Окончательно перспективы реформ похоронил провал монетизации льгот в 2004–2005 годах. Идея реформы принадлежала Кудрину — чтобы навести порядок в бюджете, он предложил заменить многочисленные льготы на прямые выплаты. Многие льготники, обманутые предыдущими реформами, приняли эту идею в штыки. По стране начались забастовки, рейтинг Путина упал до 65% — недопустимо низкого для него значения. Кудрину пришлось публично извиняться за ошибку и отыгрывать назад.

Эта ситуация должна была быть особенно неприятной для Путина потому, что Россия в этот момент купалась в нефтяных сверхдоходах и могла залить любую проблему деньгами. Так Путин и решил действовать. Начиная с 2005 года он вместо реформ предпочитал делать ставку на «национальные проекты». По этой схеме он мог сам выбрать проект или задачу и выделить подконтрольному ему игроку деньги на их реализацию. Во многом это напоминало советскую систему ударных строек, только участниками двигали не энтузиазм или государственное насилие, а желание обогатиться.

В 2007 году Набиуллина вернулась в правительство. К этому моменту разговоры о структурных реформах уже сошли на нет. Она сменила на посту министра экономического развития и торговли Германа Грефа — тот ушел заниматься перестройкой Сбербанка, крупнейшего государственного банка страны. «Денег слишком много, уже можно и не менять ничего. В таких условиях работать невозможно», — объяснял он свое разочарование. Набиуллина пришла продолжать то, что начал Греф, без особой надежды на успех, просто чтобы не стало еще хуже. Ей не всегда это удавалось.

Кудрин вспоминал, как в 2008 году Путин собрал экономических чиновников на совещание, чтобы обсудить саммит АТЭС–2012 — экономический форум во Владивостоке, на который должны были собраться главы и представители стран Тихоокеанского региона. В рамках путинской логики нацпроектов при подготовке к саммиту предлагалось закачать деньги в Дальневосточный регион, который по своему развитию сильно проигрывал соседнему Китаю. Решение принимало не правительство, а Совет безопасности. Возникла также идея провести саммит на острове Русский и для этого построить на нем университет. Проблема заключалась в том, что на острове не было никакой подходящей для этого инфраструктуры — не существовало даже моста, который соединял бы его с городом. Стоимость стройки оценивалась в 100 миллиардов рублей, а смысл этой инвестиции оставался туманным. Альтернативным вариантом было просто отреставрировать уже имевшийся университет в городе. Этот план первоначально поддерживала Набиуллина, но когда дело дошло до совещания с Путиным, она не решилась ему возражать. В результате стройку перенесли на остров.

Неспособные настоять на структурных реформах либеральные экономисты пригодились Путину в ситуации, когда возникли настоящие трудности. Еще в 2007 году в США начался ипотечный кризис, в 2008-м он перекинулся на остальной мир. Цена нефти марки Brent упала со 147 долларов за баррель до 34. По аналогии с 1998 годом инвесторы стали ждать дефолта российской экономики. В этот раз его не случилось: правительство влило в экономику сотни миллиардов рублей, которые специально для такого случая были отложены в Стабилизационный фонд. Это помогло примерно за год справиться с масштабным кризисом, но в результате усилило зависимость экономики от государства. Структурные проблемы это тоже не решило — Россия по-прежнему очень сильно зависела от цен на нефть. Через год они снова выросли почти до 80 долларов, но рост ВВП замедлился. Ни о каких 8% в год речь больше не шла, догнать Португалию не получалось.

То, что и экономика, и реформы буксуют, политическое руководство страны вполне понимало. В мае 2008 года Путин передал президентское кресло своему другу Дмитрию Медведеву, а сам занял пост премьер-министра. Когда борьба с финансовым кризисом закончилась и нужно было начинать снова думать про будущее, Медведев опубликовал манифест «Россия, вперед!». В нем новый президент риторически спрашивал: «Должны ли мы и дальше тащить в наше будущее примитивную сырьевую экономику, хроническую коррупцию, застарелую привычку полагаться в решении проблем на государство, на заграницу, на какое-нибудь „всесильное учение“, на что угодно, на кого угодно, только не на себя?» И отвечал: нет. В качестве выхода предлагались строительство «умной» экономики и демократизация общества. Все это нужно было делать постепенно, избегая революционных потрясений.

Еще через полтора месяца Медведев сделал новое программное заявление. В своем блоге — а президент-модернизатор теперь использовал интернет, чтобы общаться с гражданами — он опубликовал видеообращение в День памяти жертв политических репрессий: «До сих пор можно слышать, что эти многочисленные жертвы были оправданы некими высшими государственными целями. Я убежден, что никакое развитие страны, никакие ее успехи, амбиции не могут достигаться ценой человеческого горя и потерь. Ничто не может ставиться выше ценности человеческой жизни». Медведев говорил про историю, но аудитория восприняла его сообщение как реплику в споре о современных преобразованиях. Новый президент по сути утверждал бесперспективность авторитарной модернизации в стране.

Слабым местом Медведева оказалось то, что по сложившимся правилам игры он мог реформировать только те сферы, где не нарушил бы интересы ключевых игроков — близких к Путину силовиков. Такими сферами были цифровизация и инновации. Через две недели после поста про репрессии он выступил с посланием Федеральному собранию Российской Федерации и объявил об организации «мощного центра исследований и разработок»: «Речь идет о создании современного технологического центра, если хотите, по примеру Силиконовой долины и других подобных зарубежных центров. Там будут формироваться условия, привлекательные для работы ведущих ученых, инженеров, конструкторов, программистов, менеджеров и финансистов». Этим центром стало Сколково. Медведев вряд ли об этом думал, но его идея «кармана эффективности» больше всего походила на логику сталинской шарашки, когда государство бросало неограниченные ресурсы на то, чтобы добиться прогресса в разработке высоких технологий, не реформируя остальное общество.

В январе 2010 года члены правительства, включая Набиуллину, отправились на специально организованный для них семинар по инновациям в Массачусетский технологический институт — ведущий профильный американский университет. «Хотелось понять, почему у них получается, а у большинства других стран — и в России тоже — нет», — рассказывал журналисту «Ведомостей» помощник Медведева Аркадий Дворкович. По результатам поездки MIT и Сколково договорились о сотрудничестве. Вскоре в поле за МКАДом начали строить инновационный центр. По поручению Медведева Набиуллина разработала специальный закон, устанавливающий для центра особый правовой режим: государство попыталось ограничить само себя, чтобы не мешать себе создавать инновации.

В июне 2010 года в Москве прошла конференция, посвященная десятилетию экономической программы Грефа и ЦСР. Авторы программы собрались, чтобы подвести итоги своей работы. С одной стороны, они должны были быть довольны — только что закончилось самое выдающееся десятилетие в российской экономической истории, не считая НЭПа 1920-х. Никогда еще на памяти жителей страны они не богатели так сильно и так стабильно. С другой стороны, даже по оценкам самих реформаторов, выполнить задуманное им удалось на 36%. К невыполненным целям относились победа над коррупцией, создание независимых судов, избавление от сырьевой зависимости. Более того, нельзя было сказать, что эти реформы провалились случайно. Нереализованные 64% программы касались концептуального ядра путинской власти.

Российский политолог Владимир Гельман называет возникший в эти годы политический и экономический порядок «недостойным правлением». Его отличают такие черты: извлечение ренты превратилось в главную цель управления; все ключевые решения завязаны на фигуре президента, а остальные игроки лишены автономии; формальные институты работают, только если не мешают извлечению ренты; за ренту друг с другом соперничают неформальные клики. За десять лет в стране окончательно был сформирован кумовской капитализм для своих, и без радикальной политической реформы исправить его не получалось.