Вечером 20 августа 1991 года исполняющий обязанности командира мотострелкового батальона Таманской дивизии капитан Сергей Суровикин получил приказ выдвинуться из воинской части, расположенной неподалеку от Москвы, и занять позиции в центре города. Суровикину было 24 года, к этому моменту он уже успел повоевать в Афганистане и получить медаль «За боевые заслуги». «Однажды по вине механика загорелась БМП. Я был тогда командиром роты, так эту горящую машину я гнал до озера и бросил ее в воду. Потому что я прекрасно представляю, сколько смертей повлек бы взрыв», — вспоминал он позже.

20 августа Суровикин выполнял приказ министра обороны СССР маршала Дмитрия Язова. Язов был членом ГКЧП — комитета высокопоставленных советских функционеров, которые объявили в стране чрезвычайное положение, чтобы остановить горбачевскую перестройку и не допустить распада Советского Союза. В Москве против ГКЧП вышли протестовать десятки тысяч людей. Они собрались вокруг Белого дома — здания российского парламента, — чтобы защитить возглавившего сопротивление президента РСФСР Бориса Ельцина.

Под командованием Суровикина было 20 БМП с боекомплектом. Около полуночи батальон подошел к перекрестку Садового кольца с проспектом Калинина (нынешним Новым Арбатом) — магистралью, ведущей к Белому дому. Задача атаковать парламент не стояла — батальону приказали расставить 11 постов по Садовому кольцу, чтобы установить комендантский час в городе. Многие солдаты в БМП даже не знали, что происходит в столице и где находится Белый дом. Демонстранты в благие намерения военных не верили: за предыдущие несколько лет советское руководство несколько раз использовало армию, чтобы разгонять мирные протесты. В Тбилиси, Баку и Вильнюсе это закончилось гибелью людей.

Для советской армии горбачевская перестройка стала потрясением. Многое из того, за что руководство страны боролось десятилетиями, исчезало у них на глазах. Горбачев, не очень заботясь о выгодных условиях, согласился вывести войска из Восточной Европы и Афганистана и начать уничтожать запасы стратегического вооружения. В газетах стали обсуждать дедовщину и коррупцию в армии. Нарушив неписанное правило не вовлекать войска в борьбу с собственным населением, Горбачев закрывал глаза на использование силы против демонстрантов, но потом спешил дистанцироваться от военных: «Можем ли так ставить дело, чтобы армия применялась для наведения порядка, для проведения таких акций, как это получилось в Тбилиси? <…> Мы должны все сделать, чтобы никогда не доходило до этого», — объяснялся он на съезде народных депутатов в 1989 году. В результате военные оказались крайними и заработали репутацию палачей. «Тогда считал и сейчас считаю: не армейское это дело — заниматься внутренними беспорядками. <…> Возложение полицейских функций на армию вообще и на воздушно-десантные войска в частности есть величайшее унижение армии. Армия психологически не готова к такого рода деятельности», — возмущался в мемуарах генерал Александр Лебедь.

Недовольство армейского руководства прорвалось наружу. В июле 1991 года «патриотическая» газета Александра Проханова «День» опубликовала манифест «Слово к народу». Вместе с писателями и народными депутатами его подписали высокопоставленные генералы — заместитель министра обороны Валентин Варенников и руководитель вывода войск из Афганистана Борис Громов. «Почему лукавые и велеречивые властители, умные и хитрые отступники, жадные и богатые стяжатели, издеваясь над нами, глумясь над нашими верованиями, пользуясь нашей наивностью, захватили власть, растаскивают богатства, отнимают у народа дома, заводы и земли, режут на части страну, ссорят нас и морочат, отлучают от прошлого, отстраняют от будущего — обрекают на жалкое прозябание в рабстве и подчинении у всесильных соседей?» — негодовали авторы воззвания. По сути это был манифест будущих путчистов. Армейские консерваторы считали, что демократические реформы ведут страну к подчинению США, и для них, как и для многих советских военных, не было ничего более естественного, чем задача не допустить распада страны.

20 августа Суровикин выполнял понятный ему приказ. Позже он возмущался: «Я не понимаю, какой переворот, какой путч? Законное правительство издало законный указ. <…> Какой может быть переворот, если нами командует наш министр обороны — ставленник президента СССР? Какой путч, если в отсутствие президента руководил вице-президент?»

На пересечении с проспектом Калинина Садовое кольцо ныряло в тоннель, там колонну встречали баррикады защитников Белого дома. Вход в тоннель перекрыли машинами с песком, выход — сдвинутыми троллейбусами. Суровикин решил прорываться, протестующие принялись закидывать колонну камнями и бутылками. Вскоре первым шести БМП удалось преодолеть баррикады, но еще несколько застряли в тоннеле. Суровикин отдал приказ не подпускать демонстрантов к машинам, чтобы те не захватили оружие, а сам продолжил движение на прорвавшихся БМП. «Почему я принял решение проходить? Мне был дан приказ — выставить патруль. Что последует за этой задачей, я конкретно не представлял. Наверное, что-то очень серьезное, поскольку мне сказали, что возможны действия преступных группировок и бандформирований», — объяснял он позже.

Демонстранты стали кидать в застрявшие машины бутылки с зажигательной смесью и пытались закрыть брезентом приборы наблюдения, чтобы водители потеряли ориентацию. Одна БМП загорелась — чтобы не задохнуться, экипаж вышел из машины и начал стрелять в воздух. В тоннеле пули рикошетили. В результате этого столкновения три демонстранта — Дмитрий Комарь, Илья Кричевский и Владимир Усов — погибли. «Ко мне подъехал майор милиции, сообщил, что одна наша машина раздавила трех человек. Я пóтом покрылся: как она могла раздавить?» — вспоминал Суровикин.

Одновременно с этим путчисты действительно готовили штурм Белого дома, но никак не могли договориться о том, кто именно возьмет на себя ответственность. Вызванный из отпуска в Москву генерал Лебедь сначала привел свои танки к зданию, потому что получил приказ его охранять, потом отвел их в сторону и получил приказ готовить штурм. «Я не понимал, с кем, против кого и зачем буду, возможно, воевать, и поэтому злился», — вспоминал Лебедь. Когда путчисты узнали о погибших в тоннеле, их решимость штурмовать Белый дом окончательно испарилась. В середине ночи экипажи застрявшей колонны Суровикина согласились выполнить требования демонстрантов и отправились охранять Белый дом. На следующий день ГКЧП прекратил свое существование. Колонна БМП вернулась к месту постоянной дислокации. Суровикин вместе с другими военными чувствовал себя использованным: «Кто-то в очередной раз воспользовался тем, что армия умеет выполнять приказы. Но если бы не выполняла, это была бы не армия».

В здании Министерства обороны на Арбате царила траурная атмосфера. Два солдата стирали со стены надпись «Смерть военной хунте!», собравшиеся вокруг прохожие свистели.