Его королевское высочество герцог Голштинский был единственным сыном старшей сестры короля Швеции Карла XII[639], и сей монарх намеревался сделать его своим наследником. В то время герцог был помолвлен с принцессой Анной, старшей дочерью императора. Его высочеству шел двадцать пятый год, роста он был среднего и хорошо сложен, с полными губами и большим языком, отчего говорил он с дефектом. Зимой, во время сильных морозов, когда принц совсем юным участвовал в польской кампании своего дяди, шведского короля, он, глядя на то, с каким безразличием король терпит холод, постыдился признаться, что замерз, и потому пальцы у него на ногах в конце концов так заледенели, что начали отниматься, и посему впоследствии пришлось некоторые отрезать. Принц был очень приветливый, имел веселый нрав и любил всяческие развлечения. Теперь он жил в Иноземской слободе (где селились иностранцы), и там для его развлечения устраивались различные забавы. Он был весьма охоч до английских народных танцев, а поскольку я довольно хорошо их знал, то во время таких развлечений всегда оказывался рядом с его высочеством.
Мне посчастливилось вызвать расположение принца, и он спросил, не хочу ли я поступить к нему на службу. Я отвечал, что приму такую честь с огромным удовольствием, если мне удастся получить отставку от службы при императоре. Его высочество сказал, что поговорит об этом с князем Меншиковым, и на следующий же день так и поступил. Князь передал ему, что, раз уж герцог того желает, его величество даст такое разрешение, хотя он намеревался отправить меня в экспедицию к Каспийскому морю, чтобы укрепить и обезопасить гавань в устье реки Дарьи. Сие сообщение положило конец моим надеждам. И последовавшее разочарование заставило меня принять решение любой ценою освободиться от состояния рабства, из которого никто, состоявший на этой службе, не мог освободиться с честью.
По возвращении моем в Москву я с горечью услышал неприятнейший рассказ о падении и опале своего бывшего благодетеля барона Шафирова, вице-канцлера, в свите которого я провел год в Константинополе, где барон содержался как заложник, а потом стал послом. Шафиров, бесспорно, был одним из самых талантливых министров во всей империи, и его очень высоко ценил император, всегда поручавший ему ведение особо важных переговоров. Причиной постигшего Шафирова несчастья стала попытка погубить князя Меншикова, закончившаяся падением самого барона. Когда его величество отправился в персидский поход, управлять империей в свое отсутствие он оставил князя Меншикова. С помощью барона Остермана князь обнаружил, что вице-канцлер растратил большие суммы казенных денег и утаил двести тысяч дукатов наличными, а также драгоценности ценою в семьдесят тысяч дукатов, принадлежавшие покойному князю Гагарину, чья дочь была замужем за сыном барона Шафирова[640]. После того как князя Гагарина казнили, смерть ждала всякого, кто вздумал бы укрывать имущество казненного, о чем сам барон издал указ. Барона также обвиняли и в нескольких других преступлениях, за что в совокупности ему по приговору должны были отрубить голову. Приговор вот-вот собирались привести в исполнение, и даже голова осужденного уже лежала на плахе, когда пришло помилование, заменившее смерть вечным поселением в Сибири[641]. Вместо барона пост вице-канцлера получил Остерман. Барон Шафиров поднял его из низов, но впоследствии наградой ему стала неблагодарность Остермана. По рождению тот был немцем из городка во владениях герцога Мекленбургского. Родители его были бедны. Барон, проезжая по тем землям, взял Остермана к себе в качестве слуги. На сей службе Остерман снискал такое расположение своего хозяина, что получал одно повышение за другим и так дошел до поста секретаря посольского приказа и в этой должности был отправлен секретарем к графу Брюсу на Аландский конгресс. Там он проявил себя столь умело, что сделался сослуживцем графа и в этой должности вел себя весьма высокомерно. Однако, предав своего хозяина и благодетеля, он занял его место вице-канцлера, а после смерти графа Головкина возвысился до верховного канцлера[642]. Но когда на российский трон взошла императрица Елизавета, Остермана сослали в Сибирь, и пришлось ему там оплакивать свою прошлую неблагодарность – такова участь всех неблагодарных людей.
В начале марта я подал прошение в Военную коллегию, в котором описал свою службу в русской армии на протяжении тринадцати лет, сообщил, что состояние моих частных дел в Шотландии, где я не был уже двадцать лет, ныне требует моего личного присутствия для их устройства, и в связи с этим просил отставку. Князь Меншиков и другие генералы, судя по всему, удивились моей просьбе, сказав, что его величество выразил свое расположение намерением дать мне один из полков, находившихся тогда под командованием генерала Ветерани в городе Святой Крест на реке Сулак. Из чего мне стало совершенно ясно, что меня снова хотят отправить на Каспий, к реке Дарье, где я буду влачить жалкое существование среди узбекских татар. Я сказал им, что никак не могу теперь принять честь, которую собирается мне оказать его величество, ибо ситуация с домашними делами не дает мне возможности пребывать долее на русской службе. Но коллегия категорически отказалась дать мне отставку. Тогда я напомнил им о привилегии, обещанной его величеством всем иноземцам и гласящей, что их не должно задерживать на службе против воли. На что мне ответили, что они числят меня не иноземцем, а одним из своих. На сей комплимент я мог только низко поклониться и уйти.
Поскольку до персидского похода я получил от его величества обещание по возвращении предоставить мне отпуск, чтобы я мог посетить своих близких, я обратился с этим делом к герцогу Голштинскому, который посоветовал мне подать императору прошение на следующий день в одиннадцать часов, когда он сам будет у государя. Я так и сделал. И получил ответ, что отставку мне не дадут, но я получу отпуск на один год, чтобы повидаться с близкими и устроить свои дела. По окончании отпуска мне следовало вернуться. После того как я принял сии условия, мне передали для князя Меншикова приказ его величества о моем отпуске. Когда же я предъявил сей приказ в Военной коллегии, там потребовали, чтобы граф Брюс и генерал Лефорт стали гарантами моего возвращения, на что я не согласился, заявив, что вполне достаточно приказа об отпуске, данного мне его величеством, и в этом вопросе я твердо стоял на своем. Тогда меня заставили собственноручно подписать обязательство вернуться в конце года, которое было составлено в самых строгих выражениях. Мне предложили выбирать: подписать его или остаться ни с чем. Когда дело было решено, мне объявили, что я получу необходимые бумаги после коронации императрицы.
Москву наводнили иноземцы и российские жители. Все знатные господа сей огромной империи были обязаны быть там, причем каждый старался перещеголять остальных великолепием своего выезда, так что ничто более не имело значения, кроме ассамблей, балов, маскарадов и прочих пышных увеселений, каких ранее не знавали в этих краях. Однако все удивлялись тому, что ни великий князь, ни его сестра, великая княжна, дети покойного царевича, не присутствовали на торжестве, а пребывали, оставленные без всякого внимания, в Петербурге.
Чтобы придать еще больше величия коронации, на прекрасных лошадях выступил отряд кавалергардов, или лейб-гвардии. Генерал-лейтенант Ягужинский командовал ими как капитан, генерал-майор Мамонов как лейтенант, бригадир Леонтьев[643] был корнетом. Квартирмейстерами стали полковники, капралами – подполковники, а все шестьдесят кавалеристов – капитанами. Они были одеты в мундиры зеленого цвета и ярко-красные камзолы с богатым золотым шитьем. На груди и спине у них красовался вышитый герб императора, а на патронташах кармазинного[644] бархата – золотые вензеля. Сумки для гранат и ремни тоже были из кармазинного бархата с золотом, эфесы шпаг позолочены, на шапках – белые кокарды. Кобуры и пистолетные ящики украшали золотые вензеля, а также позумент и бахрома с золотом. Удила, кожаная сбруя на груди и крупе лошадей были обильно позолочены. Литавры и трубы были серебряные, с императорским гербом золотой и серебряной чеканки.
Собор, в котором назначена была коронация, стоял богато убранный и освещенный множеством паникадил в виде корон и одним большим посередине из серебра искуснейшей работы, и во всех были золоченые свечи. Ведущие к алтарю ступени и дорогу по церковным плитам к трону устилал богатый, прошитый золотом ковер. Посреди собора возвышался балдахин кармазинного бархата, украшенный российским гербом, то есть черным орлом с геральдическим щитом на груди, на котором изображен святой Георгий, убивающий змия. Вокруг помещена лента ордена Святого Андрея. С двух сторон вышиты гербы царств Казанского, Астраханского, Сибирского и прочих. Шитый золотом балдахин был украшен роскошной бахромой, лентами, кисточками, золотым позументом и прочим[645]. С четырех сторон его поддерживали столбики, затянутые красным и золотым шелком. Под сим балдахином располагался трон. Его ступени и пол под ним покрывал кармазинный бархат, на котором стояли два кресла для их величеств, сверкавшие драгоценными каменьями, а также длинный стол, покрытый золотою парчою, спускавшейся до земли. Ординарные императорские места в церкви как внутри, так и снаружи были покрыты золотою парчою, а под ногами обиты красным бархатом с золотыми позументами. Особое место рядом с троном отвели принцессам и украсили его шпалерами и золотою парчою с вышитым золотым орлом и сверкающими драгоценными каменьями[646].
Ее императорское величество приготовлялась к коронации трехдневным постом и молитвою. Народу объявил о коронации секретарь Посольского приказа, впереди которого под звуки литавр и труб шел офицер.
Рано утром 7 мая, в день, назначенный для торжественной коронации, в Кремле, дворцовой крепости, были собраны восемь батальонов и четыре роты гренадеров гвардии. Наши гренадеры встали вдоль дороги от дворца до собора, напротив которого располагалась церковь Михаила Архангела, усыпальница предков его величества. По дороге между дворцом и церковью выстроились два батальона, а вдоль дороги от собора к воротам Кремля были расставлены другие шесть батальонов. От ворот до Воскресенского[647] монастыря, усыпальницы цариц и царевен, стояли полки Лефорта и Бутырский, которые заняли место четырех батальонов нашей дивизии, находившейся тогда в Петербурге.
В девять часов утра в церкви собралось духовенство, отслужившее молебен о многолетнем здравии их императорских величеств, после чего священники в положенном облачении примкнули к шествию, начавшему двигаться в следующем порядке:
1. Половина кавалер-гвардии[648].
2. Пажи императрицы и их начальник.
3. Помощник церемониймейстера Вельяминов[649] с жезлом.
4. Депутаты от провинций.
8. Два герольдмейстера империи при оружии Плещеев[650] и граф Санти[651], оба в шитом золотом кармазинном платье с изображением императорского орла и с жезлом в руке.
9. Церемониймейстер Шувалов[652] с жезлом.
10. Князь Дмитрий Голицын[653] и барон Остерман, тайные советники, несшие на двух подушках императорскую епанчу из золотой парчи, подбитую горностаем, застежки на которой были усыпаны премногими крупными бриллиантами, и имевшую вышитого рельефно императорского орла.
11. Князь Долгорукий, тайный советник, несший на подушке державу из чистого золота с крестом наверху, украшенным бриллиантами, рубинами, сапфирами и изумрудами. Держава вызывала большое восхищение, ибо была создана в Древнем Риме.
12. Тайный советник граф Пушкин[654], несший на подушке скипетр, покрытый эмалью, бриллиантами и рубинами, с императорским орлом вверху – тот самый, что использовался для коронования древних русских государей.
13. Граф Брюс, тайный советник и фельдцейхмейстер, несший корону, обильно усыпанную бриллиантами, из которых некоторые отличались изрядным размером, а также прекрасными восточными жемчугами поразительного размера и чистоты. Помимо других драгоценных камней различных цветов, в этой короне был настоящий восточный рубин небывалого сияния и величиною с голубиное яйцо. Считалось, что он самый дорогой из всех дотоле известных. Он занимал место державы наверху короны. Крест был весь покрыт бриллиантами.
14. Граф Толстой, верховный маршал, с жезлом в руке, на верхушке которого были императорский орел, целиком отлитый из золота, и изумруд величиною с куриное яйцо.
15. Его императорское величество Петр Великий с ассистентами князем Меншиковым и князем Репниным.
16. Ее императорское величество Екатерина, которую вел его королевское высочество герцог Голштинский, рядом ассистентами шли генерал-адмирал граф Апраксин и великий канцлер граф Головкин. Шлейф императрицы несли княгиня Меншикова, герцогиня Трубецкая[655], графиня Головкина, графиня Брюс и генеральша Бутурлина. За ними парами следовали двенадцать замужних и двенадцать незамужних дам в парадных одеждах.
17. Замужние дамы – это жены полковников Ягужинского, Матюшкина, Долгорукого и Куракина числом четыре и супруги генерал-майоров Гинтера[656], Чернышева[657], Балка, Лефорта, Трубецкого[658], Ушакова[659], Румянцева[660] и Черкасского[661], числом восемь; за ними парами – двенадцать молодых дам первого достоинства.
18. Полковники и другие офицеры, а также приглашенное российское дворянство, все парами.
19. Вторая половина кавалергардии завершала шествие, во время которого звонили во все московские колокола и звучала музыка барабанов и труб.
Когда процессия вошла в собор, императорские регалии были положены на длинный стол, специально установленный для этой цели. Герцог Голштинский, подведя императрицу к трону, отошел на свое место, а император провел ее к креслу, сопровождаемый князем Меншиковым и князем Репниным, графами Апраксиным и Головкиным, а также дамами, несшими шлейф. После того как их величества сели, также сели архиепископ и другие архиереи, но прочие господа и дамы стояли во время всей церемонии. Пропели гимн, и император поднялся. Взяв со стола скипетр, государь приказал верховному маршалу призвать к себе архиепископов и архиереев и велел им приступить к коронации. Тогда архиепископ Новгородский[662] обратился к императрице с такими словами: «Благочестивейшая великая государыня наша императрица, надлежит ныне вашему величеству вслух верноподданных ваших величеств исповедать православно-католическую веру».
Прочтя Символ веры, императрица опустилась на колени на подушку и получила благословение архиепископа. Когда же были произнесены слова молитвы, ее величество поднялась, двое архиепископов взяли коронационную мантию и подали ее императору, который, держа скипетр в руке своей, надел мантию на императрицу. Их величества оба встали на колени, архиепископ прочел молитвы, и, когда он закончил, их величества поднялись. Император взял корону и возложил ее на голову императрице, однако ж скипетр все еще держал в руке. Затем архиепископ благословил их величества во имя Отца и Сына и Святого Духа и вложил в руку ее величества державу. Когда сие было исполнено, их величества сели и стали принимать поздравления от духовенства и мирян, певчие же запели традиционное «многая лета», по завершении чего раздался общий салют артиллерии и во всем городе зазвонили в колокола.
Затем их величества проводили с трона с тою же церемонией, с какою они к трону поднимались. И оба они прошли к алтарю, а оттуда на свои обычные церковные места. Во время литургии ее величество сняла корону, поручив ее заботам кабинет-секретаря. После того как пропели молитвы евхаристии, император повел ее величество в короне и императорской мантии по ковру из красного бархата с золотом к Святым дверям, где она опустилась на колени на вышитую золотом подушку. Тогда к ней подошли два епископа со Святым миром в отдельных сосудах[663], и архиепископ помазал ей чело, перси и руки во имя Отца и Сына и Святого Духа. Другие архиереи отерли помазанные места хлопчатою бумагою, и протодьякон с Пречистыми Тайнами возгласил: «Со страхом Божием и верою приступите». После чего государыня получила от архиепископа святой хлеб и немного теплого вина. Потом от протопопов соборных поднесена была золотая лохань, и архимандрит, держа золотой рукомойник, возливал воду ее величеству на руки. По совершении этого их величества возвратились на свои церковные места. В то самое время был дан второй залп из пушек и зазвонили во все городские колокола. По окончании литургии архиепископ Псковский[664] произнес недолгую речь, в которой вспомнил редкостные добродетели императрицы и показал, сколь праведно получила она корону от Бога и супруга своего, и именем всех членов отечества поздравил их величества.
Когда служба завершилась, герцог Голштинский подошел к императрице, чтобы сопроводить ее в церковь Святого Михаила Архангела, куда процессия пошла тем же порядком, что и при шествии из дворца, только теперь на государыне были корона и мантия, и шла она под богатым балдахином, который несли шесть генерал-майоров на шестах литого серебра. На каждом шесте было по восемь орлов позолоченного серебра с коронами и прочим, а также кисти из чистого золота на золотых шнурах. Держава и скипетр несены были перед императрицею, а шлейф поддерживали те же, что и раньше. За императрицею шел князь Меншиков в сопровождении статс-конторы советника Принцештерна[665] и камер-президента Плещеева. Каждый из них держал в руках по мешку из кармазинного бархата, вышитому золотом, в которых лежали золотые и серебряные медали. По дороге в церковь князь бросал их народу. Когда ее величество дошла до паперти, ее встретил архиепископ с крестом и вошел в церковь рядом с нею. Пока пели литании, императрица помолилась у гробниц славных предков императора. По выходе ее из церкви был дан третий салют из пушек, зазвонили в колокола, зазвучали литавры и трубы. Радостные крики народа летели до небес.
Оттуда ее величество отправилась в карете, запряженной восьмеркой лошадей, в Воскресенский монастырь, место погребения женщин царской крови. Ее сопровождали:
1. Половина кавалер-гвардии с офицерами.
2. Двадцать четыре пеших лакея, шедших по четыре человека в ряд, в зеленых кафтанах с красными обшлагами. Камзолы у них были красные, украшенные золотым и серебряным позументом. Шапки также с золотым позументом, а эфесы шпаг позолочены.
3. Двенадцать пажей в зеленых ливреях. Их обшлага и камзолы были из золотой парчи, чулки шелковые, красные, с золотой стрелкой, а эфесы шпаг серебряные, вызолоченные.
4. Императрица в великолепнейшей карете о восьми лошадях, с бегущими впереди четырьмя скороходами в богатых одеждах. По обеим сторонам кареты шли двенадцать камергеров и других придворных офицеров в пышных одеждах.
5. Двенадцать гайдуков также по обеим сторонам кареты на положенном расстоянии от камергеров, одетые в зеленые кафтаны и красные камзолы, богато вышитые золотом с императорским гербом и вензелями, с рукавами, отороченными золотом, и обшлагами красного бархата. Шапки красного бархата с зелеными бархатными околышами, прошитые золотым шнуром, имели вышитую золотом звезду и серебряное яблочко с кистью. С обеих сторон на шапках виднелось по серебряному орлу и по серебряной же цапле, сзади их украшали плюмажи, красный и белый. Вместо ремней у них были две серебряные цепочки, прикрепленные золотым шнурком к полоске красного бархата. Крупные эфесы шпаг были позолочены. Штиблеты из марокканской кожи[666] были украшены пуговицами и другими изделиями работы золотых дел мастеров.
6. Генерал-лейтенант Ласси ехал позади кареты с двумя герольдами при оружии и бросал народу золотые и серебряные медали, которые для той цели несли в мешках приставленные к нему офицеры.
7. Шестеро арапов, одетые в черный бархат с золотым позументом. Вместо шейных платков и браслетов у них были украшения из красных и белых перьев и такие же плюмажи в тюрбанах, отделанных кисеею, а также ошейники серебряные с вензелем ее величества.
8. Его королевское высочество герцог Голштинский в карете шестерней [со слугами] в богатых голубых ливреях.
9. Графы Апраксин и Головкин в одной карете шестерней со слугами в богатых ливреях.
10. Две кареты шестерней с дамами первого достоинства.
11. Другая половина гвардейцев заключала процессию. Когда они проходили мимо, им салютовали концом наших эспонтонов[667] и знаменами, опущенными к земле. До окончания шествия играла музыка и били в барабаны.
По прибытии в монастырь герцог Голштинский помог императрице выйти из кареты. Ее шлейф несли так же, как и раньше. Помолившись у гробов женщин императорской фамилии в монастыре, государыня вернулась во дворец и была сопровождена герцогом Голштинским в ее апартаменты, где ее величество ждал император и где они провели некоторое время, пока готовился прием в Зале Торжества.
Зала эта по величине и убранству – одна из прекраснейших в Европе. А поскольку величина окон соответствует размерам залы, то она еще и очень светлая. Ее своды поддерживаются на одном столбе в центре, карнизы и пьедесталы выполнены прелестною работою из парижского гипса[668]. Панельная обшивка изысканной работы имеет высоту в три фута. Вокруг все убрано кармазинным бархатом и богатою золотою парчою. Пол покрыт персидскими коврами невероятного размера и красоты. За колоннами был накрыт стол с сосудами из золота и серебра, украшенными драгоценными каменьями и жемчугами. Стол, за которым их величества должны были трапезничать, был поставлен на возвышении, покрытом красным бархатом с золотым позументом под таковым же балдахином, обшитым вокруг золотою бахромою. Стол, за которым должен был отдельно обедать герцог Голштинский, стоял на небольшом расстоянии от того, посреди залы. А чуть ниже, тоже посреди залы, был накрыт стол для дам. И по обеим сторонам расставлены были длинные столы – один для лиц первого достоинства, особенно тех, кто был ассистентом на коронации; другой – для архиереев и высшего духовенства, служивших на торжественной церемонии. В нижнем конце залы был устроен амфитеатр для музыкантов. Их величествам и герцогу Голштинскому еду подавали на золотой посуде, а другим трем столам на серебряной.
Когда приготовления закончились, все пошли в залу, вступив в нее в следующем порядке:
1. Церемониймейстер.
2. Два виночерпия и граф Апраксин, который назначен был кравчим на пиру.
3. Обер-гофмейстер, а за ним верховный маршал.
4. Император и четверо его ассистентов.
5. Императрица, которую вел герцог Голштинский. Сопровождение государыни было то же, что и в предыдущей процессии. Шлейф императорской мантии несли указанные выше пять дам первого ранга.
6. Статс-дамы и придворные дамы, фрейлины ее величества.
7. Прочие значительные лица обоего пола из духовенства и мирян.
Когда их величества встали под балдахином, архиепископ прочел молитву, после чего все собравшиеся заняли свои места согласно рангу. При каждой перемене кушаний верховный маршал отдавал приказ церемониймейстеру идти с придворными и заказывать блюдо. Все придворные чины от первого до последнего стояли у дверей залы, чтобы получать кушанья, которые они несли к столу в следующем порядке:
1. Верховный маршал.
2. Обер-гофмейстер.
3. Главный кравчий.
4. Офицеры, которые несли блюда, все – полковники. Каждое блюдо охраняли два гвардейца с карабинами в руках.
5. Позади шел церемониймейстер.
Обер-гофмейстер распределял кушанья и убирал их со стола, каждый раз коленопреклоненно. Также и остальные, прислуживая их величествам и подавая блюда или кубки, делали это коленопреклоненно. Их величества ели и пили из золотой посуды. На столы поданы были конфеты пирамидами на золотых сосудах. Герцогу Голштинскому, также на золоте, подавали кушанья служители высшего ранга.
Тогда же неподалеку от залы угощали народ жареными быками и разного рода птицами. А на поставленном там же рундуке пускали фонтаны из белого и красного вина для питья.
Прежде чем люди из двора встали из-за стола, князь Меншиков раздал всем знатным господам, кто участвовал в церемонии, большие золотые медали с изображением сего торжества. Затем их величества вернулись в свои апартаменты тем же порядком. Тогда придворные офицеры совместно с кавалер-гвардией и гвардейской пехотой заполнили места за столами. Когда же пиршество закончилось, мы разошлись по своим квартирам. Вся ночь прошла в великом веселии с фейерверками, иллюминацией, кострами, барабанным боем, музыкой и колокольным звоном. На ночных улицах гуляли толпы народа. Три последующих дня императрица принимала поздравления от всех иноземных министров и депутатов от провинций.
На четвертый день ее величество устроила роскошный праздник, а вечером был дан великолепный фейерверк, представлявший императора, возлагающего ей на голову корону с девизом: «От Бога и императора». Город вновь был полностью иллюминирован, и общая радость являла себя в разнообразных видах.
Все завершилось общим повышением в звании разных лиц при дворе, в армии и на флоте, что происходило в венецианской манере, путем тайного голосования. Осуществлялось это так: был сделан белый железный ящик с тремя отделениями и круглым отверстием перед ними, куда просовывалась рука человека. Эти отделения были выкрашены в белый, красный и черный цвета. Белый – за продвижение по службе, красный – против, черный означал непригодность. Ящик покрыли красною тканью, и каждый допущенный к голосованию получил шарик из белой кожи, который он невидимо для окружающих мог положить в одно из отделений. Бригадир князь Юсупов, гвардии майор, представлен был к должности генерал-майора. Участвовать в тайном голосовании вызвали всех гвардейских офицеров числом восемьдесят четыре. Однако ж, когда открыли содержимое ящика, оказалось, что против повышения проголосовали тридцать два человека, тогда как поддерживали майора лишь двадцать три. Двадцать девять объявили его непригодным. Его величество немало удивился, ибо князь Юсупов был хорошо известен как очень храбрый офицер, всегда имевший в войсках строгую дисциплину. Было решено, что именно из-за этого он нажил себе столько врагов. После этого случая тайное голосование отменили, и все повышения пошли обычным чередом.
Мне вновь предложили повышение, но, поскольку я счел, что это сделано было с намерением задержать меня на службе, я извинился, что не смогу его принять, пока не вернусь из Британии. Узнав после окольных расспросов графа Брюса, что князь Меншиков весьма желает, чтобы я остался в России, я с большим убеждением изложил графу свою позицию, так что он наконец согласился поговорить обо мне с принцем, который дал мне столь долгожданный отпуск 27 мая. Я получил положенные мне от полка плату и фуражные деньги, но не смог добиться платы за два года инженерной работы, каковая составляла тысячу двести рублей. Мне сказали, что деньги за эту службу находятся в Петербурге и мне для их получения следует ехать туда. Если бы я так поступил, то там мое путешествие наверняка бы закончилось. Я уполномочил генерал-майора Лефорта получить эти выплаты, продать мой петербургский дом и мебель и переслать деньги мне в Шотландию, но все это было приостановлено до моего возвращения из отпуска. Когда же время отпуска закончилось, все оставленное мною забрали, посему у меня нет повода хвалиться, что я многое приобрел в России за тринадцать лет службы.
Их величества выехали из Москвы в Петербург 27 мая, я же отправился 28-го. 7 июня я прибыл в Новгород, оттуда через озеро Ильмень проплыл пятьдесят миль до реки Шелонь и еще двадцать миль по суше вверх по течению реки до Сольцев[669]. А оттуда через Псков и Печоры, два хорошо укрепленных города, прибыл 15-го числа в Венден[670] в Ливонии. Место это некогда имело мощные укрепления, ныне лежащие в руинах. 17-го я прибыл в Ригу, расположенную в тысяче тридцати шести верстах от Москвы. Фельдмаршал князь Репнин, губернатор этого города, приехал через два дня после меня. Я незамедлительно нанес ему визит и предъявил свою подорожную. Невзирая на прежнюю холодность из-за того, что я отказался стать его адъютантом, губернатор вел себя со мною весьма вежливо и пригласил столоваться у него, пока я остаюсь в городе. Я жил у полковника артиллерии Беренса[671], женатого на племяннице графини Брюс.
Полковник отвел меня в собор и, показав на стене отметку на высоте четыре с половиной фута от земли, рассказал, что в прошлом году воды Двины по вскрытии реки ото льда поднялись до этой отметки и залили весь город и что в одном деревянном доме за городской чертою тогда справляли свадьбу и потому там было множество народа, но при внезапном подъеме воды посреди общего веселья дом перевернулся, и все утонули.
Однажды, когда я обедал в таверне с несколькими своими знакомыми, с нами за общим столом сидели шведский полковник и подполковник, немой от рождения и бывший большим фаворитом покойного короля. Неожиданно пришел адъютант губернатора и, обращаясь к шведскому полковнику, приказал ему от имени губернатора немедленно покинуть Ригу, иначе его будут судить как предателя. Швед сразу же поднялся из-за стола и вышел из комнаты бледный и дрожащий. Когда мы спросили, чем вызван столь внезапный приказ, нам сообщили, что человек сей подозревается в том, что застрелил шведского короля в траншее Фредриксхальда. Похоже, кто-то из сидевших за столом объяснил знаками немому подполковнику, в чем дело. После чего тот бросился за ушедшим с саблей наголо и, если бы не вмешательство адъютанта и некоторых других офицеров, несомненно, убил бы полковника, которого с предосторожностями переправили через Двину, отделяющую Ливонию от Курляндии, а затем послали следом слуг и багаж. Было замечено, что, пока полковник жил в Риге, из Стокгольма ему поступали крупные переводы денег, и это наводило на подозрения, что он получал изрядные суммы за убийство короля. Полковник поспешил в Польшу, намереваясь через то королевство добраться до Турции, где у него было множество знакомых, ибо он сопровождал шведского короля все время, пока правитель находился в Бендерах. Но поскольку о полковнике больше никто ничего не слышал, все решили, что в Польше его убили.
Поначалу я предполагал ехать через Берлин, но теперь, обнаружив, что корабль «Изабелла» отправляется в Монтроз[672], решил плыть на нем. Капитан его, Джон Карнеги, сделал в дорогу запас свежей провизии. Корабль пошел вниз по реке 28 июня, я же на следующий день последовал за ним в сопровождении многих моих знакомых до форта Дюнамюнде[673], где и сел на корабль. В тот вечер мы добрались до устья реки. 30 июня мы, идя при попутном ветре, миновали острова Рунен[674] и Эзель[675], но к ночи ветер переменился, и я стал интересоваться состоянием наших запасов съестного, состоявших из солонины, гороха, ячменя, галет и плохого пива. Капитан утверждал, будто в спешке забыл взять на борт свежее мясо, что меня весьма опечалило, поскольку я совсем не могу есть солонину. Однако благодаря милой заботливости супруги полковника Беренса, которая без моего ведома послала на корабль самой разнообразной еды, этот недостаток был удачно восполнен. Из-за встречного ветра мы отошли к острову Готланд и 2 июля миновали город Висбю[676]. Когда мы шли вдоль берега острова, я видел много церквей с башнями на расстоянии друг от друга не более одной мили. Мы пытались доплыть до острова Эланд, но не смогли, и после ни к чему не приведшей трехдневной борьбы со стихией я уговорил капитана встать на якорь у Юнфер Ширин, рядом с побережьем Швеции. Там я и еще четверо доплыли на лодке до берега к каким-то рыбачьим хижинам. Но, никого в них не найдя, углубились не слишком далеко в лес, где увидели нескольких человек обоего пола, жгущих известняк. Один старик показал нам, как пройти через ту часть леса к деревне, в которой я купил двух баранов, дичь, яйца и масло. Мы вернулись на корабль и отчалили. Но по-прежнему дул встречный ветер, и далеко уплыть нам не удалось. 8-го числа после шторма, когда море целый день захлестывало палубу, и встречи с датским судном, потерявшим в этот шторм грот-мачту, мы, наконец, увидели Эланд. 9-го числа ветер переменился на попутный и продолжал так дуть до 10 часов следующего утра, когда мы оказались около острова Борнхольм[677]. Тут ветер вновь сменил направление, и нас опять относило назад, посему мы вынуждены были свернуть в гавань Эртхольмена[678]. По нашему сигналу к нам на борт поднялся лоцман, который скорее по тонкому расчету, чем по неведению посадил наш корабль на скалы у входа в гавань и так близко от берега, что стоявшие там военные прекрасно видели все наши передвижения по палубе. Хотя они понимали, в каком мы пребываем отчаянном положении, и рядом с ними на берегу было полно лодок, ни один из них не сделал и шага, чтобы нам помочь. Когда мы убрали верп-анкер, губернатор заметил, что я лучше руковожу, чем действую, и решил, что я пассажир, хотя одет я был в морскую форму, поэтому он послал ко мне на лодке адъютанта с предложением доставить меня на берег со всеми пожитками, на что я с готовностью согласился. При встрече с губернатором оказалось, что мы знакомы, ибо нас представляли друг другу во Фландрии и Копенгагене, когда там стояла русская армия. Но, прежде чем начать беседу, я с таким жаром стал просить губернатора помочь снять наш корабль со скалы, что он послал достаточное количество лодок с целью вывести как можно больше груза и тем самым облегчить судно, чтобы при снятии оно не получило повреждений. Едва корабль вошел в порт, как начался такой сильный шторм, что, останься судно на скале еще хотя бы четверть часа, его разнесло бы в щепки. Стало быть, спасение корабля и груза случилось только благодаря моему знакомству с губернатором.
Гавань эта принадлежит Дании и является одной из лучших в Европе. В нее есть один вход на юге и один на севере. Оба охраняются фортами. Сии входы достаточно широки, чтобы по ним за раз с легкостью проходило по одному кораблю. Гавань имеет круглую форму, она достаточно обширна, чтобы вместить двести кораблей, и достаточно глубока, чтобы они могли стоять близко к берегу. Для короля Дании это представляет большое удобство, так как в военное время его корабли могут входить туда с одной стороны и выходить с другой. Сам остров представляет собою сплошную скалу, без земли и песка. Однако губернатор и офицеры гарнизона перевезли туда достаточно земли с острова Борнхольм в четырех немецких лигах оттуда, чтобы сделать себе огороды.
Теперешним губернатором был полковник Хиршнах[679], который имел в гарнизоне собственный полк. Офицеры в определенной мере отделены от остального мира, ибо корабли заходят сюда только из-за ненастной погоды и неблагоприятных ветров. В тот момент в гавани стояло тринадцать кораблей – голландских и английских. Но иногда в гарнизоне по два или три года не видят никаких судов. Летом офицеры часто посещают Борнхольм, и их соседи с того острова также приезжают к ним. Некоторые из них и сейчас были здесь. Танцевали, играли в карты – предавались единственным доступным развлечениям. Иногда в солнечный день ездили на лодках к скалам (которых очень много вокруг острова) собирать перья или пух из гнезд диких уток. Таким способом губернатор зарабатывает около четырехсот долларов[680] в год.
Поскольку в то время датчане опасались, что русские попробуют забрать Голштинию для ее герцога, губернатор не подпускал меня к обоим фортам, так как узнал из моей подорожной, что я всего лишь в отпуске. Но когда я уверил его, что не собираюсь возвращаться на русскую службу, он сам повел меня их осматривать. Я с готовностью принял его извинения за такую осторожность, ибо и в самом деле нашел эти сооружения в плачевном состоянии. Губернатор поведал мне, что не раз тщетно просил прислать ему инженера, чтобы привести их в приличествующий вид, и теперь спрашивал мое мнение о том, что необходимо сделать для улучшения гарнизонной обороны, добавив, что часто ходатайствовал об инженере из Копенгагена. Так как укрепления нуждались в серьезном ремонте, я ответил, что на некоторое время потребуется привлечь к делу инженера, чтобы довести их до состояния оборонительных. Тогда губернатор предложил мне поступить на датскую службу, уверив, что я буду очень востребован в качестве инженера, поскольку их так мало обеспечивают необходимыми людьми, и что он легко предоставит мне командование ротой в своем полку и в придачу найдет хорошенькую девушку. Как я узнал впоследствии, об этом было договорено с капитаном Фишером, престарелым господином из полка, а также его супругой. Фишер должен был передать мне свою роту, если я соглашусь жениться на его дочери, благовоспитанной милой девушке восемнадцати лет. Зная, что корабль отправится с первым попутным ветром, они предложили, чтобы я остался, уверяя, что вскоре мне не замедлит представиться другая возможность продолжить путешествие, если их предложение не получит моего одобрения. Но, поскольку я не склонен был похоронить себя заживо в этом богом забытом месте, я отказался, извинившись со всею любезностью, на какую был способен.
После полудня 21 июля все корабли, ждавшие попутного ветра, отплыли из гавани. Наша шлюпка ждала меня, чтобы отвезти на борт. Губернатор и остальные из его компании проводили меня в форт, где мы распрощались. Я поднялся на корабль и обнаружил там хороший запас свежей провизии, присланный губернатором и миссис Фишер. Не имея на борту пушек, я дал салют из восьми мушкетов, на что мне ответили залпами пять пушек форта. Когда мы шли мимо Борнхольма, с датского военного корабля нас спросили, не знаем ли мы или не слышали ли мы о том, что в море есть русский флот. Из повторяющихся вопросов на эту тему было ясно, что здесь ожидают вторжения русских в Голштинию, ибо император в весьма жестких выражениях потребовал возврата сего герцогства его законному владельцу, своему зятю. Пройдя 22-го остров Мэн, мы на следующий день встали на якорь перед Копенгагеном и 24-го прибыли в Эльсинор[681]. Здесь капитан сошел на берег для прохождения таможни, я же его сопровождал. Меня подвели к губернатору показать подорожную, и я также передал ему письмо от губернатора Хиршнаха. Губернатор пригласил меня на ужин, за которым задавал множество вопросов о России. Поняв из привезенного мною письма, что я не собираюсь возвращаться на русскую службу, он стал настойчиво уговаривать меня последовать совету того господина и пойти на службу к датскому королю, которую, по его мнению, мне будет легко получить, поскольку здесь у меня имеются связи на высоком уровне. На это я ответил, что, как явствует из моей подорожной, мне пока не дали отставку от русской службы, и, поскольку существует вероятность враждебных действий между двумя странами, такой шаг мог бы иметь для меня очень серьезные последствия. С этим губернатор не мог не согласиться, если таковые действия действительно начнутся. Следует иметь в виду, что датская армия состоит в основном из иноземцев, а во флоте служат датчане и норвежцы. Здесь я встретил господина Притцбаура, ротмистра, с которым близко сошелся в Мекленбурге. Он сообщил мне, что двое из моих родственников сейчас в Копенгагене – генерал Девитц и полковник Аренсдорф, двоюродный брат моего отца, и очень уговаривал меня отправиться вместе с ним повидать их, ибо я могу каждый день сесть на любой другой корабль. Но так как я очень хотел увидеть своих шотландских родных, я отказался. Однако господин Притцбаур настоял, чтобы его дом стал моим домом в те четыре дня, что я провел в Эльсиноре.
Оттуда мы отплыли 28-го, а 30-го попали в ужасный шторм, унесший нашу грот-мачту с парусами и такелажем. В отчаянном положении с огромными трудностями мы добрались до Марстранда, шведского города и форта. И здесь вновь я повстречал знакомых – офицеров, бывших пленниками в Москве, которые теперь относились ко мне чрезвычайно вежливо, и нескольких русских солдат, попавших шведам в плен, а потом поступивших на шведскую службу. Теперь они настойчиво просили меня похлопотать за них перед губернатором, чтобы он разрешил им уехать на родину. Но губернатор ответил, что не в его власти их отпустить, потому что они поступили на шведскую службу добровольно. Прошло восемь дней, прежде чем мы смогли вновь выйти в море. Наш корабль отчалил 7 августа. Через два дня противный ветер вынудил нас пристать к Хаммер-Саунду, месту, удачно расположенному у большого леса. В те дни, что нам пришлось ждать погоды, мы охотились на птиц и собирали орехи. Здесь наш капитан поссорился с помощником, и оба они с палашами в руках направились в лес драться. Паренек Карнеги, племянник капитана, сообщил мне об их намерениях, и я, вооруженный для охоты на птиц, последовал за ними, а юноша указывал мне направление. Мы нагнали капитана с помощником, как раз когда они собирались сражаться, но я положил этому конец, нацелив на них свое оружие и пригрозив, что выстрелю в первого, кто попробует напасть. Подойдя ближе, я урезонил их, заставив отказаться от этой глупой затеи, и мы вместе вернулись на корабль, чтобы завершить сражение за чашей пунша. Таким способом они вскоре окончательно помирились.
14-го мы снялись с якоря и, с попутным восточным ветром миновав Кристиансанн и Линнеснес, до наступления ночи потеряли Норвегию из виду. 17-го мы увидели землю, которую капитан счел простиравшимся на север проходом в узкий залив Ферт-оф-Форт, и направились в Монтроз. Но в сплошном тумане прошли мимо этого города и, повстречавшись с рыбацкой лодкой, узнали, что находимся уже напротив Абердина[682]. Здесь я покинул «Изабеллу» и добрался до берега в той рыбацкой лодке. Так завершилось мое утомительное путешествие длиною в пятьдесят дней. На следующее утро я отправился в Файф и 20-го имел удовольствие после двадцатилетнего отсутствия найти в Купаре в добром здравии своих мать, брата и сестру.
Вступив во владение небольшим поместьем, оставленным мне двоюродным дедом, я обосновался там, женился и сделался фермером, которым и оставался на протяжении шестнадцати лет, пока не была объявлена война Испании и у правительства не возникла нужда в инженерах. Тогда его сиятельство герцог Аргайл[683] рекомендовал меня его сиятельству герцогу Монтегю[684], генерал-фельдцейхмейстеру, и тот нанял меня на должность главного инженера за двадцать шиллингов в день. Меня послали укреплять Провиденс, один из Багамских островов[685]. Так я вновь отправился в новый для себя мир ради своей семьи, ставшей к этому времени весьма многочисленной.