В середине 1980-х в жизни Дугина произошли и другие изменения — он познакомился с увлеченной Головиным Евгенией Дебрянской и вскоре женился на ней. В 1985 году у них родился сын, его назвали Артуром в честь Рембо. Брак продлился недолго: начавшаяся перестройка открывала слишком большие возможности, чтобы люди, зарядившиеся энергией Южинского кружка, могли усидеть на месте. В 1987 году Дебрянская вместе с Валерией Новодворской организовала домашний семинар «Демократия и гуманизм», из которого через год выросла одна из первых в СССР политических партий — «Демократический союз». Дугин в том же году присоединился к обществу «Память».

«Память» возникла на рубеже 1970–1980-х как низовая инициатива членов Общества книголюбов при Министерстве авиационной промышленности и Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры. Первоначально участники просто увлекались историческим туризмом и вместе отмечали 600-летие со дня Куликовской битвы в 1980 году. Следующими точками сборки стали музыкально-поэтические вечера с названиями вроде «Русь, откуда ты?», «Горит, горит звезда моих полей…» или «Русская гармонь». А через несколько лет из этого выросло мощное общественное движение, объединенное идеями национализма, антисемитизма, монархизма и великодержавности. В 1987 году общество провело митинг на Манежной площади с лозунгами «ПАМЯТЬ народа священна! Требуем восстановить Поклонную гору! Долой саботажников перестройки!» (в этот момент «Память» еще сочетала националистические лозунги с поддержкой горбачевских реформ). Это был первый несанкционированный митинг на несколько сотен человек, который советские власти не стали разгонять.

Дугин вошел в центральный совет «Памяти» и на какое-то время превратился в спикера общества. Вместе с присоединившимся к нему Джемалем они считали своей задачей интеллектуализировать движение и задать ему более амбициозную программу: «Я надеялся перевести „Память“ в русло традиционализма — линия Генона, Эволы, Элиаде и т. д. Я читал лекции на эти темы, и вначале казалось, что все динамически развивается: вместо шовинизма и ксенофобии — идеи Империи и аристократии, вместо обскурантизма — интерес к философии и литературе», — говорил Дугин. Сам он тоже готов был адаптироваться к повестке «Памяти». Не замеченный до этого ни в православной вере, ни в избыточном патриотизме, Дугин подписывал обращения, которые заканчивались, например, так: «Да славен будет Христос во веки веков! <…> Слава Великому Отечеству! Слава Великому народу Богоносцу! <…> ДА ХРАНИТ ВАС БОГ, ЛЮДИ!»

Впрочем, задержаться в «Памяти» надолго у Дугина не получилось. Уже в октябре 1988 года актив общества обвинил их с Джемалем в элитизме и человеконенавистничестве. В публичном обращении члены «Памяти» писали, что Дугин с Джемалем пытались насадить в обществе «отвратительные, оскорбляющие честь и достоинство человека, христианина, дикие нравы, ввести в обиход кастовую систему, вытащенную из пыльных чуланов рабовладельческой древности». Еще одной статьей обвинения оказались контакты с «представителями эмигрантских диссидентских кругов оккультистско-сатанинского толка, в частности с неким Мамлеевым». Мамлеев тогда как раз возобновил связь с южинцами, а в следующем году смог и приехать в страну после многолетней эмиграции. К этому моменту он принял православие и готовил к печати книгу «Новый град Китеж», в которой описывал Россию как страну сакральной тайны.

Неудача в «Памяти» не уменьшила решимости Дугина найти себе политических союзников. Он выбрал нетипичное для советского активиста того времени направление — отправился в Европу. С 1988 до конца 1991 года Дугин проводил много времени во Франции, где налаживал связи с европейскими интеллектуалами-консерваторами, последователями Генона и Эволы. Сильнее всего на него повлияло общение с Аленом де Бенуа, французским философом и теоретиком движения Новых правых, и бельгийскими публицистами Робертом Стойкерсом и Жаном Тириаром. Европейские правые познакомили Дугина со своей проблематикой — в их словаре были такие понятия, как геополитика, конспирология, мондиализм. Дугин с привычной ему энергией накинулся на новые теории, мгновенно их усвоил и начал экспортировать в Советский Союз.

Самым поразительным для Дугина было то, что среди своих новых знакомых он совсем не встретил антисоветчиков. В отличие от Эволы, они были сосредоточены на борьбе с американским влиянием, а СССР вообще не находился в центре их внимания. «Некоторым людям не дает покоя мысль, что им однажды придется надеть фуражку советской армии. Это действительно ужасная перспектива. Но это не повод смириться с тем, что нам, возможно, придется потратить все, что у нас есть, на гамбургеры в Бруклине», — писал Де Бенуа в 1982 году. Стойкерс с восторгом рассказывал Дугину о национал-большевизме, a Тириар делился с ним мечтой о единой империи от Владивостока до Дублина.

Похожие перемены происходили и с московскими друзьями Дугина. Перестройка выносила наверх либеральную интеллигенцию, которую южинцы ненавидели. Это была та самая «шляпня», стоявшая в иерархии Головина на низшей ступени развития. Перемены заставили многих «южинцев» пересмотреть свое отношение к КПСС и партийным консерваторам. В августе 1989 года Игорь Дудинский начал выпускать газету «Последний полюс», на первой полосе первого выпуска которой опубликовал интервью с самим собой. Вкратце политическая платформа, которую предлагал Дудинский, выглядела так: весь мир американизируется, а мы должны сопротивляться, наши демократы — пятая колонна Запада, имперская идея — превыше всего, КПСС — меньшее из двух зол.

Для самого Дугина пересмотр отношения к советскому режиму был очень непростым: «Я водил маленького сына плевать на памятники Ильичу <…>, презирал ленинистов и, видя цитаты из него, был готов облить авторов, их употребляющих, крутым кипятком», — вспоминал он. К тому же его антисоветизм был слишком сильно связан с теоретическими установками. Еще в 1986 году он начал писать книгу «Тамплиеры Иного» — о том, что мир теряет свои сакральные основы и необходимо появление «радикального субъекта», который будет способен восстать против современности и усилием «постсакральной воли» творить «невозможную реальность». Пролетарской революции и всему советскому проекту в этой интеллектуальной конструкции отводилось место крайней стадии десакрализации мира. Когда два года спустя Дугин закончил книгу, то она настолько сильно не вписывалась в окружающий его дискурс, что он не решился ее опубликовать.

В конце 1980-х у Дугина появился новый союзник — писатель Александр Проханов, с которым его свел тот же Мамлеев. Известность пришла к Проханову после выхода его романа «Дерево в центре Кабула» (1982), который он написал, будучи специальным корреспондентом «Литературной газеты» в Афганистане. Но заметной политической фигурой он стал, когда в январе 1990 года опубликовал статью-манифест «Трагедия централизма». В присущей ему экзальтированно-поэтической манере Проханов описывал ситуацию в стране как канун апокалипсиса: «Катастрофа дышит в окна, туманит домашние очаги, омывает трибуны съездов, колыбели младенцев. <…> Стальные вожди либерализма вызревают на наших глазах». За два года до начала либеральных реформ и создания хотя бы на словах либерального правительства Проханов объявлял либералов виновниками катастрофы, ведущей к гражданской войне и иностранной оккупации, и требовал от них прекратить «эксперименты». Спасение писатель видел в объединении националистов и консерваторов из КПСС.

Опубликованный манифест дал Проханову необходимый общественный вес, к концу 1990 года он получил от Союза писателей разрешение издавать собственную газету «День». В литературоцентричном Советском Союзе писатели играли роль политиков-интеллектуалов. К этому моменту они разделились на два больших лагеря: демократов и национал-патриотов. Судя по тиражам журналов и газет, демократы одерживали убедительную победу. Перед Прохановым стояла задача выправить положение и создать популярное медиа, транслирующее консервативную позицию. Уже через несколько номеров у «Дня» сменился подзаголовок: из «Газеты Союза писателей СССР» он стал «Газетой духовной оппозиции».

Свою первую статью в «Дне» Дугин опубликовал в апреле 1991 года под псевдонимом «Леонид Охотин». Она называлась «Угроза мондиализма» и развивала идеи, почерпнутые им у европейских новых правых. Дугин писал о том, что всему миру угрожает заговор, в центре которого стоит небольшая группа банкиров и политиков, объединенных в закрытые сообщества, такие как Бильдербергский клуб. Цель заговора — установить мировое господство, стерев по всему миру остатки национальных культур и религиозных отличий. Основным недостатком статьи была слабая привязка мирового заговора к внутрисоветским событиям. На роль агентов мондиализма в СССР Дугин без особых оснований выдвинул академика Сахарова, а также помощника Горбачева Георгия Шахназарова и философа-академика Джермена Гвишиани.

В других статьях — уже под своим именем — Дугин выступал как теоретик конспирологии и доказывал, что наличие или отсутствие реального заговора не имеет никакого значения, ведь «заговор существует, потому что существует целая исторически и социологически фиксируемая вера в него». Вскоре у него появились повод разработать собственную, еще более всеобъемлющую теорию заговора и возможность найти тех, кто согласится в нее поверить.