Превращение службы государству в нравственный долг было в конце 1990-х центральной темой обсуждения для либеральных экономистов и их сторонников. За месяц до манифеста Путина близкий друг Чубайса и Гайдара Алексей Улюкаев опубликовал текст с программным названием «Правый поворот». Поворачивать нужно было в сторону от прежних демократических идеалов. Пережив серию неудачных попыток реформ, либеральные экономисты уверились в том, что демократия, ограничивающая власть президента, может быть только источником опасности: в 1992 году депутаты-лоббисты тормозили гайдаровские инициативы, в 1993-м оппозиционный парламент чуть не развернул политический курс на 180 градусов, потом популисты из ЛДПР не дали реформаторам сформировать партию власти, в 1996-м из-за выборов пришлось отложить все и заниматься спасением рейтинга президента и так далее. Демократы, коммунисты, промышленники и олигархи на протяжении всего ельцинского времени ослабляли власть президента и не давали провести единственно верные радикальные реформы. Теперь с этим можно было покончить. Улюкаев писал о том, что власть должна быть сильной и правильной, а будет она демократической или монархической — уже не важно. Главное — быть патриотом. «Мы привязаны навеки к этой огромной и прекрасной стране и вырвемся из нее не иначе, как вырвав с тем и кусок собственного сердца», — нагнетал автор.

«Правый поворот» по сути завершал дискуссию о целях и средствах, которая шла в кругу реформаторов все десятилетие. Придя в правительство во время распада СССР, экономисты из круга Егора Гайдара столкнулись с задачей, которую до этого еще никому не приходилось решать. Им нужно было провести огромную страну через тройной переход — от плановой экономики к рынку, от партийной диктатуры к демократии и от многонациональной империи к национальному государству. В каком порядке следовало совершать этот переход? Чему отдать приоритет? В силу своего образования (все они начинали как экономисты-марксисты) и положения (писали речи и программы для политической элиты) они поначалу сделали выбор в пользу рыночной трансформации: главное — построить рынок, а все остальное произойдет само собой. Но рынок, который мог бы решить все проблемы, никак не возникал.

Особенно болезненным стал дефолт 1998 года. Внешние шоки и непродуманная государственная политика привели к тому, что за полгода рубль подешевел по отношению к доллару больше чем в три раза, многие предприятия и банки разорились, вкладчики потеряли рублевые сбережения, а с ними — и доверие к экономистам-рыночникам. Правительство молодых реформаторов во главе с Сергеем Киреенко не получило достаточной защиты ни от одной из сторон, на которые они рассчитывали: ни от президента Ельцина, ни от олигархов, ни от международного сообщества. Премьера и его министров уволили (ушла и Набиуллина), а реформаторы стали мечтать о сильной руке, которая снимет с них всю политическую ответственность и даст мандат на проведение преобразований. Одним из образцов такой сильной руки был чилийский диктатор Аугусто Пиночет. В 1970-е годы он расправился с социалистической и коммунистической оппозицией в Чили, пригласил команду технократов и провел рыночные реформы. Через месяц после дефолта в главной деловой газете страны «Коммерсант» вышло интервью с Пиночетом. Стареющий диктатор на пенсии советовал россиянам: «У вас многие привыкли жить на халяву. <…> Нужно менять менталитет». Пиночет рассказывал, что шел на жесткие меры, но никогда не вмешивался в работу реформаторов: «А результат? Вон за окном порт. Корабли загружены нашими продуктами, предназначенными на экспорт. Раньше мы всегда импортировали пшеницу».

Получив мандат на подготовку проекта реформ для Путина, ЦСР лихорадочно принялся за дело: просьбу присылать свои предложения разослали в сотню научных организаций, пригласили иностранных консультантов, начали серию семинаров по разным аспектам экономической политики. Эльвира Набиуллина, судя по всему, играла в этих процессах ключевую роль как человек, сводящий все предложения по структурной трансформации экономики в связную программу. К концу мая 2000 года программа была готова.

Греф с коллегами предложили установить новый социальный контракт, осуществить реформу власти и провести модернизацию экономики. Так же, как в манифесте Путина и тексте Улюкаева, речь шла о том, что в обществе должна случиться моральная революция, в рамках которой доверие между людьми и государством будет восстановлено и все вместе начнут продуктивно работать на благо страны. За итоговый текст Греф отвечал вместе с Набиуллиной.

Чтобы не сковывать себя формальными ограничениями, Путин не стал официально принимать программу ЦСР, но предложил ее авторам министерские посты. Греф возглавил Министерство экономического развития и торговли. Набиуллина стала его заместителем с фокусом на институциональные реформы. Ключевой союзник Грефа Алексей Кудрин был назначен министром финансов, своим заместителем он сделал Улюкаева.

Реформы начались на невероятно благоприятном фоне: экономика России быстро восстанавливалась после дефолта благодаря дешевому рублю, цены на нефть стремительно росли (в 1999 году они падали до 10 долларов за баррель, а в 2000-м держались в районе 30), рейтинг Путина оставался высоким, парламент почти не сопротивлялся и не мешал принимать жесткий бюджет с сокращенными социальными расходами. Летом 2000 года правительство провело первую реформу — ввело плоскую шкалу подоходного налога в 13%. Идея выглядела рискованной, потому что грозила стране дефицитным бюджетом, но в итоге оказалась невероятно успешной: собираемость налогов поднялась, и бюджет вырос. По итогам года ВВП увеличился на 10% — на два процента больше, чем требовалось, чтобы начать догонять Португалию.

В июле 2000 года Путин выступил с посланием Федеральному собранию. Он специально говорил о налоговой реформе, но окружил экономические вопросы более широким контекстом: «Вопрос стоит гораздо острее и гораздо драматичнее. Сможем ли мы сохраниться как нация, как цивилизация, если наше благополучие вновь и вновь будет зависеть от выдачи международных кредитов и от благосклонности лидеров мировой экономики?» За экономический блок речи отвечали Набиуллина и советник Путина Андрей Илларионов. На следующий год роль Набиуллиной в подготовке послания стала еще значительнее. Она почти не спала две ночи, чтобы доработать текст в «прогрессивно-либеральном тоне». Правда, узнать об этом смогли только журналисты газеты «Ведомости» — благодаря своим источникам в правительстве. Сама Набиуллина публично политику не комментировала, все слова произносил Путин.

Набиуллина и другие экономисты-реформаторы согласились с ролью исполнительных профессионалов, которые работают на достижение конкретных целей. «Я действительно чувствую себя технократом, временно пришедшим во власть для того, чтобы попытаться устроить более рационально государство и сделать так, чтобы потом, когда я уйду из этой государственной власти, мне было проще в этом государстве жить», — объяснял журналистам Греф. Сферу политического они оставляли Путину — в их глазах за этим стояли не цинизм и безразличие, а героика самоотречения.

Лучше всего такую установку суммировал Анатолий Чубайс. В 2003 году он выступил на съезде СПС с зажигательной речью: «Конечно, вы знаете, что именно 12 лет назад, в 1991 году, как раз на вершине развитого социализма, нас позвали, чтобы спасти страну от массового голода. Это известный факт, но чуть менее известен тот факт, что это именно наших отцов в 1941 году, когда Сталин уничтожил весь цвет Советской Армии, позвали защищать Родину. Совсем плохо известен тот факт, что еще раньше Александр II, когда ему нужно было проводить земельную реформу в России и освобождать крестьян, позвал нас, а не кого бы то ни было. А еще раньше Петр I, когда ему нужно было строить великий город и закладывать основы новой России, нас позвал для этого. Так было всегда, потому что всегда, когда в стране нужно что-то создавать, строить, наводить порядок, решать, отвечать за свои решения, преодолевать, добиваться цели, то есть делать, зовут нас, потому что мы — люди дела, потому что мы в России были, есть и будем!»

Совсем скоро реформаторы убедились, что у этого контракта с государством есть и негативная сторона. 25 октября 2003 года сотрудники ФСБ арестовали Михаила Ходорковского — владельца «ЮКОСа», самой эффективной нефтяной компании и одного из крупнейших налогоплательщиков России. Ходорковского обвинили в хищении имущества и уклонении от уплаты налогов. Возмущенный Чубайс собрал представителей бизнеса и подготовил вместе с ними заявление, адресованное президенту. Все они увидели в аресте Ходорковского подрыв того социального контракта, о котором Путин говорил в 1999 году: «Грубые ошибки власти отбросили страну на несколько лет назад и подорвали доверие к ее заявлениям о недопустимости пересмотра результатов приватизации».

Путин призвал «прекратить спекуляции и истерики» и сказал, что во всем разберутся правоохранительные органы. Слова, которые он произносил, были неотличимы от манифестов реформаторов, мечтавших о диктатуре закона: «Иначе мы никого не научим и не заставим платить налоги и отчисления в социальные фонды, в том числе и пенсионные, [и тогда] нам никогда не переломить оргпреступность и коррупцию». Правда, представления о диктатуре закона у президента были специфические. В декабре 2004 года 77% крупнейшего актива «ЮКОСа», компании «Юганскнефтегаз», было продано по заниженной цене никому не известной «БайкалФинансГруп». Через три дня за десять тысяч рублей «БайкалФинансГруп» была куплена «Роснефтью» — государственной компанией под управлением Игоря Сечина, близкого соратника Путина, занимавшего должность замглавы президентской администрации.

Набиуллина арест Ходорковского никак не комментировала, но не могла не знать об ужасе, в который эти события повергли ее коллег. Ее ближайшая университетская подруга Ирина Ясина работала одним из руководителей организованного Ходорковским фонда «Открытая Россия» и не скрывала своего возмущения произволом властей. «Правила игры не соблюдаем, ничего толкового в сфере бизнеса не делаем, только мешаем. Государство — замечательно было сказано, по-моему, Салтыковым-Щедриным[4] — расположилось в России, как оккупационная армия. <…> Пограбить и убежать», — говорила Ясина.

К этому моменту Набиуллина уже не работала в правительстве — она вернулась в ЦСР, чтобы готовить для Путина экономическую программу к следующим выборам. Большинство экспертов сходилось во мнении, что заявленные реформы начали буксовать. Очевидные успехи в сфере стабилизации (снижение госдолга, инфляции, появление профицитного бюджета) сочетались с провалом в тех сферах, от которых зависела диверсификация экономики (судебная реформа, снижение роли силовиков, развитие собственного технологичного производства).

О том, что атмосфера страха плохо сочетается с экономическим ростом, в ЦСР говорили открыто. В декабре 2004 года Центр провел конференцию «Экономические реформы: российская повестка дня и мировой опыт». На ней Кудрин заявил, что таких высоких темпов роста, как в последние годы, в России больше не будет, а другие экономисты отмечали, что бизнесу приходится работать в ситуации «презумпции виновности». «Реформаторы проиграли силовикам, реформы остановлены, экономический рост прекратился, причем надолго», — подвели итог конференции в «Коммерсанте».