Из Астрахани император отплыл 5 ноября. Первые три дня нескольких солдат высаживали на берег, чтобы они тянули корабли против течения, сменяясь каждый час. 8-го с юга задул попутный ветер, и четыре дня мы шли под парусами. 11-го нам попались большие льдины, плывшие вниз по реке, и, поскольку два наших батальона тогда были в арьергарде, я попросил бригадира Корчмина[598], под командованием которого находился, разрешить нам пойти быстрее, и он разрешил. Приложив немало труда и старания, 16-го мы добрались до Черного Яра, укрепленного города с многочисленным гарнизоном[599]. За ночь река полностью замерзла, и посему я был вынужден вытащить корабль на берег, так что мне повезло стать единственным офицером нашего дивизиона, замерзшим в населенном месте. Его величество с четырьмя батальонами застрял в сорока верстах выше от нас, а бригадир Корчмин с двумя другими в сорока верстах ниже и смог добраться до Черного Яра по суше только 19-го. Его величество продолжил движение по суше до Царицына, мы же остались в Черном Яре, пока по льду на реке не пришли калмыцкие татары, чтобы, как обычно, разместиться на зимовье в сей пустынной местности. Они покрыли лед землею для прохода скота. Их лошади, не имея подков, как и другой скот, не могли и шагу сделать по голому льду.
На этот раз мы купили у татар лошадей по очень низкой цене и 17 декабря двинулись вперед по бесплодной, пустынной земле, не встретив по дороге ни одного жилища, вынужденные спать в палатках четыре ночи кряду при очень холодной погоде и лишенные самого необходимого. Ночью 21-го мы прибыли в Царицын, расположенный в пятистах верстах от Астрахани вверх по реке. Уезжая оттуда с другими батальонами несколько ранее и торопясь скорее прибыть в Москву, император оставил приказ нашим двум батальонам (Ингерманландскому и Астраханскому) расквартироваться здесь на зиму, и этот приказ мы приняли с большой радостью, ибо нашли прекрасное жилье, и, несмотря на многочисленный пеший гарнизон и казаков, у нас было все, чего можно пожелать, причем в изобилии.
Однажды, когда я обедал с комендантом[600], он развлекал нас длинной историей о привидении, которое часто видят на ночных улицах, и это продолжается уже несколько лет. Оно крепко бьет того, кто пытается его потревожить, но другого вреда не причиняет. Я выразил удивление, что никто не пробовал схватить привидение, ибо я не сомневался, что это не кто иной, как человек, которому нравится пугать людей. Комендант, будучи очень доверчивым, ответил с некоторой горячностью, что «сразу понятно», что я иностранец, который «редко во что-то верит». Я сказал, что ему не надо обижаться на мои слова, ибо, если он даст мне разрешение отлучиться, я поймаю привидение сразу же, как только оно появится на улице, и комендант, ухмыльнувшись, такое разрешение дал. Вернувшись к себе, я спросил одного из своих сержантов, слышал ли он что-нибудь о расхаживающем по городу привидении. Он ответил, что частенько его видел, и, если мне любопытно, он полагает, я также смогу увидеть его в ближайшую ночь. После этого я приказал ему собрать полдюжины крепких парней, прийти с ними ко мне на квартиру, а нескольких других отправить на улицу следить, не появится ли привидение, и, как только это случится, сообщить мне. Около 11 ночи пришло известие, что призрак бродит по соседней с моею улице. Тогда я послал сержанта и трех солдат ему навстречу и приказал во что бы то ни стало его схватить. Сам же с тремя другими солдатами пошел следом за призраком, на случай если он попытается повернуть назад. Но привидение, встретившись с сержантом, даже не попыталось повернуть назад или скрыться. Когда его схватили, оно бросило себе под ноги двоих солдат, однако они держали его крепко, пока я не подоспел. Когда же я приставил к груди призрака пистолет, тот стал молить о пощаде и признался, что он один из гарнизонных казаков. Я тотчас же привел его к коменданту, который так устыдился из-за того, что столько времени позволял себя дурачить, и так разгневался, что пригрозил парню повешением. Но, поскольку никакой иной вины, кроме запугивания людей, за тем не числилось, он отделался суровой поркой, после чего некоторое время был выставлен напоказ в своем белом покрывале перед жителями города.
Раз уж у меня возникало немало поводов упомянуть казаков, служивших и в нашей армии, и в гарнизонах, попытаюсь дать краткий очерк их происхождения. Изначально они были не более чем бандой разбойников, состоявшей из дикого, варварского отребья, в основном головорезов из провинций Польской Руси, Волыни и Подолья. Оставив свои родные места, они обосновались на островах реки Борисфен[601], ниже Киева, где жили, занимаясь грабежами и разбоем. Название «казак» происходит от их проворства, обозначаемого в польском языке словом «косса»[602]. Особенно они были знамениты умением проходить среди множества мелких островов в устье Борисфена. Их пиратство в Черном море давно наводило ужас на турецкие галеры, и они внушали страх всей Малой Азии, когда грабили не только Трапезунд и Синоп, но даже пригороды Константинополя, после чего преспокойно возвращались к себе с пленными и добычей.
Молва о нападениях казаков на турок создала им такую репутацию среди поляков, что Стефан Баторий[603], князь трансильванский и король Польши, решил, что они могут принести пользу польской короне не только в борьбе с набегами соседних крымских татар, но также в укреплении польской армии, состоящей по большей части из кавалерии. Армия станет куда более грозной, если к ней примкнет много пехотинцев. Поэтому Баторий задумал навести порядок в рядах этих солдат-бродяг и приучить их к дисциплине, чего и добился, предоставив им изрядные привилегии и поставив над ними их собственного генерала, именуемого гетманом, который обладает властью назначать себе офицеров. Подчинив и организовав таким образом казаков, Баторий даровал им город Трахтемиров[604] на Борисфене со всей принадлежащей ему территорией, который они превратили в арсенал и резиденцию гетмана. В результате вся протяженность пустынных земель вдоль Борисфена от Бара, Браслава[605] и Киева до Черного моря стала многонаселенной, с большими и малыми городами и теперь зовется Украиной[606] [607], так как казаки оказывали большую помощь польской короне по защите ее границ от набегов крымских татар с этой стороны. Но через какое-то время они сделались весьма опасными, ибо восставали с оружием в руках против государства, что провоцировали некоторые польские правители, чьи мужики (их вассалы) никак не могли содержаться под надежным контролем, пока казаки пользовались своими привилегиями. Так что казаки были представлены королю как угроза государству, поскольку к ним ежедневно убегало очень много крестьян. Было решено построить форт в селении под названием Кода́к, стоявшем на участке суши там, где в Борисфен впадает река Самара. Выбор этого места был обусловлен его расположением, подходящим, чтобы обуздать казаков, поскольку оно находилось поблизости от мест их обычных военных сборов. Казаки, однако, узнали про замысел поляков и решили воспротивиться узде, которую собирались на них набросить. И, разгромив двести человек, которые под командованием полковника были оставлены следить за достройкой форта, казаки собрали значительных размеров войско, чтобы помешать польскому генералу осуществить свой план. С этого времени начались разногласия и постоянные стычки между поляками и казаками. Во время этих волнений очень многие казаки ушли с семьями на реку Дон или, иначе, Танаис и обосновались между Доном и Волгой, где существовали благодаря пиратству на Волге.
В 1653 году, испытывая сильные притеснения от поляков, они примкнули к русским, которые с их помощью на следующий год взяли города Смоленск и Вильно. Так что главным образом благодаря храбрости казаков провинции Смоленская и Северщина с Киевским воеводством были присоединены к Российской империи, что было подтверждено мирным договором 1660 года, заключенным в Оливе[608]. Примерно в этот период казаки в основном пошли под власть России и до сих пор подразделяются на украинских и донских казаков, первые из которых пешие, а вторые конные. Именно донские казаки были на этот раз взяты нами в экспедицию и оставлены в гарнизонах всех приграничных городов. Им платят регулярное жалованье и выдают фураж для лошадей. Они прекратили грабежи, за исключением тех случаев, когда их посылают во враждебную страну. Тогда вся взятая добыча принадлежит им, так же как и пленные, которых они вольны продать или сделать своими рабами.
Вообще, казаки высокие, сильные, крепкого сложения и удивительно деятельные; они свободолюбивы, даже чрезмерно, и не придают большого значения богатству, зато очень любят свою свободу, которую считают вещью неоценимой. Они выносливы, стойки, смелы, но большие пьяницы и очень вероломны. Основное их занятие – охота и рыболовство, но они также могут заниматься сельским хозяйством или военным делом. Язык их представляет собою диалект русского и польского языков, но более мягок и приятен, чем те два. Они исповедуют греческую религию в том ее виде, в каком она существует в России.
В 1669 году, когда императором был Алексей[609], отец его величества, произошло крайне опасное восстание, поднятое неким Степаном Разиным[610], по рождению донским казаком. Наблюдая недовольство ногайских татар, населяющих астраханские земли и испытывавших тяжкое угнетение, вызванное злоупотреблениями и алчностью русских губернаторов тех мест, Разин решил сбросить русское иго, для чего собрал значительное войско и, став во главе его и имея в помощниках огромное число донских казаков, двинулся в поход на Астрахань. Он осадил город и после незначительного сопротивления взял его. Оттуда пошел на Казань, угрожая не только этому городу, но и всему югу России самым ужасным вторжением. Его армия увеличивалась невероятно благодаря огромному количеству татар, прибывавших ему на помощь. Но вместо того, чтобы использовать это обстоятельство в свою пользу, Разин предался безделью, всяческим бесчинствам и распутству, что позволило русским выиграть время, чтобы стянуть войска и положить конец его продвижению. Они действовали чрезвычайно быстро и прибыли в Казань до того, как Разин успел осадить город, и таким образом лишили его всякой связи с окружающими землями, которые снабжают Астрахань и соседние территории зерном. Армия восставших из-за нехватки продовольствия стала вскоре испытывать такие бедствия, что татары, предвидя надвигающуюся опасность, в большинстве своем покинули своего предводителя. Несмотря на это, казаки держались мужественно, твердо намереваясь не отступать перед русскими, для чего окопались под стенами Астрахани. Русские, увидев отчаянную решимость казаков, сочли, что будет разумнее, если таковое возможно, заставить их подчиниться справедливыми средствами и обещанием прощения всего, что было в прошлом, чем силою оружия. Это принесло желаемый результат, ибо Разин, заметив, что его казаки дрогнули, и теша себя надеждой на прощение, поддержанной некими знакомцами при царском дворе, в следующем году сдался на милость царя Алексея Михайловича[611]. Его войско, лишившись таким образом своего атамана, с готовностью приняло предложение о прощении. Но вскоре Разин понял, как сильно ошибся в своих надеждах, потому что его привезли на большую рыночную площадь у Московского Кремля и там перед несметным числом зрителей, собравшихся посмотреть на трагический конец человека, которого несколько месяцев назад они считали своим самым страшным врагом, ему сначала отрубили руки, потом ноги и в последнюю очередь голову. С тех самых пор казаки подчинены строгому порядку и дисциплине; в основном их используют на гарнизонной службе в приграничных городах, где их численность никогда не превышает трети. Все они конники, поэтому участвуют в экспедициях, призванных держать в страхе соседних татар, русские же солдаты несут службу лишь в гарнизоне.
Раннею весною, когда мы были полны надежд отправиться в Москву, пришел приказ возвращаться в Астрахань и оставаться в тамошнем гарнизоне до прибытия генерала Матюшкина, в свою очередь получившего приказ идти на Баку с войском, чтобы покорить этот город. Посему 2 апреля мы с нашими двумя батальонами двинулись из Царицына вниз по Волге и 8-го числа прибыли в Астрахань, где нашли генерала, который грузился с войском на корабли для экспедиции в Баку. В это же время мне был дан очень неожиданный приказ обойти вокруг Каспийского моря, исследовать его, промерить глубину и нанести на карту все острова, реки, протоки и бухты с различными замерами глубины, и для этого дела мне предоставили одну из только что построенных мощных сорокавесельных галер, имеющую на носу две 18-фунтовые пушки, двадцать четыре вертлюжных[612] орудия и триста человек команды. Нам были приданы четыре лодки – две восьмивесельные, одна десятивесельная и одна двенадцативесельная, и на каждой установлено по вертлюжной пушке. В помощь мне отрядили двух помощников инженера.
Первою моею задачею было обезопасить себя от несчастий, имевших роковые последствия для последней галеры, которой я командовал на Каспии. Я сделал большой запас провианта, а мой старый друг капуцин прислал мне подарок в виде одного бочонка очень хорошего красного вина, одного бочонка белого, небольшого бочонка бренди и засахаренных фруктов разных видов. Этот добрый человек использовал всякую возможность выказать мне свою благодарность за то небольшое одолжение, которое я ему сделал, когда мы плыли вниз по Волге. Генерал выступил в поход со своею армией 15-го, а мы начали спускаться по реке 18-го апреля и на следующее утро достигли устья Волги. Оттуда мы последовали на восток, пройдя по мелководью вдоль берегов, так сильно заросших камышом, что приходилось держаться за пять или шесть миль от них на глубине от десяти до двенадцати футов. И на всем протяжении пути в течение восьми дней мы не смогли найти места, чтобы причалить к берегу даже на самой маленькой лодке. По дороге мы увидели два небольших острова, но из-за камыша не могли к ним подойти. Однако настреляли много морской дичи, гнездящейся на этих островах, и у нас все время было в достатке и рыбы, и дичи. В зависимости от ветра мы шли либо под парусом, либо на веслах, но каждую ночь становились на якорь, чтобы ничто не ускользнуло от нашего внимания.
26-го мы прибыли на реку Яик, ширина устья которой составляет сто морских саженей[613], а глубина восемнадцать футов. Мы направились в город Яик[614], стоящий в миле вверх по реке; он хорошо укреплен, имеет сильный гарнизон из русских и казаков, держащий в страхе калмыцких и ногайских татар, а также препятствующий их нападениям друг на друга, ибо они живут в постоянной вражде. Ногайцы населяют территорию от Астрахани до Яика вдоль всего морского побережья протяженностью сто двадцать пять верст. Калмыки же владеют обширными землями начиная от Саратова и огромной пустыни Берекет, а также землями к югу от Яика вдоль всего берега до реки Йембо[615], что составляет девяносто три версты от сего места. В Яике мы остановились лишь на один день, чтобы запастись провизией и водой. Поскольку губернатор сообщил нам, что к востоку от города есть большой залив в сторону реки Йембо, но он слишком мелок для нашей галеры, я послал туда одного из инженеров с двумя лодками, чтобы он его обследовал и встретился с нами в противоположной от нашего теперешнего местоположения точке, куда мы незамедлительно отправились. Идя на юг, мы 30-го числа бросили якорь между островом Кулалы[616] и точкой в открытом море на глубине шесть морских саженей, откуда были видны горы Караган[617] И далее море вдоль берега уже было глубокое и чистое. В этом месте начинаются земли Туркестана, или туркменских татар. Во время пребывания на острове, ожидая возвращения инженера, мы сделали большие запасы древесины и воды, с удовольствием охотились на дичь и ловили рыбу. Мы поймали белугу более шести ярдов в длину и соответствующей ширины и приготовили прекрасную икру, которой питались более месяца. Инженер присоединился к нам со своими лодками 10-го мая и доложил, что в ходе обследования залива он обнаружил глубину лишь от пяти до восьми футов, а весь берег настолько зарос, что удалось причалить лишь в устье реки Йембо, широкой и глубокой.
Мы отчалили от острова Кулалы 11-го и направились к заливу Искандер, куда прибыли 20-го. По всему этому берегу Каспий имеет большую глубину, так что на нашей галере мы могли причаливать в любом месте. С гор в море впадает множество небольших речек, но нам не удалось узнать их названия, хотя я пытался раздобыть эти сведения, послав двенадцативесельную лодку с офицером, двадцатью четырьмя матросами и переводчиком, чтобы спросить людей на берегу. Но, стоило им подплыть достаточно близко, татары выпустили в них тучу стрел, наши же ответили на такое приветствие ружейным огнем, а мы выстрелили с галеры из большой пушки, что заставило татар спешно ретироваться в горы. Они всегда появлялись верхом, большими отрядами, хорошо вооруженные, и мы наблюдали вдали несколько их обиталищ, вроде лагерей, которые они перемещают по своему желанию и кочуют с места на место, ибо у этих татар нет постоянных жилищ. Их крупные отряды продолжали сопровождать нас каждый день, следя за нашим движением вне досягаемости для нашего оружия, и полностью исчезли, когда мы подошли к заливу Искандер, расположенному в ста восьмидесяти четырех верстах от Кулалы. В сем заливе, занимающем с востока на запад тридцать верст в длину и восемнадцать в ширину, мы обнаружили, что глубина у берега составляет от пяти до шести морских саженей, дно чистое и якорная стоянка на редкость удачна. Это будет одна из лучших гаваней в мире, так как оба берега при входе в залив подходят по всем параметрам для строительства фортов для его защиты. Залив находится на 43 градусах 20 минутах северной широты. С гор в него впадает несколько небольших речек.
Мы покинули залив Искандер 26-го и, пройдя два дня вдоль берега при хорошей глубине, достигли реки Оксус[618], в девяноста верстах от залива. Эта большая и быстрая река имеет в устье ширину, равную дальности мушкетного выстрела. Здесь мы встретили нескольких невооруженных татар, которые продали нам овец и сказали, что на берегу чуть выше по реке разбили свои жилища туркменские татары, а на другом берегу расположились татары узбекские, ибо река разделяет эти два народа. До сих пор мы плыли только при хорошей погоде, штили сменялись легким бризом, но в эту ночь разразился ужасный шторм с ветром, дождем, громом и молнией, что заставило нас в поисках укрытия пройти на галере полверсты вверх по течению и стать на якорь посреди протоки, не решаясь выйти ни на тот, ни на другой берег из боязни столкнуться с видневшимися вдали татарами – туркменскими с севера и узбекскими с юга. Шторм стих только на следующий день в полдень, и тогда мы оставили Оксус и пошли вдоль берега по глубоководью с чистым дном, сопровождаемые отрядами узбекских татар, которые наблюдали за нашим перемещением издалека, с горных склонов. По пути нам попались два маленьких острова, покрытых деревьями (они называются Лебяжьи), где мы запаслись древесиной и поохотились на морских птиц.
2 июня мы добрались до залива Карабугаз, что в ста пяти верстах от Оксуса. Вход в залив около двух верст в ширину, а через одну версту внутри залива есть остров, куда причалила наша галера, там мы и разбили лагерь, чтобы люди могли на берегу подкрепить свои силы и привести в порядок судно. Оттуда я отправил двух помощников на самых больших лодках осмотреть залив, велев им двигаться вдоль противоположных берегов, пока не встретятся, после чего вернуться на остров. Между тем я промерил глубину входа в залив и получил от пяти до шести морских саженей, но, двигаясь вперед, через несколько верст мы уже не могли достать дна. Я не смог обнаружить здесь никакого течения – ни идущего внутрь залива, ни из него. C севера на юг залив занимает семьдесят пять верст и пятьдесят с востока на запад, вода в нем глубокая, дно чистое, берега везде крутые. Он окружен высокими горами. С востока в него впадают две большие реки Морга и Герат, а вход в него образован двумя узкими перешейками и может быть легко защищен и укреплен. Что касается острова, имеющего две мили в окружности, то его можно использовать для охраны судов. Поскольку на Каспии не бывает приливов и отливов, некоторые полагают, будто морские воды находят в этом заливе свой выход, что заставило меня из любопытства исследовать его более тщательно, но я не нашел никаких оснований для сего предположения.
Насладившись приятной прохладой в тени деревьев в столь жарком климате и не предвидя никакой опасности от татар, мы отчалили из Карабугаза 22-го и шесть дней шли вдоль берега в ужасный зной без малейшего ветерка, что было невыносимо для бедных солдат, вынужденных постоянно грести. Каждую ночь мы вставали на якорь. В небе то и дело сверкали молнии, иногда сопровождаемые жуткими раскатами грома, что летом часто случается в этих краях. Каждый день за нами по берегу двигались многочисленные отряды узбекских татар, которые, судя по всему, подозревали у нас недобрые намерения, и по этой причине, когда возникала необходимость посылать людей на сушу за пресной водой, мы были вынуждены стрелять из пушек, чтобы держать узбекских татар на расстоянии, и так пополняли свои запасы.
28-го числа через сто сорок верст от Карабугаза мы вошли в устье знаменитой реки Дарья[619]. Она протекает на 39 градусах 15 минутах северной широты. Именно здесь золотой песок смывается с горных месторождений, и именно здесь несколько лет назад несчастный князь Александр Бекович с трехтысячной армией был предательски изрублен узбекскими татарами. Теперь я видел то место, где на узком перешейке напротив устья реки был возведен форт, образуя просторную гавань, в которой могут находиться несколько грузовых судов, ибо здесь, у берега, от трех до четырех морских саженей глубины, чистое дно и подходящее место для якорной стоянки, а потому очень жаль, что князь позволил себя переиграть этим коварным татарам. Если бы сей форпост был сохранен, что могло бы осуществиться без особого риска, он бы с течением времени стал одним из славнейших приобретений, обогативших русскую нацию. Я намеревался пройти немного вверх по реке, но из-за того, что татар так встревожило наше появление и они в устрашающем количестве уже явились сюда со стоянки, пришлось отказаться от своего плана и покинуть то место. Мы прошли два залива и три острова под названием Козьи. У одного из островов мы бросили на ночь якорь, сошли на берег, увидели множество коз и убили пять.
На следующий день, 29-го, мы добрались до Минкишлака[620] на северном берегу реки Осса, или Орксантес, в пятидесяти верстах от Дарьи. Река эта, отделяющая Узбекскую Татарию от Персии, большая и глубокая, и корабли могут стоять тут на якоре в полной безопасности. Здесь мы были рады обнаружить, что люди живут в домах, ибо не видели ни одного дома с тех пор, как покинули Астрахань, за исключением Яика. Жители Минкишлака показались нам вежливыми и добрыми. Живут они как персы, чьими подданными являются. Мы смогли раздобыть самые разные закуски и напитки по очень низкой цене, и в дальнейшем татарский эскорт не оказывал нам более чести своим присутствием. Из Минкишлака мы отправились дальше вдоль чистого берега, по глубоководью, где могли бы пристать на нашей галере к любому месту побережья и где в море впадает множество небольших речек, а на окружающих землях стоит большое число деревень, покрытых самыми разнообразными фруктовыми деревьями.
4 июля мы подошли к входу в залив Астрабат, находящийся на расстоянии ста пятидесяти верст от Минкишлака. Войдя в залив, бросили якорь. Город Астрабат стоит на реке Нарын[621], впадающей в залив в тридцати верстах от входа в него. Сам залив имеет протяженность сорок шесть верст с востока на запад и глубину две с половиной морские сажени повсеместно. Астрабат укреплен высокими и толстыми стенами с башнями по краям, и в нем ведется бойкая торговля. Это южная оконечность Каспийского моря, которая находится на 36 градусах 50 минутах северной широты. Эта провинция вместе с провинциями Теребат, Масандеран и Гилян производит в изобилии шелк-сырец, кофе, шафран и хлопок. Здешний шелк считается самым лучшим во всей Персии, и потому они ведут обширную торговлю с разными странами, особенно с Россией, где была основана московская шелковая мануфактура.
Страна эта изобилует вкуснейшими фруктами разных видов, особенно виноградом, удивительно крупным. Двигаясь вдоль берега в этом краю, мы специально осведомлялись у жителей о водоворотах, обозначенных рядом с берегом на некоторых старых картах, но не услышали и не обнаружили ничего, даже отдаленно их напоминавшего. Проходя мимо провинций Теребат и Масандеран, мы наблюдали чрезвычайно привлекательный край, богатый плантациями тутового дерева и орошаемый водами многочисленных рек, на берегах которых построено много домов. Где бы мы ни причаливали, люди проявляли исключительную учтивость, с радостью обеспечивая нас всем, что нам было нужно, по удивительно низким ценам.
18-го прибыли мы в залив Зинзилей в ста семидесяти верстах от Астрабата. По заливу мы шли шестнадцать верст на глубине четыре морские сажени до города Решт, столицы провинции Гилян, стоящего в устье реки Кисилосейн[622]. С востока на запад залив имеет протяженность восемнадцать верст. Сам город прямоугольной формы и укреплен так же, как и Астрабат, мощными стенами и башнями.
Генерал Левашов теперь стал губернатором с гарнизоном в 5000 человек, которые в то время занимались строительством крепости с пятью бастионами для города и гавани. Но их главный инженер, капитан Сагер, после тяжелого приступа болезни ослеп на оба глаза, поэтому ему требовалась замена, и генерал пожелал, чтобы я оставил им инженером одного из своих помощников, лейтенанта Гартмана[623], на что я согласился, сообразуясь с просьбой самого лейтенанта, ибо не имел уже в нем такой большой нужды, как прежде. Они потеряли большое число людей из-за болезней, нередких в сем жарком климате. Провиант на тот момент был скуден и дорог, ибо мятежники полностью разграбили и опустошили земли вплоть до Баку, и все требуемое для жителей и гарнизона поставлялось из Астрахани. Шелк-сырец, имеющийся у жителей в большом количестве, нельзя было продать из-за неспокойной обстановки, и потому его отправляли в Астрахань транспортными судами, привозившими в Решт войска, и так в обмен на шелк жители получали провизию.
В нескольких верстах выше города есть дорога под названием Пилес, прорубленная в высоких горах и ведущая в Персию. По ней одновременно может пройти лишь один верблюд или конь, и по этой причине ходят они один за другим. Дорога эта состоит из вырубленных ступеней, по которым идут животные. Каждый человек ведет свою лошадь, держа поводья свободно, и опасается сделать неверный шаг, из-за чего животное может сорваться с высокой горы в рокочущую внизу реку Кисилосейн. По другую сторону дороги нависают наводящие ужас скалы, и кажется, они вот-вот рухнут на путешественника. Все это делает переход отчаянным предприятием. Если же случайно окажется, что на дороге встретятся два путешественника, ни один не сможет уступить дорогу другому, и поэтому вперед всегда посылается человек, чтобы предотвратить такую возможность.
Мы пробыли две недели в Реште, после чего продолжили свое путешествие на север и, идя по чистой глубокой воде вдоль берега, миновали реку Ардешин и 4 августа подошли к реке Ленкоран. Недалеко от этой реки возвышается известная гора Бешбармак, которая знаменита нефтью, именуемой нафта[624], которая вытекает из нее и содержится в тридцати различных скважинах, все на расстоянии мушкетного выстрела друг от друга. Скважины имеют глубину две или три морские мили, и люди спускаются в них по ступенькам. Нефть эта бывает двух видов, коричневая и белая; у коричневой сильный, неприятный запах и ее гораздо больше, поскольку она добывается из двадцати семи скважин. Ее используют как горючее в лампах, как средство обработки кожи и для некоторых иных целей. Белая нефть, обнаруживаемая лишь в трех скважинах, имеет приятный запах и значительно больше ценится. Она используется в качестве надежного средства для лечения растяжений и ушибов. Поскольку нефть поступает в скважины из глубины гор, там можно услышать бульканье, как в кипящем горшке. Отсюда ее развозят на дальние расстояния. Я купил несколько банок каждого вида и привез их с собою в Астрахань, где они оказались очень востребованным товаром. В сем месте вновь случился ужасный шторм, но мы пребывали в безопасности, укрывшись на реке. По нашему мнению, нам повезло, что оба шторма застали нас в устье реки, ибо в этом море перенести их нелегко, ведь короткие волны так часто бьют по судну, что только крепкий корабль такое выдержит.
18-го мы дошли до реки Куры, соединяющейся с рекой Аракс. Это самая крупная река на западном берегу Каспия, в который она впадает по пяти разным протокам. Продвигаясь дальше, мы на следующий день прибыли в Баку, как раз после того, как генерал Матюшкин отправился в обратный путь в Астрахань. Баку сдался после короткой бомбардировки, и бригадир князь Барятинский[625] был оставлен губернатором города с гарнизоном четыре тысячи человек. Баку расположен в двухстах пятидесяти пяти верстах от Решта, очень хорошо укреплен тремя стенами, построенными одна внутри другой, и башнями на каждой. Стены эти делят город на три части, из которых самая внутренняя, будучи крепостью, лежит на возвышенном месте и главенствует над двумя другими, имея на вооружении несколько медных пушек. Губернатор с гарнизоном взял в свое владение эту часть города. Внешняя стена снабжена достаточным количеством чугунных пушек. Ворота хорошо охраняются отрядами из крепости. На небольшом расстоянии от города стоят три высокие сторожевые башни, построенные на возвышенностях, откуда можно издалека видеть приближение любого врага по морю или по суше. На южной оконечности города находится большой залив, образованный полуостровом. Он растянулся на пятнадцать верст на юг и представляет собою очень просторную и удобную гавань, где корабли могут загружаться и разгружаться поблизости от городских ворот на глубине четыре с половиной морские сажени, защищенные от всех ветров, кроме южного. Но и с юга их прикрывают маленькие острова, на которых пасутся овцы и козы. Следовательно, эта гавань, без сомнения, одна из самых удобных на всем Каспии для ведения торговли, особенно с Шемахой, которая считается самым крупным и многонаселенным городом в этих краях, находясь отсюда всего в трех днях пути. В Шемахе есть фактории всех восточных народов, что делает ее очень посещаемым местом.
В Баку мы пробыли только три дня. Идя вдоль берега по глубоководью, мы миновали несколько островов и рек и встали на якорь в Дербенте ночью 26-го. Но, поскольку с востока дул очень сильный ветер, а рядом с городом нет безопасного причала, я не мог сойти на берег. По суше от Баку до Дербента девяносто английских миль. Следующим утром мы отправились дальше вдоль берега и 2-го сентября дошли до реки Сулак, а вечером того же дня я поднялся на пятнадцать верст вверх по реке на двенадцативесельной лодке к крепости Святой Крест, где обнаружил, что строительство укреплений на удивление быстро продвинулось, по обоим берегам реки в соответствии с планом на четко проложенных улицах выстроены деревянные дома, и их так много, что в них разместилась вся армия. Деревянный мост через реку также построен с двумя разводными мостами на каждом конце, так что между берегами открылась удобная переправа. Здешние войска были в добром здравии и в приподнятом расположении духа, поддерживая еженедельную корреспонденцию с гарнизонами Дербента и Терки в Черкесии. Ни тому, ни другому после нашего отплытия дагестанские татары не досаждали. Часть рабочих занималась изготовлением кирпича для облицовки укреплений и строительства домов. Форт обещает быть надежной защитой от вторжений на русские территории дагестанцев, некогда приносивших сюда большие бедствия и уводивших множество жителей в рабство. Многочисленные работы, проводившиеся в это время, требовали участия еще одного инженера, посему я оставил здесь своего второго помощника лейтенанта Брекли; дав указания относительно плана строительства подполковнику Бруни, занимавшему здесь должность главного инженера, погрузил на галеру большое количество прибывшего в город провианта, необходимого для дальнейшего следования в Астрахань, и явился к генералу Ветерани за дальнейшими приказаниями. Я распрощался с ним, а также с остальными своими знакомыми, и мы спустились по реке Сулак к морю.
16-го мы шли вдоль берега в хорошей, глубокой воде и 17-го достигли оконечности полуострова, образующего залив Аграхань. Вечером встали на якорь между этой точкой высокого берега и островом Чечень, что напротив города Терки в Черкесии, на глубине в шесть морских саженей. Залив сей занимает сорок пять английских миль с севера на юг и двадцать с востока на запад.
Остров Чечень – самый крупный на Каспии, но, несмотря на прекрасную гавань, на нем нет обитателей. Как нет их и на других островах, за исключением нескольких рыбачьих хижин, замеченных нами на западных, но не на восточных берегах некоторых из них. Обыкновенно там много рогатого скота, овец и коз. Поскольку все побережье отсюда до Астрахани было нами обследовано в ходе прошлой экспедиции, я счел, что ни к чему делать это вторично, поэтому 18-го мы отчалили от острова Чечень, держа курс на Астрахань, и прибыли в устье Волги 24 сентября. Служба наша длилась пять месяцев и шесть дней. Расстояние от острова Чечень до этого места составляет сто девяносто английских миль.
Каспийское море в самой длинной своей протяженности от Яика, его крайней северной точки, лежащей на 46 градусах 15 минутах северной широты, до Астрабата, крайней южной точки, лежащей на 36 градусах 25 минутах северной широты, составляет 9 градусов 25 минут, то есть шестьсот сорок шесть английских миль, шестьдесят девять миль на градус. Ширина Каспия различна. Шире всего он в своей северной части от реки Орксантес (Orxantes) на восточном берегу до реки Ленкоран на западном, и его ширина составляет двести тридцать пять английских миль. Вся береговая линия Каспия, включая заливы и бухты, тянется на три тысячи пятьсот двадцать пять верст. Если идти по северному побережью Каспия, то на западе от точки на той стороне суши, которая образует сторону залива Аграхань, до реки Кулалы в Туркумании[626], протекающей напротив нее на востоке, вся местность низменная, ровная и болотистая, заросшая камышом, и море там неглубокое. Расстояние от залива до Кулалы составляет сто семьдесят английских миль по прямой. Остальная, южная часть побережья от Кулалы до залива Аграхань гористая, с крутыми берегами и глубоким морем, что было в целом отмечено во время нашего исследования.
Неподалеку от устья Волги на острове Иван стоит башня, на которой постоянно дежурит стража, ежедневно наблюдающая, поднимается или понижается уровень воды в море, но пока им не удалось обнаружить ни малейших изменений, из чего можно заключить, что на Каспии нет ни приливов, ни отливов. Но что еще более удивительно, весной, когда лед и снег тают и вода стекает с гор, а все крупные реки, так же как и бесчисленные малые протоки, разливаются, выходя из берегов, и мощным потоком, словно при наводнении, вливаются в это море, даже в таком случае вода в нем не поднимается, и потому остается большой загадкой, что же происходит со всею водой, постоянно попадающей в море из туч и рек. Вода соленая, как в океане, за исключением той, что вокруг речных устьев, где она лишь солоновата из-за смешения с весьма изрядным количеством пресной воды.
Должен признаться, что это было самое приятное путешествие за всю мою жизнь. На борту у нас всегда был такой большой запас провианта, даже если не считать обилия разнообразной рыбы и дичи, которую мы брали у других или добывали сами охотой и рыбалкой, что мы едва умудрялись все это употребить в пищу. К тому же во время всего путешествия, несмотря на ужасную жару, заболели только семь человек. Оно было бы еще более увлекательным, если бы нам удалось поговорить с туркменскими или узбекскими татарами, что дало бы мне возможность составить их описание. Но татары, хоть и не имеют мест постоянного обитания, вообще очень подозрительны и не склонны пускать чужаков на свои земли.
25 сентября мы дошли до Астрахани, где я явился к генералу Матюшкину с докладом обо всем, что было мною сделано. Я предоставил ему план Каспийского моря и еще один вручил губернатору Волынскому, который поначалу был отправлен послом в Китай, а потом уж и в Персию. В обоих случаях он изъявлял большое желание, чтобы мне позволили ехать с ним вместе, однако ему в этом было отказано, хотя и я тоже настойчиво ходатайствовал о поездке. По возвращении Волынского из последнего посольства он женился на княжне Нарышкиной[627], двоюродной сестре императора, дочери брата его матери, и в это же время был назначен астраханским губернатором.
Генерал Матюшкин после взятия Баку был произведен в генерал-поручики и в то же время был майором первого гвардейского полка и пользовался большим уважением императора. Он был уже старым холостяком, когда женился на молодой и пышной красавице вдове, чей первый муж, драгунский генерал-майор Глебов, был связан с недавним делом царевича, за что был осужден, но умер в тюрьме, а его имение конфисковали, и вдова оказалась в крайне бедственном положении[628]. Она обратилась с ходатайством к генералу Матюшкину, назначенному судьей в этом процессе, на коленях, проливая реки слез, умоляла его сжалиться над ее невыносимыми страданиями, ибо она пребывает в крайней нужде и несчастии. Ее коленопреклоненная фигура так поразила воображение старого холостяка, что он тут же предложил для ее успокоения самого себя и все, чем владеет, что и было с радостью принято вдовой. Затем генерал обратился к императрице, прося содействия в получении согласия его величества на их брак. Когда же об этом деле сообщили императору, он выразил крайнее недовольство желанием генерала связать себя с вдовой бунтовщика и предложил ему выбрать другую даму, какую захочет. Но генерал ответил, что ему невозможно полюбить никакую другую женщину и он униженно просит разрешения его величества, иначе тот потеряет одного из самых преданных своих слуг. Поскольку за Матюшкина просила также императрица, его величество в конце концов захотел увидеть вдову, произведшую столь сильное впечатление на старого греховодника, и когда ее представили императору, он объявил, что вовсе не удивлен одержанной ею победою, и не только дал согласие на брак, но и почтил их свадьбу своим присутствием в сопровождении всего двора. Даму эту с тех пор называют «плачущей вдовой».
В то время среди калмыцких татар случилось большое смятение, вызванное смертью старшего сына хана[629]. Сын этот оставил пятерых сыновей. Самый старший из них, как и двое других, были рождены от наложницы, а двое младших от любимой жены. Старший по имени Дасан заявил о своем праве наследования, основанном на старшинстве, что звучало весьма убедительно, хотя матерью его была наложница. Двое других, рожденные женой, чьи имена Дундуамбу[630] и Бату, отстаивали право наследования на основе брака отца, и их поддерживал старый хан, их дед, а также его второй сын Шурундундук[631], их дядя, угрожавшие ханскому сыну Дасану уничтожением его орды (или клана), насчитывавшей семь тысяч человек, если он вздумает оспаривать право наследования у Дундуамбу. Какое-то время их удерживал от распри старый хан, но после его смерти Шурундундук сказал своему племяннику Дасану, что настаивает, чтобы деду наследовал Дундуамбу, а если Дасан не подчинится миром, то его к тому принудят. Однако, увидев, что угрозы не оказывают ни малейшего воздействия на Дасана, они начали собирать армию в двадцать тысяч человек, что заставило Дасана, двух его братьев и всю его орду отступить к Астрахани. Сам Дасан с братьями пришел в город и стал просить защиты от действий своего младшего брата, узурпатора, в то же время предложив предоставить свои притязания на ханскую власть решению его императорского величества. После этого генерал и губернатор собрали совет с главными офицерами армии и гарнизона, где было решено послать войска на помощь Дасану. Губернатор высказал намерение отправиться лично и попытаться примирить враждующие стороны, если таковое будет возможно.
Получив решение совета, губернатор Волынский пожелал, чтобы я присоединился к нему в этой экспедиции, на что я отвечал, что моя очередь еще не пришла, но если он получит от генерала приказ о моем участии, то я, конечно, отправлюсь с большою радостью. И так случилось, что 20 октября мне был дан приказ погрузить на борт четыреста человек из наших двух батальонов, сотню драгун, четыре полевых орудия и отправиться вверх по реке к месту, назначенному ханским сыном Дасаном для встречи с противником. Губернатор намеревался последовать тотчас за нами с дополнительными силами, но меня выслал вперед с целью удовлетворить нетерпение Дасана.
22-го мы прибыли в пустыню Берекет в шестидесяти верстах вверх от Астрахани, где разбили палатки, но, поскольку было чрезвычайно холодно, Дасан обеспечил нас шестьюдесятью кибитками (так называются их палатки). Они теплые и просторные, посередине разводится огонь, а наверху сделано отверстие для выхода дыма. Диаметр кибитки двадцать четыре фута, но по желанию можно ее увеличивать или уменьшать. Все кибитки круглые, их стенки делаются клетчатым плетением, а поперечные планки аккуратно соединены так, чтобы была возможность их раздвигать или сдвигать. Когда калмыки ставят кибитку, они собираются в круг, размеры которого устанавливают сами, и, укрепив наружную часть высотою шесть футов, поднимают на копьях круглую доску диаметром три фута с отверстием посередине и с маленькими дырочками по краям. Большое отверстие исполняет роль трубы, а в маленькие дырочки вставляются концы множества прямых стропил, другие же их концы крепятся к стенам. Так делается крыша – изобретательно и красиво. Поставив таким образом каркас кибитки, они покрывают его толстым слоем войлока, больше или меньше в зависимости от времени года, холодного или теплого, начиная снизу и поднимаясь на самый верх, где устанавливают флюгарку, которую можно по желанию повернуть против ветра, чтобы избежать дыма. Кибитки на удивление теплые и выдерживают ветер и дождь лучше, чем дом, и они устанавливаются гораздо проще и быстрее, чем наши офицерские палатки. Князь Дасан со своею ордою встал лагерем в двух верстах от нас и послал нам несколько голов рогатого скота и овец в качестве провианта для войска. Также он послал офицерам кувшин со спиртным напитком, который делают путем перегонки кобыльего молока, чистым, как вода, но крепким и приятным на вкус.
23-го к нам прибыло подкрепление в виде двухсот человек из наших батальонов и трехсот пятидесяти казаков, так что теперь наше войско имело тысячу пятьдесят человек. С этой оказией я также получил письмо от губернатора, который сообщал, что сам он присоединится к нам через два или три дня, но ни слова не написал о том, как нам действовать, если того потребуют критические обстоятельства. Будучи старшим по званию, я до прибытия губернатора принял все командование на себя. При появлении подкрепления Дасан прислал еще скот для провианта и достаточное количество кибиток для размещения солдат. В тот вечер мы получили сведения от разведки, что Шурундундук с племянником Дундуамбу встали с двадцатитысячным лагерем напротив Черного Яра, и, поскольку они находились в ста пятидесяти верстах от нас, мы заключили, что им потребуется время, чтобы до нас добраться. Однако вскоре выяснилось, что мы ошиблись в расчетах, ибо рано утром 24-го мы поднялись по тревоге, обнаружив, что лагерь ханского сына Дасана разгромлен и его люди в крайнем смятении движутся в нашу сторону. Тогда я быстро построил всех солдат и приказал драгунам и казакам скакать на помощь Дасану. Вскоре мы увидели, что армия Шурундундука наступает. Посему Дасан и его люди, бежав, спрятались позади нас. Я убедил их, что надобно спешиться тем всадникам, у кого есть ружья, и выставить как можно больше воинов, у кого есть луки и стрелы, чтобы, как и мы, сражаться пешими, и послал офицеров и сержантов для построения войска в должном порядке. Мы сформировали каре в сторону реки, а обоз и скот укрыли в тылу. Противник наступал строем в форме полумесяца, но на расстоянии ружейного выстрела от нас остановился для принятия решения о способе атаки. Дасан пребывал в крайнем замешательстве и умолял меня не подпускать врага, пустив в ход наши большие пушки и ружья. Он уверял, что, если мы этого не сделаем, противник бросится на нас и в молниеносной и яростной атаке сомнет наши ряды.
Оказавшись в столь критическом положении, я чувствовал растерянность, не имея приказа, и попросил совета у других офицеров. Было решено послать переводчика с барабаном и сказать неприятелю, что войска его величества пришли сюда для защиты ханского сына Дасана, который полностью доверил решение о своем престолонаследии его императорскому величеству, и что от них мы ожидаем того же, ибо они также подданные императора; что с часу на час прибудет астраханский губернатор, который, вероятно, найдет способы устранить их разногласия, и, стало быть, им следует дождаться его приезда. Гонца послали, и он принес следующий ответ: им прекрасно известно, что Дасан добился помощи русских войск для защиты от их законного протеста, но поскольку они свободный народ, то сами будут добиваться справедливости, не прибегая ни к чьему посредничеству, так что они собираются напасть на своего брата, чего бы им это ни стоило, несмотря на присутствие наших войск. А если мы вмешаемся в их спор и случится несчастье, мы сами будем в том виноваты.
Послав нам этот ответ, они начали наступление, двигаясь полукругом, намереваясь нас окружить, поэтому я приказал выстрелить в них из полевого орудия, а потом зарядить пушку крупной картечью. Все это время они старались не приближаться к нашим войскам, но все силы направили против своих соотечественников, поэтому мне пришлось сформировать фронт и с правой, и с левой стороны, а затем бить по врагу картечью и ружейным огнем, что привело наступавших в смятение. Их лошади, не привыкшие к грохоту огнестрельного оружия, стали неуправляемы, и во всем войске началась неразбериха. Тогда наши драгуны и казаки, поддержанные людьми Дасана, атаковали их с таким напором, что вскоре, отступив по всем направлениям, противник бежал, мы же угощали его из полевых орудий, покуда можно было достать.
В этом сражении два наших драгуна были убиты и семеро ранены, пять казаков убиты и семнадцать ранены, пятеро наших солдат были ранены стрелами с зазубринами. Что до людей Дасана, то он потерял убитыми триста семьдесят четыре человека и более пятисот были ранены. Наши драгуны и казаки вернулись после преследования неприятеля с шестьюдесятью тремя пленными, а люди Дасана взяли несколько сотен. Мы не смогли определить потери противника в этом коротком бою, но, вероятно, они были значительными. Вечером, когда все уже закончилось, прибыл губернатор Волынский, и я познакомил его с событиями этого дня. Он был очень доволен, что Дундуамбу и Шурундундуку было нами отправлено послание, но особенно рад, что не мы выступили зачинщиками и стреляли только после нападения с той стороны. Он сказал, что приехал бы раньше, но не предполагал, что неприятель решится напасть, видя присутствие наших войск. Но раз уж они так себя повели, теперь он будет считать их мятежниками и поступит с ними соответственно, чтоб другим неповадно было. После этого он дал приказ повесить всех пленных (числом несколько сотен), и люди Дасана выполнили приказ с большим удовольствием. Среди пленников оказался самый любимый главный советник Дундуамбу, которого Дасан подверг невообразимой по жестокости пытке, и тот испустил дух не раньше, чем его тело разделили на четыре части, насадили эти части на четыре кола, а голову на пятый.
Губернатор, исходя из произошедшего и понимая, что примирение ныне неосуществимо, посоветовал Дасану и его двум братьям скрыться со своим народом под защиту пушек Красного Яра, где они будут в безопасности от врагов, поскольку с наступлением холодов наши войска более не могут оставаться в поле, а в это время как раз выпало много снега. На это Дасан сразу же согласился. Мы снялись с лагеря 25-го, но не успели пройти и пяти верст, как противник появился точно так же, как днем ранее, и прислал гонца губернатору, который сообщил, что они знают о нашем намерении увести их врага в безопасное место и полны решимости сему воспротивиться, несмотря ни на что. Однако, если губернатор убедит Дасана согласиться на раздел власти с Дундуамбу на разумных условиях, они готовы к переговорам. Сразу же было решено, что пять уважаемых человек от каждой стороны встретятся на пустом пространстве между двух армий, где они и совещались более трех часов, так и не придя к соглашению, после чего вернулись каждый к своему войску. И тогда неприятель, заметив, что во время совещания войска Дасана стали переправлять через рукав Волги жен, детей и скот, напал на людей Дасана с исключительной яростью, и многие воины были порублены с обеих сторон, прежде чем мы успели подойти и прекратить сей бой, потому что противник продолжал держаться от нас как можно дальше. Впрочем, после того, как в дело вступила наша кавалерия и мы быстро открыли огонь из пушки и стрелкового оружия, враг отступил и исчез из виду.
Драгуны наши, вернувшись после преследования, привели с собою двадцать пять пленных, которые уверили нас, что Шурундундук отступил к Черному Яру. Засим губернатор отбыл в Астрахань, дав мне приказ проводить Дасана и его калмыков через реку и доставить их в целости и сохранности в Красный Яр, куда я и прибыл 30-го числа. Однако ханский сын, обнаружив, что его скот не сможет кормиться на таком небольшом участке земли, разделил свою орду и разместил ее по нескольким островам, образованным рукавами Волги, где им предстояло жить в полной безопасности и ждать решения его величества. 3 ноября я с Дасаном и двумя его братьями под моей охраной отправился назад в Астрахань, куда мы прибыли в тот же вечер. Там уже было готово все необходимое для их приема.
В ходе этой экспедиции я наблюдал некоторые интересные обычаи калмыков, о которых не могу не упомянуть. Сопроводив губернатора в кибитку Дасана, мы обнаружили, что князь и его два брата, а также несколько важных людей сидят вокруг огня с большою железною трубкой, набитой табаком, и передают ее друг другу. Каждый делал затяжку, напускал в рот как можно больше дыма и, продержав дым во рту значительное время, наконец выпускал его через ноздри. Сразу же после этого все они разошлись, не сказав ни слова. Как мы поняли, таким образом они завершают свои совещания.
Поскольку калмыки большие любители конины, которую они предпочитают любому другому мясу, Дасан, заметив, что мы не относимся к числу почитателей этого кушанья, угостил нас мясом молочного жеребенка, жареным и вареным, и я вынужден признать, что никогда не ел ничего вкуснее. Я уже писал, что калмыки проводят зиму в астраханской пустыне, но тут мне рассказали, что большая их часть живет в пустыне Берекет, в направлении рек Яик и Йембо на границе с Туркменией.
Калмыки так же боятся черной оспы, как мы чумы. Когда кто-нибудь из них заболевает ею, они тотчас же снимаются с кочевья и уходят, оставляя больного в одной из самых плохих кибиток с зарезанным бараном, часть которого поджарена, а часть сырая, с бутылью воды и дровами для костра. Если человек выздоравливает, он потом догоняет орду, что случается редко, ибо почти все умирают из-за отсутствия ухода.
В пустынях они живут самое большее четыре месяца, остальное же время года проводят в весьма благоприятных краях. Их уклад жизни в точности напоминает уклад древних патриархов, все их занятия сводятся к заботе о стадах и табунах, рыболовству и охоте. Если приходится идти в экспедицию, каждый берет с собою овцу для провизии и трех лошадей, на которых скачет поочередно. Если же какая-нибудь лошадь падет, ее убивают, а мясо режут на куски, кладут под седло и, проскакав на нем некоторое время, едят без всякой дальнейшей обработки. Считается, что такой способ приготовления самый лучший. Обычно из походов они возвращаются с одной лишь лошадью, съев всех остальных животных.
Я и слышал, и читал о растении, которое растет в астраханских краях и называется «баранец», что значит «шкура ягненка». Утверждается, что оно имеет один стебель и по форме похоже на ягненка. Когда оно созревает, то покрывается густым волосом или шерстью и уничтожает всю растущую поблизости траву. После сбора из него шьют красивые меховые шапки или подкладки для одежды. Но поскольку такого растения в действительности не существует, я не мог понять, откуда взялось сие заблуждение. Однако после расспросов я выяснил, что баранец, или ягненок, вырезается из утробы овцы незадолго до ее окота. В это время шкура ягненка самая красивая, ее шерсть темно- или светло-серая, черная или белая. Темно-серая ценится больше всего и продается по десять шиллингов за штуку, черная по пять, а светло-серая и белая по полкроны[632]. Эта отрасль торговли очень прибыльна для ногайских татар, ибо индусы, персы и русские покупают все, что производится. Я купил по заданию графа Брюса и генерала Лефорта шкуру наилучшего качества по цене в двести рублей.
От генерала Матюшкина я получил приказ как можно скорее возвращаться в Москву и доставить императору свой отчет о Каспии. Но, так как по суше до Саратова добраться невозможно, мне пришлось ждать, пока замерзнет река Волга. 8 января я вместе с несколькими офицерами отправился из Астрахани в Москву по льду на санях. Всего нас было двадцать человек, все хорошо вооруженные. Но пошел сильный дождь, из-за чего мы проехали лишь десять верст до Селитренного Двора[633]. Дождь продолжался и в последующие два дня, поэтому лед стал такой тонкий, что некоторые лошади проваливались в воду и мы вытаскивали их с огромным трудом. По этой причине за два дня мы проехали всего лишь восемьдесят верст и были вынуждены два раза останавливаться на ночлег прямо на льду посреди реки, ибо не было возможности выбраться на берег из-за воды.
11-го подморозило, и мы прошли пятьдесят верст, но одна наша лошадь провалилась и утонула. Однако эту ночь мы все же провели на берегу в безопасности. На следующий день вновь пошел дождь, так что мы проделали только сорок верст, но ночевали также на берегу. 13-го, хоть и было морозно, лед в некоторых местах потрескался, и мы с трудом вели лошадей через полыньи. Одна из них сломала ногу, и пришлось ее пристрелить. Пройдя сорок верст, мы снова заночевали на льду. На следующий день пошел дождь, на льду образовалось еще больше полыней, и нам приходилось часто прибегать к сложным маневрам, чтобы выбраться. Двое саней и лошадей провалились, и мы их вытащили с огромными трудностями. В полдень мы вышли на берег дать отдых лошадям и заглянули в рыбачью хижину неподалеку, чтобы раздобыть рыбы. В этот момент отряд калмыцких татар из пятидесяти человек, все при оружии, окружил наши сани, где мы оставили все свои ружья, кроме трех. С этими тремя заряженными ружьями в руках мы бросились к саням и спасли остальные. Татары смотрели на нас с удивлением. Их мирза, или командир, подошел ко мне и, протянув руку, сказал на ломаном русском, что знает меня по бою с Шурундундуком. Мы угостили его выпивкой, и он ушел вместе со своим отрядом. Татарам нельзя доверять, они воруют везде, где предоставляется удобный случай. После этого происшествия мы больше не расставались с ружьями во время всего похода. В тот день было пройдено сорок верст, но ночью мы не рискнули выйти на берег, опасаясь калмыков, чье кочевье находилось неподалеку. 15-го, пройдя сорок верст, мы достигли Черного Яра, где отдыхали 16-го числа. Наши лошади прошли с нами без отдыха триста верст, так как на протяжении всего пути замены им не находилось, и люди везли с собою провиант и фураж, чтобы использовать по дороге. Для удобства перевозки сено скручивали. Лошадей мы вернули в Астрахань, послав уведомление губернатору, как того пожелали проводники, о потере двух из них, ибо лошади эти принадлежали государевой службе.
17-го мы получили свежих лошадей и раздобыли веревки, чтобы легче было вытаскивать лошадей и сани, если опять провалятся. День выдался дождливый, несколько лошадей провалились, но их благополучно вытащили, ибо к каждой была привязана веревка, а ночью мы пришли в Ступин Яр[634], проделав еще шестьдесят верст. На следующий день, несмотря на сильные заморозки, несколько лошадей провалились. Оставив позади еще семьдесят верст, мы заночевали на берегу. 19-го прошли еще семьдесят и ночью прибыли в Царицын, где в прошлом году были расквартированы на зимовку два наших батальона. Здесь получили свежих лошадей и добрались до Дубовки, пройдя шестьдесят верст при дождливой погоде, и здесь нам вновь дали свежих лошадей. Через семьдесят верст прибыли в Балыклей[635]. 21-го обнаружилось, что лед так сильно растаял от дождливой погоды, что мы находились в постоянной опасности. 22-го, пройдя семьдесят верст, добрались до Камышинки[636]. Здесь снова сменили лошадей, но в следующие два дня из-за проливного дождя смогли одолеть только восемьдесят верст. Вода теперь уже на фут покрывала лед, поэтому мы проходили опасные трещины с огромными трудностями, а ночью 24-го мы остановились на лесистом острове и развели большой костер, желая обсохнуть.
25-го утром мы отъехали совсем недалеко от острова, но тут обнаружили на льду столько громадных трещин, что двигаться дальше было невозможно. Когда же мы попытались добраться до берега, семь наших лошадей провалились под лед и пять из них утонули. Других мы спасли, подвергнув собственную жизнь крайней опасности, ибо лед постоянно уходил из-под ног и ломался, пока наконец при помощи жердей и веревок мы все благополучно не вышли на берег. Но наши сани и багаж пролежали в воде шесть часов и наверняка пропали бы, если бы не счастливый случай: мимо проходили люди и помогли нам их вытащить. А через полчаса лед на реке взломался со страшным грохотом, и уже ничего, кроме воды, увидеть было нельзя, так что нам чудом удалось выжить. К счастью, мы оказались неподалеку от леса, где разожгли большие костры, чтобы согреться и обсушиться, потому что были чуть живые, промокшие и замерзшие. Наше бедствие усиливалось из-за непрерывного дождя, поливавшего нас день и ночь. Столь дождливой погоды в зимнее время, да еще с таянием льда на Волге память людская не сохранила. Из-за того, что у меня перевернулись сани, я потерял набор полного татарского обмундирования, мушкетон, пару пистолетов с медным стволом, саблю с серебряным эфесом, сундучок с охранной грамотой, с приказом снабжать нас лошадьми во время пути и с деньгами для нужд путешествия.
Три последующих дня мы с огромным трудом тащили наши сани по пескам и, пройдя двести двадцать верст, прибыли в Саратов вечером 28-го. Это место расположено в тысяче верст от Астрахани вверх по Волге. Мы оставались там четыре дня, чтобы высушить насквозь промокший багаж. Мне удалось так хорошо высушить и почистить свои баранцы (или шкурки ягненка), что они стали красивыми, как прежде. Губернатор дал мне новую охранную грамоту и приказ о снабжении лошадьми взамен утраченных, и, поскольку это был первый город, откуда можно было ехать по суше, мы оставили Волгу и поехали по утрамбованной снежной дороге, очутившись в совершенно ином климате, где зима явилась нам во всей своей суровости. Губернатор предупредил нас, что из-за плохого урожая прошлого года на дорогах промышляют разбойники, и посоветовал быть начеку.
Из Саратова мы выехали 2 февраля и вечером через шестьдесят верст подъехали к одинокому дому в лесу. На следующий день, еще через шестьдесят три версты по сплошному лесу, мы вновь увидели одинокий дом. Но, когда были в трех верстах от него, заметили, что на несколько саней, ехавших впереди нас, напали грабители и увозят их. Мы что есть духу поспешили на помощь, но, прежде чем добрались до места, грабители успели скрыться в лесу с лошадьми и санями, нагруженными товаром. Мы обнаружили девять человек, раздетых донага, и рядом трех убитых солдат, их сопровождавших. И живых, и мертвых мы отвезли в тот одинокий дом, где нашли лишь мальчика, который на вопрос, куда делись обитатели дома, отвечал, что они ушли на ярмарку за шестьдесят верст и ночуют там. Мы понимали, что находимся в очень опасном месте, поэтому завалили вход в двор и неустанно дежурили, поставив часовых на каждом углу, а также зарядили оружие и вели себя очень тихо. Один из нас, кому было назначено следить за мальчиком, заметил, что в три часа ночи он пошел к черному ходу и открыл дверь. Наш часовой шел следом и увидел, что мальчик шепчется с кем-то, стоявшим снаружи. Двое из нашей партии подкрались сзади, втащили этого человека в дом и заперли дверь. Как только раздетые путешественники его увидели, они единогласно признали в нем одного из разбойников ограбившей их шайки. После чего мы связали его за шею и пятки и, выглянув через заднюю дверь, заметили рядом с домом на снегу нескольких человек, ожидавших, как мы догадались, сведений от своего товарища. Когда же мы выстрелили в них пару раз, они скрылись в лесу. Затем мы принялись допрашивать пленника, который заявил, что он хозяин дома, что всем известно, какой он честный, и что он ничего не знает ни о каких ворах и грабителях. Он пригрозил, что заставит нас раскаяться за те увечья, которые мы ему нанесли в его собственном доме. Однако все ограбленные были твердо убеждены, что он и есть главарь шайки и лично убил одного из солдат. Посему мы приняли решение забрать с собою его и все, что было в доме, а затем отправились далее.
4-го, преодолев шестьдесят четыре версты, мы прибыли в Пензу, укрепленный город с сильным гарнизоном, где передали губернатору[637] для расследования нашего пленника, а также ограбленных купцов, сообщив, что человек сей главарь шайки, после чего губернатор велел пытать его, чтобы заставить рассказать, где искать его сообщников. Но человек тот оказался упрямым и не отвечал ни на какие вопросы. Тогда двое из ограбленных купцов предложили отправиться на поиски, если губернатор выделит достаточно сил для поимки преступников, случись им попасться, объяснив ему, что найти их будет несложно по следам, которые они оставили на снегу, когда уходили в лес. Губернатор с готовностью согласился и приказал пятидесяти драгунам и стольким же казакам сесть на коней и отправиться на поиски вместе с купцами. К вечеру следующего дня отряд вернулся с двадцатью тремя грабителями, а также с принадлежавшими купцам санями и лошадьми. Их обнаружили в хижинах в лесной чаще, не более чем в трех милях от упомянутого выше дома. Лес тянется на запад и на восток на несколько сотен верст, а самая узкая его часть, которую мы пересекли, составляет сто пятьдесят верст, и в нем никто не живет.
Здесь мне рассказал губернатор, что около полугода назад одна большая деревня (или даже город) стала известна благодаря признанию ее жителей, с этой целью отправивших депутатов к императору. Город сей лежит в двухстах милях от Пензы и на таком же расстоянии от любого другого населенного места. Он располагается на берегу озера посреди этого огромного леса, населяют его более двух тысяч семей. Они рассказали о себе следующее. В крайне неспокойные времена после смерти тирана Ивана Васильевича до воцарения Михаила Федоровича (деда правящего ныне его величества) большое число разбойников, объединившись, грабили и разоряли страну. Их главарем или командиром был разжалованный полковник, опытный офицер. Грабежи были столь дерзкими, что царь Михаил Федорович счел необходимым послать на борьбу с разбойниками крупные отряды, но злодеи ухитрялись застать солдат врасплох и разгромить. Тогда царь назначил очень высокую награду за головы вожаков и обещал прощение остальным. Главари, понимая, что рано или поздно будут преданы своими же товарищами, приняли решение совершить общий последний набег, что и сделали, захватив очень много зерна, лошадей, скота, всяческих орудий труда и всех женщин, им попадавшихся. Затем они скрылись в эти непроходимые леса, где обосновались, расчистили и удобрили землю и жили с тех пор по своим законам, никогда более не совершая набегов и не вступая ни в какие отношения со своими далекими соседями.
Мне также рассказали, что недавно в окрестностях этого города была найдена дикая девушка лет восемнадцати. Местная жительница утверждала, что это ее ребенок. Она поведала, что около восемнадцати лет назад она шла через лес навестить свою больную сестру. На тот момент была она тяжела, по дороге начались роды, и женщина разрешилась от бремени. Но, пребывая в ужасной агонии, она не заметила, каким образом ребенка похитили. Однако, слыша разговоры о том, что в лесу часто видят девушку-дикарку, женщина всегда говорила, что это не кто иной, как ее пропавшая дочь.
Предпринималось много попыток поймать девушку, но безуспешно. Она была столь проворной, что схватить ее никому не удавалось. Когда эта история дошла до императора, он отправил приказ губернатору поднять местных жителей, окружить ту часть леса, где ее видят чаще всего, и расставить сети, которыми обыкновенно ловят оленей. Таким способом девушка была поймана, не получив никаких увечий, и тотчас же отправлена в Москву со своею предполагаемою матерью, где я ее впоследствии видел. Она была смугла, и, как мне сказали, чересчур волосата, очень пугалась, когда на нее смотрели, и всегда забивалась в темный угол, дрожа от страха, если кто-нибудь к ней приближался. Все полагали, что ее выкормила медведица, но чем она питалась потом, останется тайной, пока она не научится говорить и не расскажет о себе.
7 февраля, получив двадцать казаков для сопровождения в Саранск, расположенный в девяноста верстах, и оставив своих товарищей, имевших намерение пробыть здесь еще некоторое время, я покинул Пензу и ехал всю дорогу по бесконечному лесу, что было крайне опасно из-за множества грабежей и убийств, случавшихся на дороге. В Саранск я прибыл 8-го числа вечером без каких бы то ни было происшествий. Однако всю дорогу мы встречали множество людей, действительно достойных сострадания, ибо на их лицах имелись явные следы недоедания и даже голода, вызванных прошлогодним неурожаем, который заставил многих искать выход в разбое. Потом я ехал по вполне обитаемой и совершенно безопасной земле и через сто двадцать верст прибыл в Арзамас, а оттуда еще через сто двадцать верст добрался до Мурома и далее, также через сто двадцать верст, до Владимира. А оттуда, преодолев сто восемьдесят верст, я приехал в город Москву. Это было 22 февраля. От Саратова до Москвы путь по суше занимает восемьсот пятьдесят шесть верст, а если путешествовать по реке, то тысячу семьсот восемьдесят.
В то время шли большие приготовления к коронации императрицы, и на эту церемонию были вызваны все важные и знатные персоны империи. Генерал Матюшкин и губернатор Волынский с двумя батальонами гвардии, которых я оставил в Астрахани, получили приказ незамедлительно явиться в Москву, и они прибыли через пять недель после меня. Если бы я знал об этом раньше, то мог бы избежать весьма беспокойного путешествия, не говоря о больших расходах.
На следующий день после приезда я нанес визит князю Меншикову, который приказал сопроводить его к его величеству. Прождав четверть часа в прихожей, я был приглашен к императору, где нашел его величество с герцогом Голштинским, адмиралом Апраксиным, канцлером Головкиным и князьями Голицыным, Долгоруким и Ромодановским. Император очень внимательно рассматривал карту Каспийского моря с его заливами, бухтами и глубинами. Он задал мне очень много вопросов, особенно касательно реки Дарья, и тогда я предоставил ему рисунок в общих чертах, которым он, как мне показалось, был очень доволен, поскольку там изображалось, какие возможности имеются на этой реке, по расчетам подходящей для строительства форта и надежной гавани, защищенных от любых нападений узбекских татар. Засим его величество вкратце изложил герцогу Голштинскому историю несчастной экспедиции князя Бековича в те края, добавив, что, если бы у того хватило терпения лучше закрепиться и освоиться и он не дал бы себя обмануть коварным татарам, к настоящему времени он был бы полным хозяином сей ценной реки и золотых рудников. Но поскольку император теперь полностью владеет провинциями на противоположной стороне Каспийского моря, он все равно намеревается основать в том месте колонию и возвести форты по берегам реки в направлении рудников для их охраны. Форты сии легко обеспечивать провизией из соседних провинций без всякой зависимости от узбекских татар. Из этих слов я понял, что меня могут снова отправить в те земли, что не вызывало у меня ни малейшего желания. После того как я рассказал, в какой готовности находятся укрепления Святого Креста на реке Сулак, и о нашей экспедиции против калмыцких татар, мне велели удалиться, а князь Меншиков приказал мне присоединиться к свите герцога Голштинского, пока тот остается в Москве.