. Затем он поинтересовался, каков по размеру лес, и получил ответ, что он граничит с Мекленбург-Стрелицем[59] и очень обширен. На это мой дед выразил сожаление, что такой большой участок земли никак не используется, и сказал, что если его высочество даст разрешение, то он построит посередине леса одну деревню, а на том месте, где они сейчас остановились, – другую. Курфюрст согласился и вскоре подтвердил свое согласие подробной грамотой, в которой вдобавок указывались существенные привилегии моему деду, и тот, в соответствии со взятыми на себя обязательствами, построил посреди леса деревню, названную им Брюсенвальде (или Лес Брюса), и еще одну рядом с хижиной смоловара, названную им Йетцкендорф, каково и было ее древнее имя[60]. Ранее деревня с таким названием уже стояла на том месте, и кое-где ее развалины были до сих пор видны. Курфюрст проспал на соломе до рассвета, когда был разбужен шумом других охотников из свиты, проведших всю ночь в его поисках. После их прибытия курфюрст отправился в Берлин.

В Берлине мой дед женился на девушке благородного происхождения с изрядным приданым из семейства Аренсдорф[61], через это получив несколько имений немалой стоимости. У них родилось двое сыновей и три дочери. Младшим сыном был мой отец. Старшая дочь вышла замуж за полковника Девитца, который впоследствии стал правителем Померании[62] и который получил в приданое имение в провинции под названием Мальхин. Второй дочери была уготована судьба аббатисы протестантского монастыря, основанного с целью давать образование благородным девицам, но позднее она вышла замуж за подполковника Ребейра, принеся ему Брюсенвальде в качестве приданого[63]. Самая младшая дочь стала женой генерал-майора Латторфа[64], которому в приданое достались наиболее ценные имения Коникендорф и Волец. Таким образом дед отдал дочерям все имения, полученные от жены, а двух сыновей обеспечил лишь образованием и небольшой суммой денег. Отправив их служить в мушкетерскую гвардию курфюрста, он предоставил им самим делать военную карьеру, как в свое время поступил сам. Его старший сын Чарлз в звании лейтенанта погиб при осаде Намюра[65]. Младший сын Джеймс, мой отец, женился на Элизабет Катерине Детринг из уважаемого семейства в Вестфалии и сам был тогда лейтенантом шотландского полка под командованием графа Ливена[66] на службе Бранденбурга. Я родился в замке Детринг (семейном родовом гнезде) в 1692 году.

Полк получил приказ идти во Фландрию, и отец взял с собою мою мать. Там мы оставались до 1698 года, после чего полк вместе с нами вернулся в Шотландию. Полк разместили в гарнизоне Форт-Уильяма[67], а меня оставили в Файфе на попечении двоюродного деда (дедова младшего брата), владевшего небольшим имением рядом с Купаром[68]. Там меня отдали в школу, где я обучался три года, после чего отец послал за мной, и меня привезли в Форт-Уильям, где я пробыл еще три года.

В 1704 году отец получил отпуск и выехал из полка в Германию, взяв с собою жену и детей. Пробыв у родственников один год, он вернулся в Шотландию, оставив меня на попечении друзей семьи, которые взяли на себя обязательство дать мне образование и обеспечивать всем необходимым. Первым шагом в этом направлении было решение сделать меня пажом короля Пруссии[69]. Когда маршал граф Витгенштейн[70] собрался представить меня его величеству, наследный принц[71] спросил у него, кто я такой, что ему и было сообщено, а также и то, что меня собираются представить королю на должность пажа. Принц задал мне несколько вопросов и сказал маршалу, что возьмет меня к себе пажом. Мы воротились, и я так и не был представлен королю. Когда же я рассказал о случившемся друзьям, они решительно воспротивились, объяснив это тем, что принц дурно обходится со своими пажами, что испытал на себе мой кузен, сын генерала Латторфа, приставленный к принцу почетным пажом, а потом ставший королевским постельничим. По этой причине мне не позволили принять предложение принца.

Вторым шагом была попытка определить меня в Королевскую академию в качестве кадета[72], но моим попечителям сказали, что это неосуществимо, ибо я отказался от предложения принца стать его пажом. Тогда они послали меня в академию на собственные средства, чтобы я изучал фортификацию и другие полезные науки. В то время из Фландрии приехал мой дядюшка Ребер, бывший тогда подполковником в полку маркиза де Варена[73], и, когда он собрался возвращаться, я изъявил желание отправиться вместе с ним. Он очень милостиво принял мой план, а на опасения друзей, что это повредит моему образованию, подполковник уверил их, что я скорее окажусь в выигрыше, ибо почти в каждом городе Фландрии имеются превосходные знатоки, обучающие фортификации, артиллерийскому делу и тому подобному, а кроме того я получу двойную выгоду, подкрепив теорию наблюдением, как некоторые ее положения воплощаются в реальной практике. Более того, он не только предложил держать меня при себе, но и пообещал, что ни единая возможность совершенствовать мое образование не будет упущена. Такое предложение вполне удовлетворило всех моих друзей, и дядюшка выполнил свое обещание с истинно отеческой заботой.

Таким образом, я выехал с ним в полк, стоявший тогда в гарнизоне в Маастрихте, куда мы и прибыли в апреле 1706 года[74]. В части у подполковника я мог иметь при себе оружие и вскоре преуспел в изучении приемов владения им. После чего мои военные обязанности стали совсем несложными, ибо мне следовало нести караульную службу раз в неделю, а остальное время я посвящал штудированию фортификации и прочего.

Тот год ознаменовался поражением французской армии под командованием маршала Вильруа в битве при Рамильи. Сражение произошло 12 мая[75], и в ходе него герцог Мальборо одержал полную победу, за которой последовала сдача многих территорий как во Фландрии, так и в Брабанте. Тот год также был отмечен нападением шведского короля на Саксонию и свержением короля Августа, в результате чего шведский король получил пять миллионов стерлингов контрибуции[76]. Среди пленных, отправленных сюда после битвы при Рамильи, был некий маркиз, полковник кавалерии. Генерал Допф[77], здешний губернатор[78], не только позволил ему свободно бывать в городе, но также разрешил охотиться в деревне. Однако, несмотря на столь вежливое обращение и данное генералу слово, этот офицер счел возможным сбежать, но вскоре был отправлен обратно под присмотром маршала Вильруа и впоследствии получил разрешение свободного пребывания только в городе в сопровождении сержанта vade mecum[79].

После битвы появились следующие французские стихи:

В доме, где я поселился с подполковником, я узнал весьма примечательную историю про нашу хозяйку и ее бывшего мужа, уроженца этого города. Его звали Нипелс, и был он капитаном драгун на голландской службе. За хозяйкой он ухаживал в Гааге. Девушка была дочерью купца. После торжественного обещания жениться капитан сначала соблазнил ее, а потом бросил беременной. Отец девушки так разгневался, что выгнал дочь из дома. Однако тетка пожалела ее и оставила у себя, пока она не родила, а после дала ей денег, на которые втайне от знакомых женщина купила мужскую одежду, коня и отправилась волонтером в эскадрон капитана Нипелса. Ее приняли, и некоторое время она служила в эскадроне. Капитан иногда говорил своему волонтеру, что тот очень похож на его бывшую возлюбленную, но даже не подозревал, что именно с ней он и говорит. Женщина пребывала там до окончания кампании, но потом капитан Нипелс, узнав о смерти отца, оставил службу и поехал домой вступить во владение имением. В результате этого события наша хозяйка, казалось, потеряла всякую возможность призвать капитана к ответу, что было единственной причиной ее авантюры. Впрочем, она последовала за ним и, сменив мужское обличие на женское, прибыла в Маастрихт. Там она (за небольшие деньги) уговорила служанку капитана позволить ей переночевать в одной из комнат его дома, объяснив, что она впервые в этом городе и не хочет останавливаться на ночлег в общедоступной гостинице. Начав таким образом действовать и обеспечив себе доступ в дом, она получила возможность произвести разведку в помещении, а особенно в жилых покоях капитана, который по обыкновению своему целый день отсутствовал и вернулся лишь поздним вечером. Женщина пребывала поблизости от спальни капитана, и как только, по ее мнению, все в доме уснули, она, взяв свечу в одну руку и кинжал в другую, подошла к его кровати, разбудила его и задала вопрос: узнает ли он ее? Когда же капитан спросил, что привело ее сюда, она ответила, что теперь он обязан выполнить свое обещание жениться, иначе смерти ему не миновать. Капитан решил, что лучше ей отказать, и тут же призвал на помощь слуг. Но прежде чем хоть кто-то из прислуги успел прибежать, женщина ударила обидчика кинжалом в грудь и, несмотря на сопротивление, которое тот все же смог оказать, нанесла ему еще несколько ударов в разные участки тела. Наконец на помощь явились слуги и, обнаружив истекающего кровью хозяина, послали за мировым судьей и стражей, чтобы арестовать нападавшую. Между тем женщина не двигалась с места, но продолжала обвинять капитана в предательстве, хотя он умолял ее спасаться, ибо полагал, что она смертельно его ранила. Наконец пришел судья со стражей с намерением отвести ее в тюрьму, но капитан просил этого не делать, а лучше послать за священником, которому, по его прибытии, он и поведал, как обидел молодую женщину. Он выразил желание, чтобы священник в присутствии судьи, не теряя времени, их обвенчал, что тот и сделал. После того как врач объявил, что ни одна из ран капитана не смертельна, стражу отправили восвояси, и, благодаря заботам доктора и не менее нежному уходу своей теперь уже супруги, капитан вскорости излечился от полученных ран. Засим они прожили несколько лет в полнейшей гармонии, пока жизни капитана не пришел конец из-за одного несчастного происшествия. Однажды вечером они вдвоем с женой, прогуливаясь у Тровен-порта, проходили мимо арсенала, где лежало брошенное старое и негодное оружие, и там их повстречала благородная дама, соседка, с которой они были добрыми друзьями. Та взяла старый ржавый пистолет и, шутя, объявила капитану Нипелсу, будто ему назначено умереть от женской руки. Именно это и произошло, ибо пистолет выстрелил и уложил капитана на месте. Он оставил трех дочерей, которые ко времени нашего постоя в том доме были уже на выданье, а его вдова (наша хозяйка) через некоторое время после смерти капитана вышла замуж за племянника мужа.

Однажды вместе с нашим лейтенантом меня назначили в ночной караул в Питерсберге[82]. Я стоял на часах, держа мушкет в руке и опираясь прикладом о землю. Когда я по неосторожности протащил мушкет по гравию, он неожиданно выстрелил и вызвал переполох во всем гарнизоне. В результате этого происшествия лейтенант был вынужден послать сержанта с объяснением к начальству Синт-Питера. На следующий день меня вызвали к губернатору, и я явился к нему очень испуганный, ибо солдаты предупредили, что мне повезет, если меня только прогонят сквозь строй. Но, к моей великой радости, дело кончилось выговором. Также мне было сказано, что, если бы простой солдат совершил подобное, его бы сурово наказали. Этот выговор заставил меня быть более осторожным в карауле. В ту зиму меня произвели в сержанты. На военной службе в Пруссии, прежде чем стать офицером, принято пройти через все низшие чины. Этим производством я поднялся сразу на две ступеньки относительно обычного порядка. В апреле 1707 года прусский принц крови[83] приехал к нам и провел полковой смотр. Когда я, проходя мимо него, ответил на свое имя, прочитанное по списку личного состава, принц узнал меня и стал пенять подполковнику за то, что тот сделал ребенка первым сержантом в своей части. Но подполковник доложил ему, что я очень хорошо выполняю свои обязанности и усердно изучаю военное искусство. Принц, как мне показалось, был вполне удовлетворен его ответом.

В мае наш полк выступил из Маастрихта и присоединился к армии в Милдерте[84]. Мы дошли до Женапа[85] с намерением атаковать врага. Десятого ночью, переправившись через реку Дейле у Флориваля[86], мы двинулись дальше и шли до утра. С рассветом мы достигли Ваверен[87], но оказалось, что противник отступил, и тогда мы вернулись в Женап. В ходе всей кампании французы только то и делали, что очень осмотрительно отступали, из-за чего нам никак не удавалось вынудить их вступить в сражение, а постоянные марши и контрмарши изматывали наши войска без всякой пользы делу. К зиме армия пришла в Аше[88], где мы разделились и разошлись по квартирам. Принц Оранский[89] был тогда объявлен генералом голландской армии, хотя ему было не больше двадцати одного года. Наш полк отправился в Юи[90] на зимние квартиры, где губернатором был шведский генерал Оксеншерна[91]. Этот город расположен по обоим берегам реки Маас, и фортификации здесь весьма посредственные, однако все же имеются укрепления в виде крепости и трех фортов, воздвигнутых на возвышенностях, и это защищает город. Однажды я стоял в карауле с голландским лейтенантом, человеком очень простым, не умевшим ни читать, ни писать, но его произвели в лейтенанты из сержантов за исключительное личное мужество и доблестную стойкость. Французы осадили город и все его фортификации и атаковали одну башню, где стоял этот сержант с двадцатью солдатами. Они мужественно держались, отражая все атаки противника, пока на следующий год город не был освобожден, чему этот сержант немало поспособствовал.

Случилось так, что я с компанией сослуживцев проходил мимо монастыря, и мы увидели, как оттуда бежит какая-то женщина, преследуемая несколькими людьми. Мы двинулись ей навстречу. Узнав, что мы из гарнизона Юи, женщина чрезвычайно обрадовалась и, отчасти избавившись от страха, рассказала нам, что она из Намюра, где обручилась с французским офицером без согласия родителей, которые, когда офицер попросил ее руки, заперли ее в монастырь. Оттуда она только что сбежала, перебравшись через садовую ограду с помощью приставной лестницы, и теперь собирается идти в Льеж, где у нее имеются родственники, которые защитят ее и помогут. Исход этой истории оправдал затраченные усилия, ибо, когда она добралась до Льежа, друзья обеспечили ее возлюбленному паспорт, и она получила мужа по собственному выбору.

В мае 1708 года мы вышли маршем из Юи на соединение с армией и прибыли в Андерлехт 23-го числа, когда началось формирование войск Пруссии, Ганновера и Голландии. 26-го мы прибыли в Беллинген[92], где соединились с английскими и прочими войсками. Армия состояла из 180 эскадронов и 112 батальонов. Французская армия под командованием герцога Вандома[93] была сформирована при Сен-Гилене и состояла из 197 эскадронов и 124 батальонов. Два принца крови, герцоги Бургундский[94] и Беррийский[95], тоже присоединились к их армии. К нам же в Беллингене присоединились курфюрст Ганноверский (ныне его величество король Англии)[96] и принц Евгений[97], чьи войска пришли из Мозеля в Маастрихт и вскоре соединились с нашими.

Французы начали кампанию неожиданным взятием Гента и Брюгге[98]. Они неудачно атаковали Дамме[99], однако ж заняли форт Пассендаль[100] между Брюгге и Остенде, а 9 июля осадили Ауденарде[101]. Впрочем, при приближении наших сил французы сняли осаду и отошли за Шельду. Мы преследовали их и вынудили к сражению 11-го числа. К тому времени, как мы выстроились для битвы, было уже шесть часов пополудни. Принц Евгений командовал правым флангом, а герцог Мальборо левым. После очень мощной и умело проведенной атаки французы были разбиты и под покровом ночи бежали, благодаря чему их миновала участь быть изрубленными в куски. На следующий день на поле сражения были найдены убитыми 4000 солдат неприятеля. 7000 были взяты в плен, кроме того, 535 офицеров (включая генералов), захвачено 34 штандарта, 25 знамен, пять пар литавр, но ни одной пушки, потому что артиллерию не использовала ни одна из сторон. С нашей стороны потери составили 2972 убитыми и ранеными.

После битвы французы отошли за канал между Гентом и Брюгге, и граф Лоттум[102], прусский генерал, был отправлен со значительными силами, чтобы атаковать их части в городе Ипр, который мы взяли и сровняли с землей, почти не встретив сопротивления. Затем наша армия начала осаждать Лилль, который позже был уже по всей форме осажден принцем Евгением под прикрытием сил герцога Мальборо. Осада, длившаяся чрезвычайно долго и стоившая столь многих жизней, сопровождалась разнообразными событиями[103].

В это время случилось примечательное происшествие с принцем Евгением. Его высочество получил письмо от неизвестного корреспондента. Открыв конверт, он обнаружил засаленную бумагу, которую, к счастью, сразу же уронил на пол. Его адъютант поднял листок, понюхал его и в тот же час почувствовал такую сильную дурноту, что пришлось дать ему противоядие. Бумагу эту потом для эксперимента привязали к шее собаки, и пес умер в течение суток, хотя противоядие было дано и ему. Когда приближенные офицеры выразили принцу озабоченность случившимся, тот совершенно спокойно ответил: «Не надо удивляться, джентльмены, мне уже доводилось получить несколько подобных писем».

Герцог Бургундский пожелал узнать, в каком состоянии пребывает гарнизон, а потому некий капитан Дюбуа решил пробраться в город. Не будучи обнаружен, он прокрался до передовых оборонительных укреплений Лилля, затем разделся, спрятал одежду, переплыл семь каналов и рвов и оказался в городе целый и невредимый. Назад он вернулся тем же способом, привезя герцогу письмо от маршала Буффлера, которое по дороге прятал во рту, завернув особым образом, чтобы оно не промокло.

Ночью 28 сентября нас встревожил сильный грохот и через полчаса еще один, а в полночь раздался такой громовой удар, что под нами затряслась земля. Поскольку вся армия была взбудоражена, до рассвета мы лежали с оружием наготове, и только тогда пришло известие, что 1200 кавалеристов противника, каждый нагруженный пятидесятифунтовым мешком с порохом, пытались прорваться в город. Будучи обнаруженными и обстрелянными, они быстро помчались вперед, в результате чего некоторые мешки развязались, порох просыпался на землю и загорелся от искр, что летели из-под копыт лошадей. Огонь перекинулся в мешки, и все взлетели на воздух. Около шестидесяти человек погибли, доскакав до позиций, сотня – у ворот. На следующее утро перед нами открылась ужасная картина: дорога была усеяна обгорелыми головами, конечностями, телами людей и лошадей. Остальная часть кавалеристов выбросила порох и ускакала назад, однако считалось, что около трехсот человек все-таки проникли в город.

Через несколько дней пятьдесят крестьян были арестованы за попытку провезти осажденным порох в тачках. Поскольку крестьянам было разрешено продавать армии молоко, они ввозили его в бочках, по две бочки на тачке. И в тот раз на каждой тачке в одной из бочек обнаружили порох. Все крестьяне были осуждены и повешены.

Примерно в это же время польский король Август и несколько других высокородных особ приехали сюда, чтобы лицезреть знаменитую осаду. Неприятель, пытаясь сорвать проход наших отрядов с продовольствием из Остенде, потерпел поражение под Вейнендале[104]. Вражеский лагерь в Ауденарде был хорошо укреплен вырытыми вокруг него тремя рядами траншей. Там, за Шельдой, и укрывался неприятель, весьма препятствуя нашему сообщению с этим районом, и герцог Баварский[105] тогда же осадивший Брюссель, заставил нас некоторое время довольствоваться в качестве пищи одной лишь репой и луком. Чтобы исправить положение и открыть путь к провизии, в армии сформировали довольно многочисленный отряд, который, совершив ночью стремительный марш-бросок, пересек Шельду и на следующий день атаковал расположение противника. Неприятель доставил нам гораздо меньше беспокойства, чем мы предполагали, ибо бежал сломя голову, оставив нам весь свой лагерь, обоз и прочее. В результате преследования наша кавалерия взяла несколько пленных. Здесь мы обзавелись очень хорошей провизией, разнообразной и обильной, памятуя о прежней скромной диете. Затем мы отправились освобождать Брюссель, но, прежде чем мы дошли до места, герцог снял осаду, оставив пятнадцать тяжелых орудий и две мортиры[106]. После столь успешного завершения нашего предприятия мы вернулись к осажденному Лиллю.

Когда мы начали работы на гласисе[107], я был в числе землекопов. Инженер, который размечал местность, был убит, и наши солдаты оказались совершенно не защищенными от неприятельского огня, поэтому я взялся завершить то, что начал инженер, и очень скоро мы получили требуемое укрытие. За эту службу офицер, в ту ночь отвечавший за траншеи, представил меня к награде, обратившись к нашему главнокомандующему генералу графу Лоттуму, который лестно написал обо мне королю, и зимой я получил звание энсина[108] [109]. Но в основном я служил инженером. Город сдался 23 октября, и, поскольку мы тогда квартировали в бараках, нам было легче продолжить осаду крепости, которая все еще держалась. Действовали мы с помощью подкопов под командованием генерала Кугорна[110], при очень плохой погоде с сильными морозами. Так продолжалось до 9 декабря, когда крепость пала. 10-го маршал Буффлер вышел оттуда со своим гарнизоном и был препровожден в Дуэ.

После того как во время осады мы закрепились на втором контрэскарпе, голландский капитан, который получил приказ стоять на этой позиции, при появлении врага сбежал, не оказав ни малейшего сопротивления. Его сержант, осознав, сколь бесчестным было их отступление, пытался уговорить капитана вернуться и вновь захватить позицию, но тщетно. Тогда сержант сам обратился к солдатам, сказав, что, если они последуют за ним, он попробует отбить то место, с которого они так позорно бежали, и солдаты немедленно согласились, собрались и атаковали неприятеля с такой храбростью, что очень скоро вновь заняли оставленную позицию. Когда об этом бое стало известно, офицера разжаловали за трусость, сержанта же наградили по заслугам. Солдат, лишенный мужества, подобен трупу. Печаль покрывает лица его погибших друзей, пока ее не сокроет могила.

В то время в лагере часто передавалось bon mot[111] герцога Мальборо. Когда польский король отправлялся в Саксонию и герцог с ним прощался, желая ему счастливого путешествия, его величество в свою очередь тоже пожелал герцогу счастливого возвращения в Англию, на что герцог ответил королю по-французски: «Que le tems étant fort froid, il ne vouloit pas passer la mer sans Gand», что значит: поскольку погода очень холодная, он не пересечет море без перчаток. Слово «gand» по-французски звучит и как город Гент (Ghent), и как «перчатки». Его светлость оказался верен своему слову.

Наша армия, несмотря на морозную погоду, немедленно отправилась к Генту и осадила город 17-го числа того же месяца. Герцог Мальборо командовал осадой, а принц Евгений его прикрывал. Гарнизон включал 30 батальонов и 19 эскадронов, но вода в крепостных рвах замерзла, и, предвидя наше внезапное нападение, осажденные 31 декабря сочли, что лучше сдаться. Гарнизон вышел из города 2 января 1709 года и был препровожден в Турне[112]. Герцог Аргайл[113] сразу же овладел городом и крепостью. Вскоре противник покинул Брюгге, форт Руж, Пассендале и Лессинген[114], чем и завершилась эта достопамятная кампания. Наша армия ушла на квартиры, мой полк отправился в Брюссель, где мы остановились на зиму. В ту зиму французы предлагали заключить всеобщее перемирие, но из этого ничего не получилось.

В начале июня мы вышли, чтобы присоединиться к армии, которую сформировали 21-го между Кортрейком и Мененом[115] числом 110 000 человек. Оттуда, перейдя низовья Дейле, мы прошли к равнинам Лилля, где и встали лагерем. Французская же армия, числом 130 000 человек, разбила лагерь на равнинах Ланса, где они построили столь мощные траншейные укрепления, что мы сочли неблагоразумным пытаться их атаковать. Тогда было решено осадить Турне. Противник едва ли ожидал такого маневра с нашей стороны, поэтому для укрепления своей армии вывел из Турне часть гарнизона. Таким образом, город был осажден 27-го под командованием герцога Мальборо, а 30-го начали строить циркумвалационные линии[116]. Граф Лоттум командовал нападением на крепость, и тогда я впервые выполнял обязанности инженера. Две другие атаки на город проходили под командованием генералов Шуленбурга и Фагеля[117], а князь Нассау[118] в это время взял два форта, Сен-Аман и Мортань, необходимые для прикрытия осады. 6 июля циркумвалационные линии были закончены, ночью 7-го вырыты траншеи. 13-го наши батареи начали бить по городу. Говоря коротко, город сдался 28-го, гарнизон же числом 4000 человек укрылся в крепости. Два капитана, четыре лейтенанта и 150 солдат дезертировали и пришли к нам в лагерь; 800 раненых были отправлены в Дуэ. В ходе этой осады наши потери составили 3210 человек убитыми и ранеными. Губернатором был назначен граф Албемарл[119].

1 августа нас начали обстреливать из крепости, но с наших батарей сразу же раздался ответный огонь. И 3-го числа один из наших снарядов попал в их пороховой склад. Склад взорвался, и вскоре после этого обе стороны договорились остановить боевые действия при условии сдачи крепости 5 сентября, если осажденных прежде не освободит французская армия. Во время перемирия некоторое число дезертиров из нашей армии, находившиеся тогда в крепости, выбрались оттуда, попытавшись сбежать, но один дезертир сдал остальных, и все они были пойманы и повешены.

Когда условия перемирия стали известны французскому королю, он не пожелал согласиться с предложением сдаться, о чем было сообщено осажденным, и боевые действия возобновились. Неприятель взорвал много мин, и наши контрмины[120] вызвали многочисленные столкновения под землей. 26-го осажденные взорвали мину, принесшую гибель 400 нашим солдатам и господину Дю Ми, нашему главному инженеру[121]. Потом они взорвали еще несколько мин, нанеся нам значительный урон, особенно в одном случае, когда образовалась брешь длиною в шестьдесят шагов и глубиною в двадцать футов[122]. Там вполне мог подорваться весь ганноверский полк, если бы мину вовремя не обнаружили, так что мы потеряли лишь одного рядового – дозорного, погибшего от нее. 30-го мы так усиленно обстреливали осажденных из пушек и бомбили, что утром 31-го они барабанным боем запросили переговоры. Теперь они старались обговорить условия сдачи, но от нас невозможно было получить никаких других условий, кроме как сдаться в плен, на что они еще не хотели соглашаться, посему боевые действия возобновились. И после того, как мы удвоили свои усилия, используя все возможные средства, осажденные наконец были вынуждены сдаться на наших условиях и вышли из крепости 5 сентября числом 3500 человек, не считая больных и раненых.

Еще до Турне от князя Меншикова[123] к герцогу Мальборо прибыл курьер, сообщивший его светлости, что 8 июля того года под Полтавой армия царя одержала полную победу над шведским королем[124].

Следующая наша операция предполагала поход на Монс[125]. Курфюрст Баварии[126], правящий там, услышав об этом, ретировался в Намюр[127]. Тогда же маршал Буффлер был послан французским королем на помощь маршалу Виллару[128] с приказом лучше принять сражение, чем допустить сдачу Монса нашим войскам. 8-го принц Евгений присоединился к нам со своей армией. Между тем мы были очень измотаны, ибо шли день и ночь под дождем и по плохим дорогам. 9-го мы заметили, что противник движется в сторону Блариньи[129], чтобы завладеть Таньерским лесом и Мальплаке, посему мы пошли вперед с намерением вступить в битву. Однако, поскольку англичане в тот день добывали себе продовольствие, они не могли соединиться с нами, и две армии начали обстреливать друг друга артиллерийским огнем, что продолжалось до самой ночи. Утром вновь началась канонада, но было решено в бой не вступать, поскольку мы ожидали прибытия двадцати трех батальонов из Турне. В тот день меня едва не застрелил один из наших солдат, покинувший строй. Я приказал ему занять надлежащее место. Когда он не подчинился приказу, я ударил его и толкнул туда, где ему следовало быть. Солдат, отступив назад, направил заряженное оружие прямо мне в грудь. Я мгновенно отвел дуло вниз, и пуля вошла в землю у меня под ногами. Парень сразу же бросил мушкет и побежал, но за ним поскакал адъютант. Солдат, будучи крепким парнем, схватил адъютанта за ногу, сбросил его с седла и собрался сесть на лошадь, но появился майор и арестовал его. Однако вернусь к моему рассказу. Из-за нашего промедления у противника хватило времени нарубить деревья и построить окопы. Вечером мы пообщались с французскими офицерами, чем могли угощали и развлекали друг друга с большою приятностью. К этому нас подталкивало убеждение, возникшее у обеих сторон, что перед заключением мира наступит прекращение огня, однако к полуночи мы поняли, что ошибались, когда всем был дан приказ занять позицию и приготовиться к сражению ранним утром.

11-го в два часа ночи мы пошли на молитву, а затем начали готовиться к построению для ведения боя. Около восьми мы выступили и атаковали полевые укрепления противника, которыми овладели, выбив неприятеля из траншей и заставив отступать в большом беспорядке и смятении, но потери понесли обе стороны. Нам выпало сражаться с тем полком, с офицерами которого мы так приятно проводили время накануне вечером. В нем был один лейтенант, чей брат служил лейтенантом в нашем полку, и в том бою он, французский беженец, сражался на нашей стороне. Лейтенант французского полка сдался своему брату и был с радостью взят им под защиту. Однако, к несчастью, в тот самый момент солдат нашего полка проколол сдавшегося лейтенанта насквозь, убив его на руках у собственного брата. Оправдываясь, парень сказал, что сделал это, желая защитить своего офицера, не подозревая, что перед ним братья. Хотя накануне вечером он видел, что те общались меж собою. Слишком часто случаются роковые ошибки в яростной и бешеной схватке врагов, схлестнувшихся, чтобы умереть или победить. А посему нельзя обвинить беднягу в злонамеренности. Впрочем, вернемся к моей истории. Французы отступали за заграждения, мы же преследовали их неотступно, но, обнаружив, что они получили подкрепление, вынуждены были в свой черед отступить и, отходя через заграждения, потеряли нашего полковника и нескольких солдат. Однако и мы получили поддержку резерва, а значит, смогли во второй раз атаковать противника с заграждений и отодвинуть его ко второй линии траншей. Оттуда неприятель был также выбит, и мы продолжили преследование до третьей линии, где мне прострелили ногу, так что меня пришлось выносить с поля боя. Оказавшись в укромном месте, я увидел там тело моего полковника. И там же мне перевязали рану. После ближнего боя, длившегося шесть часов, неприятель сдался, оставив нас с победой, доставшейся слишком дорогой ценой. Мы потеряли не меньше 20 300 человек. Поскольку подробности знаменитой битвы при Мальплаке уже описаны куда более умелыми авторами, я умолкаю. Только добавлю, что противник потерял, по его собственному признанию, 540 офицеров убитыми, 1068 ранеными и 301 взятыми в плен. 5000 солдат были убиты, ранены и взяты в плен. У нас погибли два генерала – граф Лоттум и граф Феттас[130].

После сего сражения появились сведения, что маршал Виллар желает дать еще одну битву с целью не допустить взятия Монса нашей армией, с ним, однако ж, не был согласен маршал Буффлер, а потому французский король послал герцога Бервика[131] решить на месте спор этих двух достойных генералов. Его светлость прибыл и, увидев поле боя с окопами, что были там выкопаны, выразил удивление их поразительной крепостью и объявил, что если уж войска были выбиты из таких укреплений, то поистине безрассудно пытаться вновь сразиться на открытом поле.

Врачуя рану, приковавшую меня к койке, доктор рассказал мне занимательную историю о молодом швейцарском рекруте, который, когда формировались полки, раздобыл где-то круглую железную тарелку с дырочками по краям. Он попросил портного прикрепить ее к внутренней стороне его кафтана, на левой стороне груди, чтобы его не могли убить попаданием в сердце. Портной, парень веселый, пришил тарелку к ягодичной части штанов. Других штанов у рекрута не было, и, когда ему дали приказ идти в бой, он не смог до начала сражения исправить эту неловкость. Будучи принужден бежать от преследования неприятеля, он по дороге попытался перелезть через заграждение из терновника и, к несчастью, застрял, а потому был настигнут врагом. Тот, догнав, ткнул его в зад штыком (совсем не дружелюбным манером), но удачно попал в железную тарелку и тем самым выпихнул молодого солдата из колючего заграждения. Столь благоприятные обстоятельства заставили швейцарца честно признаться, что портной оказался умнее его и лучше знал, где у него находится сердце. Но вернемся к более благородным деяниям.

Наши именитые военачальники, хорошо зная свои преимущества, заключавшиеся в репутации людей, обычно побеждающих врагов, незамедлительно осадили Монс. Под командованием князя Нассау 25 сентября были вырыты окопы, и, несмотря на продолжительные сильные дожди, осада шла живо до 20 октября, когда этот город также сдался. Гарнизон вышел из города в количестве 8000 человек, за исключением той тысячи оставшихся, которые впоследствии перешли на службу в нашу армию.

После победы под Мальплаке, взятия Турне и Монса кампания завершилась, и армия ушла на зимние квартиры. Наш полк отправился в Маастрихт. Поскольку рана моя еще не зажила, мне пришлось на попечении сержанта вместе с восьмью ранеными солдатами ехать в повозке в Брюссель. Вечером 20-го мы прибыли в Нотр-Дам-де-Халле[132], что на полпути между Монсом и Брюсселем, где у нас сломалось колесо. Возница, узнав, что в городе есть французский отряд, решил, что будет гораздо лучше сбежать вместе с лошадьми. Французы нас заметили, подошли и стали спрашивать, куда делись лошади, и, обнаружив, что лошадей увели, пустились вдогонку. К счастью для меня, я уже бывал в этих местах и многие там меня хорошо знали. Знакомые отвезли меня в безопасное место, благодаря чему в тот раз меня не раздели донага. Вернувшиеся преследователи раздели восьмерых раненых солдат, а сержанта забрали в плен и увели в Намюр. По прибытии туда сержант был приведен на допрос к губернатору, которому он сообщил, что выполнял свой долг, сопровождая раненых в брюссельский госпиталь, и что отряд французов раздел людей донага и отобрал у них плату за месяц. Губернатор сделал офицеру строгий выговор, сказав, что ему следовало бы помочь бедным, беззащитным людям, а не поступить с ними так, как он поступил. Губернатор приказал вернуть одежду и деньги сержанту и отправил его, выдав губернаторский пропуск, в Маастрихт. Вот пример благородной гуманности, с которой в армии встречаешься нечасто. Поскольку рана моя еще не зажила, я решил остаться в Халле, хотя место это было открытое и нередко посещаемое французскими отрядами. Здесь меня пользовал опытный доктор, у которого, кроме меня, других пациентов не было, и, стало быть, ему хватало времени для наблюдения за различными видами воздействия его лечения на мою рану, чего не случилось бы, если бы я добрался до Брюсселя, где было полно наших раненых. Пребывая здесь, я испытал на себе великую доброту местных священников, но, едва смог ходить на костылях, сразу же покинул город. Получив французский пропуск и добравшись до Маастрихта, я обнаружил, что меня ожидает патент лейтенанта.

В начале апреля 1710 года мы оставили зимние квартиры и 15-го числа прибыли под Турне, в то место, где обычно происходил сбор. 20-го числа армия была сформирована, так что нам вышел приказ выступить маршем в пять часов пополудни, и мы всю ночь двигались двумя колоннами. Наше движение было столь неожиданным, столь тайным и проведенным столь исправно, что на следующее утро мы вошли в расположение французов без малейшего сопротивления с их стороны. Они вовсе не ждали нашего утреннего визита и занимались заготовкой продовольствия. Наше появление неподалеку от Ланса вызвало в войсках неприятеля такой переполох, что он очень быстро бежал, а мы заняли его место, встав лагерем на равнинах Ланса.

22-го рано утром мы навели мосты через Скарп, вся армия в ту же ночь переправилась через реку, и мы осадили Дуэ[133]. 25-го мы начали строить циркумвалационные линии, и к нам приехал князь Ангальт-Дессау[134], занявший по смерти графа Лоттума пост командующего прусскими войсками. Теперь князь командовал одной из атак на город, второй же командовал князь Нассау. 29-го строительство линий было закончено, причем наша кавалерия обеспечила огромное количество фашин[135] и габионов[136] для осады. 1 мая наши войска заняли замок Пиньонвиль, а 3-го Шато-Луэ, где 340 человек сдались в плен. 4-го траншеи выкапывались во время обеих атак, при этом наши люди оставались в укрытии, так что обошлось без потерь, ибо их работа не была видна из города. В десять вечера 9-го во время атаки князя Нассау неприятель совершил решительную вылазку, что рассеяло наших рабочих и сравняло некоторые участки параллели[137]. Но в конце концов противник был отбит со значительными потерями, и наши части преследовали его вплоть до самого контрэскарпа[138]. Схватка была столь жаркая, что мы потеряли в ней убитыми или ранеными 300 человек. Возможно, и врагу досталось не меньше. В ту же ночь параллель была восстановлена, и на следующее утро на рассвете с великой яростью загрохотала батарея из восьми пушек и четырех мортир во время атаки князя Ангальта, нацелившись на вражеский шанец[139] в болотистой местности, который изрядно досаждал нам, угрожая с фланга нашим апрошам[140]. Вскоре его снесли. В ту же ночь противник сделал вылазку с нашей стороны, но был отброшен со значительными потерями. 10-го прибыла наша тяжелая артиллерия, а 11-го каждой атаке уже придавалась батарея, в которой было двадцать четыре пушки и восемь мортир. 12-го наши апроши продвинулись до первого рва, а 14-го, когда наши батареи были укомплектованы и снабжены сорока восьмью пушками, тридцатью двумя мортирами и гаубицами, мы начали вести огонь по вражеским передовым укреплениям, правда, в основном со стороны князя Ангальта, ибо местность с другой стороны была слишком болотистой и войска не могли как следует продвигаться. 17-го неприятель совершил вылазку, но его так горячо встретили, что он в смятении ретировался, оставив на поле боя более 100 пленных. 21-го была осуществлена еще одна вылазка, в результате которой полегло много солдат с обеих сторон. Теперь в расположении нашей армии имелись крепкие окопные укрепления, мешающие противнику доставлять нам неприятности в ходе осады. Дело в том, что своим числом осажденные превосходили нас на 10 000, и у нас были основания полагать, учитывая их передвижения с 26-го по 30-е, что они собираются атаковать нас и заставить снять осаду. Но 30-го числа неприятель разбил лагерь на расстоянии пушечного выстрела от наших полевых укреплений, что препятствовало дальнейшей осаде, ибо все полки, использовать которые имелась возможность, были забраны для укрепления армии. Противник простоял на этой позиции четыре дня, не пытаясь атаковать, после чего маршал Виллар принял решение отойти от нас на расстояние одной лиги[141]. Тогда осаждавшие город полки вернулись на свои позиции, и мы вновь продолжили осаду с изрядным напором. Неприятель часто делал вылазки и взорвал несколько мин, что, впрочем, не помешало нам 5 июня занять контрэскарп, а 17-го штурмом взять равели[142]. Заполнив ров фашинами, мы навели мосты к главному проходу в город. В форте Скарп, представлявшем собою правильный пятиугольник, были вырыты траншеи. 25-го в два часа пополудни неприятель забил в барабаны шамаду[143] и 26-го сдал и город, и форт. Осажденные потеряли более 3000 человек убитыми, а наши потери составили 8000 убитыми и ранеными. 29-го маркиз Д’Альберготти[144] вывел свой гарнизон из 4527 годных к службе солдат. Губернатором города стал генерал Гомпеш[145], а бригадир де Рок[146], главный инженер, был назначен комендантом форта Скарп.

Отдохнув несколько дней после столь тяжелой службы, мы отправились на осаду Арраса, однако враг понял наши намерения и занял новую позицию, тем самым помешав нам их исполнить. Тогда нашей целью стала осада Бетюна, и мы осадили его 15 июля. 23-го были вырыты траншеи для двух атак: одна генералом Шуленбургом, другая генералом Фагелем[147]. Французская армия произвела ложные действия, словно собираясь выйти из города, но, обнаружив, что мы готовы их встретить, она удовольствовалась лишь тем, что показалась нам и отошла на свою позицию. Осада шла энергично. 29-го французы сделали вылазку на позиции нападавшего Фагеля, где почти уничтожили полк прусских гвардейцев, которые, к несчастью, начали стрелять все одновременно, и оказалось, что у них ничего не осталось в резерве, после чего враг бросился на них, нанеся им громадный урон. Наш полк быстро пришел на помощь и не дал французам их полностью отрезать. В тот же день произошло печальное событие: шесть офицеров шотландского полка сидели в ряд на стрелковой ступени, и пушечным ядром им всем, кроме одного, оторвало ноги. Этому человеку удалось сохранить одну ногу, потому что она лежала на ступени, и он был единственным, кто выжил после столь жестокой ампутации. Остальные скончались от ран. То злосчастное ядро прилетело от наших пушек, бивших при атаке Шуленбурга, и предназначалось бастиону, но, как назло, попало не в намеченную цель, а в траншеи нашего фланга. Из города на батареи летело множество бомб, но, не достигая цели, они падали по большей части на апроши, что заставляло нас, работавших там, постоянно перемещаться, чтобы избегнуть попадания. Однажды я зашел по нужде в разбитый подвал, но, как только оказался там, часовой закричал: «Берегись! Бомба!», и она полетела прямо в подвал. Я со всех ног бросился бежать и только успел выскочить из подвала, как бомба взорвалась и на меня обрушились кучи камней и обломков, но я остался невредим. Гарнизон сдался 28 августа, а 31-го месье де Вобан[148] вывел оставшихся 1700 солдат гарнизона, потеряв за время осады около 2000. Нам осада стоила 3665 человек убитыми и ранеными. Губернатором был назначен генерал-майор Кеппель.

Следующими на нашем продвижении вперед значились осады Эра[149] и Сен-Венана[150]. Мы вышли на марш 2 сентября, и 5-го оба города были взяты в осаду. Князь Ангальт командовал осадой Эра, а князь Нассау – осадой Сен-Венана. Примерно в это же время неприятель заметил наш конвой, двигавшийся на лодках по реке Лис с боеприпасами и провизией. Конвой был атакован и уничтожен, большое число сопровождавших было убито и ранено, 800 человек взято в плен. Впрочем, это никак не помешало осаде, ибо Сен-Венан капитулировал 30-го, и мистер Брюйн, инженер[151], был назначен губернатором города. В ходе осады мы потеряли 940 человек убитыми и ранеными. Французский губернатор за свое плохое руководство обороной был впоследствии отправлен в Бастилию[152].

В Эре 12 сентября были вырыты траншеи для двух атак. 21-го осажденные совершили вылазку и, потеряв 40 человек, были отброшены. 23-го мы при незначительном сопротивлении взяли редут. В это же время маршал Виллар сдал командование французской армии маршалу д’Аркуру[153], присланному с этой целью королем. 8 октября мы врукопашную взяли еще один редут и к ночи захватили прикрытый путь. После нашей тяжелой работы – 3 ноября неприятель дал сигнал барабанным боем, что хочет переговоров, и 12-го генерал Гебриан[154], губернатор, вывел из города 3628 человек, не считая 1500 раненых, оставшихся в городе. Наши потери в тот раз составили 7000 человек убитыми и ранеными. Граф Нассау-Вуденбург[155] был назначен губернатором города, и вся наша армия отправилась маршем на равнины Лилля, где 15 ноября мы и разошлись по зимним квартирам. Так закончилась сия кампания. И я в последний раз состоял в сей стране на военной службе.

Пожалуй, ни один век и ни одна страна, включая даже поля баталий, знаменитые славными победами Юлия Цезаря, не могут похвастаться столь же быстрым успехом, какой был достигнут в войнах, ведомых соединением столь различных союзных армий. Эти силы постоянно побеждали армии, превосходящие их числом хорошо обученных войск, в избытке снабженные всяческим оружием и средствами уничтожения и действовавшие под предводительством опытных генералов, знатоков военного искусства. И все же они наносили им поражение от одного поля битвы к другому. Не могли эти армии укрыться за крепкими стенами городов, больших и малых, сверх того прекрасно укрепленных оборонительными сооружениями. В каждую кампанию такие города сдавались во множестве, и захватившие их герои ярко сияют на каждой странице военной истории, лаская зрение и слух пламенной юности и мирволя ее военным амбициям. Однако мы не сочтем их заслуживающими такого восхищения в области гражданской жизни, где гуманность принуждает нас соболезновать потерявшему ребенка родителю, беспомощному сироте, разлученным братьям и овдовевшей женщине, оплакивающей потерю многих дорогих родных, а также тем, кто сокрушается по своим друзьям, жизни которых были принесены в жертву, чтобы воздвигнуть монумент славы герою на месте, опустошенном его саблею, в данном случае вынутой из ножен из-за бескрайних амбиций того честолюбивого короля, который не пожелал довольствоваться ничем, кроме абсолютной монархии, – Людовика Четырнадцатого[156], но в конце концов был вынужден ограничиться галльским суверенитетом.

Турне, губернатором которого был теперь граф Албемарл, стал местом нашего проживания той зимой. Некоторое время назад здесь, в коллеже иезуитов[157], произошло событие, потрясшее весь город. У сапожника, жившего рядом с коллежем, была красивая жена. Один из святых отцов частенько наведывался к нему, чтобы заказать ботинки и комнатные туфли для себя и других братьев. Однажды, сделав заказ, он пожелал, чтобы сия прелестная дама принесла их по готовности в обитель и получила плату, что женщина и сделала. Ее впустили в дом, но оттуда она так и не вернулась. Бедный муж и соседи очень встревожились и, естественно, отправились в коллеж разузнать, что с нею случилось. Им сообщили, что женщина получила деньги и снова ушла. Поскольку правдивость сих отцов почиталась священной, никто не посмел продолжить в коллеже дознание. Но женщину так и не могли найти. Спустя несколько дней один мальчик залез ночью в сад по соседству с садом иезуитов, чтобы украсть фрукты, и увидел с верхушки дерева (ночь была лунная), как эти самые святые отцы закапывают в саду труп. Мальчик, зная, что женщину не нашли, рассказал об увиденном отцу. Тот, живший неподалеку от сапожника, сразу же сообщил ему новость, и они вместе с мальчиком пошли к губернатору, который, получив эти сведения, послал за членами магистрата, и тогда они уже все вместе направились в коллеж иезуитов. Придя в сад, мальчик повел их к тому месту, где, как он видел, схоронили труп. Раскопав там землю, они нашли тело несчастной женщины с перерезанным горлом и в разорванной в клочья одежде. Отцы объявили, что ничего об этом деле не знают и вины их в том нет, а в сем гнусном поступке надобно винить двух человек из их общины, которые исчезли невесть куда. Вот и все возмещение, которое смог получить бедный сапожник за потерю своей дорогой супруги, хотя мальчик утверждал, что тело хоронили восемь человек. Сапожник, сосед и его сын проявили осторожность и решили, что лучше уехать в Голландию, чтобы избежать безжалостной мести сих святых отцов. Там они перешли в протестантство. Эту историю мне рассказывали несколько офицеров, бывших в то время в гарнизоне.