Успех партии мало что значит, кроме тех случаев, когда нация использует эту партию для великой и ясной цели.

Испано-американская война оказалась для США делом очень легким и прибыльным. Испанская армия и флот были разгромлены очень быстро. Но, хотя основная масса довоенной пропаганды вращалась вокруг Кубы и жестокого обращения испанцев с населением этого стратегически важного острова, основной удар был нанесен на Дальнем Востоке. США заняли Филиппины – и стали на шаг ближе к Китаю, главной цели великих держав второй половины XIX и начала XX века.

Это было неожиданностью для соперников США. Они полагали, что США ограничатся только военно-морской базой или одним или двумя крупнейшими островами архипелага вроде Лусона. Когда в октябре 1898 года в Париже начались мирные переговоры между Испанией и США, поначалу американская делегация требовала лишь уступки Лусона. Но в конце октября президент МакКинли приказал делегации требовать весь архипелаг. Чтобы подсластить пилюлю поражения, американцы также предложили Испании 20 миллионов долларов за утраченные дальневосточные территории. Испанцы приняли эти условия и в декабре 1898 года подписали мирный договор. Согласно Парижскому мирному договору США получали Пуэрто-Рико, Филиппины и остров Гуам, а Испания отказывалась от прав на Кубу. Триумф американской внешней политики был полным. Даже их соперники были вынуждены смириться с расширением американского присутствия на Тихом океане. Англичане предпочли американское присутствие на Филиппинах проникновению туда немцев, которые чрезвычайно оживились при перспективе крушения испанской колониальной империи и в следующем, 1899 году даже купили у испанцев несколько стратегических важных архипелагов в Тихом океане. Кроме того, Британия была в то время занята в Африке, подавляя исламистов в Судане, а разразившийся в сентябре Фашодский кризис обострил англо-французские противоречия. Было и другое соображение, способствовавшее английской уступчивости. Обстановка в Южной Африке накалялась, готовилась Вторая англо-бурская война, которая должна была поставить под контроль Британской империи крупнейшие (из известных на тот момент) месторождения золота и обезопасить стратегически важные владения в Южной Африке (поскольку сила вещей делала бурские республики Трансвааль и Оранжевая все более прогерманскими). Можно было заранее сказать, что жесткая политика в отношении буров приведет к всплеску антианглийских настроений, и в таких условиях злить в придачу к европейским державам еще и США было не самым лучшим решением. В целом линия на «Великое сближение» проводилась англичанам с железной последовательностью:

Первый лорд-адмирал Фишер прямо сказал своим гражданским начальникам, что Великобритании следует «как угодно избегать такой [англо-американской] войны», потому что, предупредил он, «ни при каких мыслимых обстоятельствах мы не сумеем уклониться от сокрушительного и унизительного поражения в схватке с Соединенными Штатами»… «Надо оставить Канаду в покое, и не имеет значения, каковы были причины ссоры и кто прав». […] Граф Селборн подвел итог: «Я бы никогда не стал ссориться с Соединенными Штатами, будь у меня такая возможность». В духе этого умозаключения Великобритания «вычеркнула» США из своего канонического «двухдержавного стандарта», который обязывал королевство иметь столько же линейных кораблей, сколько будет у двух ближайших соперников, взятых вместе[150]…

Успех в войне против Испании позволил, наконец, продавить аннексию Гавайев. В 1893 году Кливленд отказался аннексировать Гавайи, а в 1897 году МакКинли не удалось провести через Сенат договор об аннексии Гавайев. Только в 1898 году, на волне патриотического энтузиазма, была принята совместная резолюция Палаты представителей и Сената (резолюция Ньюлендса) о присоединении этого архипелага к Соединенным Штатам. Военная победа позволила президенту МакКинли занять твердую позицию по вопросу об архипелаге Самоа, который с 1880-х годов принадлежал совместно США, Британии и Германии, и добиться его раздела между тремя державами.

Но при этом далеко не у всех в самой Америке такие успехи такой малой ценой (за всю войну США потеряли не больше 2,5 тысячи солдат, и то больше от болезней, чем от испанских пуль) вызывали восторг. Значительная часть Демократической партии выступала резко против американского великодержавия. Оппозиция складывалась из нескольких элементов. Были люди, догматично верившие в американскую Конституцию, считавшие, что превращение Америки в имперскую нацию неизбежно приведет к эрозии демократии. Это мнение выражал Уильям Брайан, сказавший, что «если Америка станет империей, то потеряет демократию». Брайана в этом поддержали остатки «либерально-республиканцев» вроде Чарльза Фрэнсиса Адамса, Карла Шурца и Марка Твена. Другим элементом были расисты, которые опасались, что территориальное расширение Америки, особенно за морями, увеличит долю цветного, небелого населения США. И точка зрения вторых была даже популярней, чем первых – поскольку до 1898 года именно расистские соображения эффективно срывали все попытки республиканских администраций приобрести для США заморские владения[151]. Третьим элементом были профсоюзы – из боязни, что присоединение новых территорий с цветным населением, чей труд будет очень дешевым, понизит зарплаты американских рабочих. Американскую экспансию также затрудняло то, что Сенат ревниво относился к своим полномочиям и стремился сохранить свой престиж и власть в области дипломатии. На момент 1898 года положение было следующим:

Сенат контролировал назначения в американский консульский и дипломатический корпус, блокировал договоры и в целом угрожал президенту и представителям исполнительной ветви власти. Генри Адамс, размышляя о сроке Джона Хэя на посту государственного секретаря, следующим образом описывал результаты господства Сената: «…государственный секретарь существует только для того, чтобы напоминать о существовании мира, который Конгресс предпочел бы проигнорировать; об обязательствах, которые Конгресс отвергает всегда, когда может; о сделках, которым Конгресс не доверяет и старается либо использовать их в свою пользу, либо отвергнуть. С первого дня существования Сената он интриговал против государственного секретаря всегда, когда этого последнего обязывали расширять свою деятельность за пределы назначения консулов…»[152]

Неудивительно, что до Испано-американской войны Сенат отверг двадцать важных договоров и вообще был самой серьезной помехой для активной внешней политики.

Но все же империалистической группировке государственных деятелей во главе с президентом МакКинли (другими ее столпами были вице-президент Теодор Рузвельт и секретарь по военным делам Элиу Рут, сенаторы Альберт Беверидж и Генри Кэбот Лодж и интеллектуал Альфред Мэхэн) удалось продавить как резолюцию об аннексии Гавайев, так и ратификацию мирного договора с Испанией. Америка вышла в большой мир. И эта война, и ратификация мирного договора воспринимались как получение Америкой пропуска в высшую лигу. И все же сам первый порыв Америки во внешний мир был вызван скорее ощущением, что нужно ловить момент, что лучше двинуться сейчас, когда есть благоприятные обстоятельства (предельная слабость Испании, готовность Британской империи идти на уступки, растущее англо-немецкое соперничество), чем потом, в, возможно, худших условиях. Как писал Генри Кэбот Лодж еще за три года до Испано-американской войны:

Явно проявляется современная тенденция к консолидации в области как труда, так и капитала, и это же верно и для наций. Современность движется к концентрации народов и территорий в великие нации и обширные владения. Великие нации быстро поглощают ради собственной обороны сегодня и экспансии завтра все пустые территории земного шара. Это движение ради цивилизации и прогресса расы. США, как одна из великих наций мира, не должны отстать[153].

И именно серьезная оппозиция как закреплению выгод, полученных от войны, так и относительно быстрое падение интереса общественного мнения к заморской империи показывают, что на момент рубежа веков американский народ еще не готов был к активной и постоянной внешнеполитической деятельности своего государства – в отличие от своего руководящего слоя. Кроме того, во внутренней политике Испано-американская война позволила США залечить идеологические раны Гражданской войны. Впервые бывшие «южане» и бывшие «северяне» сражались плечом к плечу против внешнего врага.

Символом того, что Америка является полноправным членом клуба великих держав, было участие в подавлении Боксерского (Ихэтуаньского) восстания в Китае в составе международной коалиции (Великобритания, Германия, Франция, Россия, Австро-Венгрия, США, Япония, Италия). Америка почти сразу же после победы над Испанией и обретения статуса великой державы объявила о главной цели своей экспансии – о Китае. В сентябре 1899 года (то есть еще до подавления восстания в Китае) государственный секретарь Джон Хей провозгласил «доктрину открытых дверей». Ее суть заключалась в недопущении раздела Китая, в равном доступе всех великих держав на китайский рынок и в предоставлении американским коммерсантам и промышленникам в сферах влияния европейских держав и Японии тех же льгот и тарифов, какими пользуются европейцы и японцы. Нота была официальной декларацией американской политики в Китае, но в ней был выражен самый дух американской политики в колониальном вопросе. Демократическое устройство и идеология США значительно затрудняли для них прямой колониализм – что показали трудности, связанные с присоединениями 1898 года, как внутриполитические, в виде антиимпериалистической оппозиции, так и широкая оппозиции американскому владычеству на Кубе и Филиппинах, – и поэтому они требовали такой «неформальной империи», в рамках которой они получали бы все выгоды от экспансии на ту или иную территорию, но были бы свободны от несения политических, военных и административных издержек[154]. В Восточной Азии эта столь дорогая американцам иллюзия была развеяна войной с Японией и победой коммунизма в Китае. Однако нельзя сказать, что «неформальный империализм», несмотря на все неудачи такой политики, был в США дискредитирован. Американским сторонникам более энергичной формы экспансии, подразумевающей прямое присутствие на покоренных территориях, не удалось сделать свои воззрения господствующими в американском обществе – и это вынуждало их идти на компромиссы с антиимпериалистами и стремиться к «неформальной империи».

Державы предпочли ответить уклончиво. Ни одна из них не возразила прямо против принципа «открытых дверей», но ответные ноты были наполнены таким количеством оговорок, что превращали эту доктрину в набор благих пожеланий. Однако ободренные отсутствием прямых отрицательных ответов, американцы в марте 1900 года торжественно заявили, что эта доктрина принята всеми державами, имеющими интересы в Китае. Иногда наглость действительно является даже не вторым, а первым счастьем. Впрочем, стоит отметить, что поражение Китая в Китайско-японской войне стало для европейцев признаком дальнейшего ослабления Цинского Китая и потому стимулировало попытки прямого контроля над китайской территорией. К примеру, в ноябре 1897 года немцы, мстя за двух убитых миссионеров, захватили территорию Цзяо-Чжоу (Киао-Чао) в провинции Шаньдун, и в марте 1898 был подписан немецко-китайский договор о ее аренде Германией на 99 лет, а также о получении немцами исключительных прав на строительство железных дорог и разработку угольных месторождений во всей провинции Шаньдун. В апреле того же 1898 года французы «арендовали» на 99 лет стратегически важную бухту Гуанчжоувань в Южном Китае. Британцы, стремясь не отстать от немцев, захватили в мае 1898 года Вэйхайвэй в провинции Шаньдун и в том же 1898 году «взяли в аренду» (в кавычках, потому что хотя конвенция предусматривала арендную плату за территорию, но англичане ничего не платили) на те же 99 лет ряд территорий, примыкающих к Гонконгу. В то же время сильнейшие державы опасались того, что полный раздел Китая закроет для них обширный китайский рынок и им придется довольствоваться лишь своей сферой влияния (которая в любом случае будет меньше всего Китая). Поэтому в 1900 году Британия и Германия заключили соглашение (так называемое соглашение Янцзы) о том, что обе державы будут противодействовать разделу Китая. Тем не менее на практике ряд китайских провинций был в сферах влияния тех или иных великих держав: британцы контролировали бассейн Янцзы, японцы после войны с Китаем влияли на Фуцзянь и боролись с русскими за влияние на Корею и Южную Маньчжурию, немцы получили Шаньдун, французы – южные китайские провинции, примыкающие к французским колониальным владениям в Индокитае. Тем не менее сами размеры Китая и множество претендентов на куски китайского пирога затрудняли раздел этой державы. Но равновесие между великими державами было неустойчивым, что делало возможным как раздел Китая, так и неформальный экономический контроль при сохранении его территориальной целостности. Хорошим примером такого двойственного отношения было то, что Германия, подписав вышеупомянутое «соглашение Янцзы» с Британией, почти сразу же сделала оговорку, что принцип «открытых дверей» не распространяется на Маньчжурию, так как немцы тогда не желали портить отношения с Россией. США же сами по себе были тогда слишком слабы, чтобы в одиночку отстоять территориальную целостность Китая от европейцев и монопольно закрепить за собой рынок Китая. Европа все еще была центром мира.

После допуска в клуб великих держав США почти сразу же одержали еще одну крупную дипломатическую победу. Под давлением Америки Британия была вынуждена в одностороннем порядке отказаться от своей оппозиции сооружению американцами Панамского канала безо всякой компенсации (договор Хея-Пенсфорта 1901 года) и пойти на уступки США по вопросу о канадско-аляскинской границе в пользу США (1903 год).

Тем не менее Уильям МакКинли не дожил до триумфа своей политики. 6 сентября 1901 года на Панамериканской выставке в Буффало он был застрелен анархистом Леоном Чолгошем. Рубеж веков был вообще богат на покушения анархистов и других революционеров на государственных деятелей. В 1894 году был убит президент Франции Сади Карно; в 1898 году была зарезана императрица Австрийская Елизавета; в 1900 году убит король Италии Умберто I; в 1901 году анархист стрелял в немецкого кайзера Вильгельма II; в 1901 году убит министр народного просвещения Российской империи Николай Боголепов, в 1902 году – министр внутренних дел Владимир Сипягин; в 1903 году король Сербии Александр вместе с супругой убиты военными заговорщиками за прогерманскую политику; с 1904 по 1907 год в России гуляет волна революционного террора, унесшая жизни генерал-губернатора Великого княжества Финляндского Николая Бобрикова, министра внутренних дел Вячеслава Плеве, московского градоначальника великого князя Сергея Александровича и многих других государственных чиновников рангом поменьше; в 1906 году во время свадьбы испанского короля Альфонса XII в него была брошена бомба; в 1908 году террористы-республиканцы убили короля Португалии Карлуша I и его наследника Луиша Филиппе; в 1913 году король Греции Георг I был убит анархистами. Акция Чолгоша (вдохновленного еврейкой-эмигранткой из России Эммой Гольдман) примечательна другим. Он мотивировал свое покушение на МакКинли плохим положением рабочих в США. Однако именно при МакКинли были предприняты шаги для того, чтобы найти компромисс между большим бизнесом и рабочими, а сама атмосфера промышленного подъема и прогрессистских реформ способствовала улучшению положения рабочего класса.

Смерть Уильяма МакКинли сделала президентом США Теодора Рузвельта. Это был первый в истории США глава государства, теснейшим образом связанный с движением прогрессистов. Стоит рассказать о нем подробнее.

Бурная американская колонизация своих западных территорий в общих чертах завершилась в 1890-х годах, фронтир, так много давший американской культуре и национальному характеру как хорошего, так и плохого, был закрыт. Теперь настало время упорядочивания американского общества, превращения его в менее хаотичное, непредсказуемое и более объединенное. Этим и занялось прогрессистское движение. Его костяком были американский средний класс и протестантские пасторы.

Прогрессисты сконцентрировали огонь своей критики на политической коррупции, бесконтрольности трестов и промышленно-финансовых магнатов, проблемах, вызванных волной восточно– и южноевропейской иммиграции и общим упадком общественной и личной морали. Прогрессисты выступали за научное и беспристрастное решение проблем, стоящих перед обществом, специалистами, овладевшими «социальными науками», за более ответственный подход к природным ресурсам и рабочему времени. К этому добавлялся агрессивный американский национализм, который внутри страны выражался в требовании ускорить американизацию прибывающих иммигрантов (и во флирте с евгеникой и требованиях стерилизации «неполноценных»), усилить президентскую власть, а для значительной части прогрессистов естественным, неизбежным и желательным следствием их политики было проецирование американского могущества вовне.

Прогрессизм тем самым выступал как мощная дисциплинирующая сила в общественной жизни страны. Средний класс и значительная часть духовенства, поддержавшая «социальное Евангелие» (движение, считавшее, что применение христианской этики поможет решить острые социальные проблемы) и прогрессизм, играли очень важную роль. Они занимали место. Одно дело, когда реформы, сколько угодно – по тем временам – радикальные, поддерживают респектабельные люди: священники, интеллектуалы, государственные деятели. И совсем другое, когда резких изменений в общественной жизни прямо требуют, к примеру, мусорщики, ассенизаторы или цыгане-попрошайки. Прогрессизм, занимая место на левом фланге американской политики, не давал оформиться как серьезной политической силе социалистам – поскольку привлекал к себе все те слои, которые хотя и не разделяли социалистической идеологии, но могли бы стать попутчиками социалистической партии. Хотя скелет для социализма в США уже был в 1900-е годы (время быстрого роста популярности социалистической партии после кризисных 1880-х и 1890-х годов), но прогрессизм не давал нарастить на этом скелете мясо.

Крупнейшими мыслителями-прогрессистами были Герберт Кроли и Джон Дьюи. Их труды во многом систематизировали и обобщали воззрения американских интеллектуалов того времени. Безусловно, они воспринимали себя как революционеров, продолжающих традицию Американской войны за независимость, с ее неприязнью к монархии, аристократии, вообще к Европе.

Кроли был более умеренным. Он предпринял значительные усилия, чтобы реабилитировать репутацию Александра Гамильтона. Основными темами книги, сделавшей его знаменитым, «Обещания американской жизни», были:

– американский национализм, который, собственно, и сделал США после Гражданской войны единым и сильным государством, государством, которое было большим, чем просто сумма составлявших его штатов;

– необходимость нового трактования принципов демократии в американском обществе после закрытия фронтира;

– повышение эффективности производства, которое сможет обеспечить выживание и процветание американской промышленности в мире беспощадной межгосударственной конкуренции.

Только сильное национальное государство могло сохранить как демократию, так и капитализм в XX веке, считал Кроли. Нельзя сказать, что он ошибался. Но национализм Кроли, несмотря на его германофилию, был тесно связан с противопоставлением европейских наций и американской, поскольку только американское национальное сознание тесно переплетено с демократической идеологией:

Нация, и в особенности европейская нация, не может позволить себе стать чрезмерно полностью демократической сразу же, поскольку сделав так, она уничтожит традиции, от которых зависит ее национальное единство. Но нет причин, почему демократия не может полностью доверить свои интересы попечению национальному интереса – и здесь, в частности, важнейшая причинам, почему американской демократии следует по чувству и убеждению стать полностью, открыто и твердо-националистической. […] Американцы могут доверить свои интересы национальному интересу, потому что американская национальная связность опирается не только на определенные формы исторических связей, но на верность демократическому принципу[155].

Отличием Кроли от других прогрессистов было то, что он верил не в расширение демократии, но в баланс между сильным центральным правительством, экономическим эффективными крупными корпорациями (Кроли был против антитрестовских мер, считая, что они понижают экономическую эффективность) и легальными, патриотическими профсоюзами. Во внешней же политике Кроли считал исключительно важным для прогрессистов энергичное отстаивание интересов страны за рубежом и несение демократии, ведь если люди доброй воли не будут заниматься этим, то разного рода люди злой воли не будут столь же щепетильны.

Джон Дьюи был гораздо более радикален. Он яростно отрицал всю европейскую философию (за исключением Фридриха Ницше) как инструмент для защиты европейского старого порядка. Именно Дьюи принадлежат слова, что если США окажутся не в состоянии сокрушить европейский «феодализм» (а по сути – европейские традиции государственности и традиции интеллектуальной жизни), то они окажутся величайшей катастрофой в истории. Другая яркая его фраза (написанная, правда, уже после Первой мировой войны): «Разум, как описанная Кантом способность привносить в опыт обобщенность и законосообразность, все больше и больше шокирует нас своей ненужностью». Критика консерватизма европейской философии органично дополнялась нападками на рационализм, общие принципы и стандарты и даже на ясное различение целей и средств (потому что подчинение средств целям и само понятие «высших ценностей» глубоко враждебны американскому образу жизни и проповедуемой Дьюи философии «движения ради движения» и «обогащения ради обогащения»).

Такая философия органически дополнялась сформулированной в 1890-х годах тернеровской концепцией фронтира, согласно которой американский национальный характер сформирован в первую очередь колонизацией обширных западных пространств, но не усвоением восточными штатами высокой культуры своей «материнской страны», Великобритании. Следствием стало преобладание эгалитаризма и радикальной демократии в политической жизни страны и своего рода деевропеизация культурной и общественной жизни США. Как писал сам Тернер:

Американский интеллект обязан фронтиру своими потрясающими характеристиками. Это грубость и сила, соединенные с остротой и любознательностью. Это практический, изобретательный склад ума, способность быстро найти подходящие средства. Это умение разобраться в мире материальных вещей, нехватка художественности при склонности к эффектному завершению. Это безрассудность, возбудимость, энергичность. Это преобладающий индивидуализм, который может быть и добром, и злом. Это бодрость и восторженность, которые приходят со свободой. Все это черты фронтира или черты, порожденные существованием фронтира.

Переходя от панегирика к менее восторженной лексике, «стопроцентный американец» является интеллектуально и культурно ограниченным человеком, который легко возбуждается и столь же легко забывает – и при этом склонен к вооруженному насилию. Портрет, несомненно, впечатляющий – и многое объясняющий в американской внешней (да и внутренней тоже) политике. Как это далеко от идеала вигов. Впрочем, справедливости ради стоит отметить, что до «теории фронтира» Фредерика Тернера основной теорией американской исторической науки была немецкая расовая теория, согласно которой настоящие американцы (то есть англо– и германо-американцы), будучи по своему англосаксонскому «расовому» происхождению природными демократами, способными к самоуправлению и вообще к осмысленной политической деятельности, колонизовали американские пространства и «распространяли волну интеллекта с востока на запад» (слова одного из крупнейших американских историков XIX века Джорджа Бэнкрофта).

И все же отказ американских интеллектуалов и политиков смириться с тем, что фронтира больше нет, окажет очень серьезное влияние на американскую культуру и политику в XX веке. Психологически легко понять это желание обрести новый фронтир, новую постоянно идущую вперед границу – ведь старое пограничье с его природными богатствами и обширными просторами очень и очень сильно способствовало американскому экономическому рывку и при этом американцы там не сталкивались с серьезным внешним сопротивлением. И все же это постоянное стремление найти себе новую область легкой экспансии будет толкать Америку вперед как в области политики, так и в области культурной, общественной и экономической жизни.

У прогрессистов религиозный, протестантский мессианизм легко сочетался с мессианизмом национальным и идеологическим (превосходство американской формы демократии над всеми прочими формами правления). Это придавало им порыв и динамизм. Во внутренней американской политике, где они контролировали интеллектуальную жизнь страны, им сопутствовал успех. Но за рубежом результаты были смешанными – в том числе и потому, что революционная идеология, даже успешная у себя дома, далеко не всегда может успешно перестроить под себя чужие общества. Не такая уж простая это вещь – культура, чтобы в одночасье поменяться на принципиально иную.

Администрация Рузвельта решительно повернула руль в сторону реформ. Была объявлена политика «Честного курса» (Square Deal), главными целями которой были контроль над корпорациями, защита прав потребителя и окружающей среды. Рузвельт добился компромисса между рабочими и владельцами шахт во время пенсильванской стачки шахтеров в 1902 году. Также был запрещен детский труд в столичном округе Колумбия. Был принят акт об ирригации Ньюлендса (1902 год), по которому государство финансировало ирригационные проекты в западных штатах (и благодаря которому ряд территорий там стал вообще пригодным для сельскохозяйственной обработки). На общегосударственном уровне в 1903 году было создано новое центральное ведомство – Департамент торговли и труда (в 1913 году разделен на два независимых департамента – торговли и труда). В 1902 году был принят акт об ускорении рассмотрения дел, касавшихся раздробления стальных, железнодорожных, нефтяных и мясных трестов, а принятый в 1903-м Акт Элкинса дополнял Акт о торговле между штатами от 1887 года, позволяя Комитету по делам торговли между штатами налагать тяжелые штрафы на железнодорожные компании, которые изменяли бы тарифы на перевозку грузов. В 1906 году были приняты законы о контроле качества продуктов (Акт об инспекции мяса и Акт о чистой еде и напитках). В 1906 году был принят Акт Хепберна, расширявшей полномочия государственной комиссии по торговле между штатами; последовательно защищалась окружающая среда от хищнической эксплуатации (через создание национальных парков, государственной службы лесничих и т. д.).

Но во внешней политике Рузвельт, несмотря на весь свой милитаризм и национализм, действовал очень осторожно. Он продолжил политику МакКинли относительно Панамского канала и добился в 1902 году создания независимой (только от Колумбии, но не от США, понятное дело) Панамы, позволившей США прорыть канал между Атлантическим и Тихим океанами. Но его попытка энергично действовать в Китае кончилась неудачно. Рузвельт поддержал Японию во время Русско-японской войны 1904–1905 годов, впервые столь открыто отступив от традиции поддержания дружественных отношений с Россией. Американцы почти не скрываясь поддерживали революционизацию России (в частности, Джордж Кеннан, родственник известного американского дипломата и ученого Джорджа Фроста Кеннана, агитировал русских военнопленных в японских лагерях и вел пропаганду про пенитенциарную систему царской России). Без дипломатической и финансовой поддержки от Великобритании и США Япония не решилась бы на войну с Россией и не смогла бы выдержать тяжесть войны с ней. В итоге, получив Южную Маньчжурию в качестве своей сферы влияния, японцы «отблагодарили» американцев, не пустив туда их бизнес (хотя именно проникновением на маньчжурские рынки американцы мотивировали свою поддержку Японии, опасаясь, что победа России и превращение всей Маньчжурии в русский протекторат или даже продолжение имперской территории закроет ее для американских товаров и капиталов). Еще хуже для американцев было то, что Япония, впечатленная стойкостью русских на поле брани, постепенно начала улучшать отношения с Российской империей, что закончилось подписанием в 1916 году русско-японского союзного договора.

Президент Рузвельт, сделав правильные выводы из этого, приступил к наращиванию американских военно-морских сил. При нем в 1907 году был отправлен в кругосветное путешествие «Большой белый флот» – эскадра из 16 броненосцев – первая столь масштабная демонстрация американского флага за пределами Западного полушария. У демонстрации были и практические последствия: Япония была вынуждена пойти на «джентльменское соглашение» Рута – Такахиры, которое ограничивало японскую иммиграцию в Калифорнию, вынуждало японцев признать американскую аннексию Гавайев и Филиппин и территориальную целостность Китая в обмен на признание американцами особых прав Японии в Южной Маньчжурии и Корее. Демонстрация способностей американского флота также привела к очередной уступке со стороны англичан – английский флот в 1909 году покинул Карибское море. В свою очередь, перспектива англо-американской войны окончательно перестала занимать умы американцев. Место основного вероятного противника заняли Германия и Япония.

Уолтер Лафибер подвел такой итог дальневосточной политике Теодора Рузвельта:

Рузвельт получил Нобелевскую премию мира за посредничество, но не смог добиться ни японского признания принципов политики «открытых дверей», ни баланса сил, который мог бы защитить американские интересы в Азии. Ему пришлось признать не только то, что Япония стала самой сильной нацией в северо-восточной Азии, но и то, что она отказывается защищать американские рынки, в особенности в Корее. […] Но худшее для Рузвельта было впереди. Революция 1905 года в России, спровоцированная поражениями от японцев, стала первой в череде революций, возвестивших начало двадцатого века: во Вьетнаме и Персии в 1906 году, в Турции в 1908 году, в Китае и Мексике в 1911 году и, наконец, в России в 1917 году. Джордж Кеннан радовался восстанию в Санкт-Петербурге в 1905 году, особенно после того, как он трудился над распропагандированием русских военнопленных в 1904–1905 годах антимонархическими идеями. Однако большевистская революция 1917 года стала для него тем, чего он не хотел и не ожидал. Как и Рузвельт, Кеннан был удивлен тем, на какой путь его завели антимонархические убеждения[156].

Политика Рузвельта привела сперва к триумфальному переизбранию Рузвельта в 1904 году (его соперник, консервативный демократ Элтон Паркер, не смог победить ни в одном северном или западном штате), а потом к не менее триумфальному избранию выбранного им преемника, Уильяма Тафта, в 1908 году. Созданная МакКинли и Теодором Рузвельтом «четвертая партийная система» (1896–1932) была единственной, в рамках которой Республиканская партия без особенных усилий побеждала в большинстве президентских выборов и выборах в конгресс, демократы доминировали только в южных штатах. Исключением стали лишь 1910-е годы, когда из-за раскола республиканцев на консерваторов и прогрессистов удалось победить демократам.

При более консервативном Тафте внешняя политика США изменилась мало. Она по-прежнему была сосредоточена в основном на латиноамериканских странах и Китае. И там и там она сводилась к поощрению нестабильности в надежде получить более дружественное к США правительство. При Тафте была дана санкция на поддержку революции против мексиканского диктатора Порфирио Диаса (1911 год), который, по мнению американцев, в последние годы своего правления слишком сильно опирался на англичан. Однако революция быстро стала неуправляемой и в значительной степени направленной против американцев, которыми были одними из крупнейших инвесторов в режим Диаса. На протяжении более чем десяти лет в Мексике продолжалась кровавая чехарда, сильно напоминавшая Гражданскую войну в России и закончившаяся установлением режима Институционально-революционной партии, который был настроен к американцам куда как более враждебно, чем Диас. Республиканская администрация Тафта горячо приветствовала падение Цинской монархии в ходе Синьхайской революции 1911 года в Китае. Эта революция фактически разрушила призрачное к тому времени китайское единство, превратив губернаторов провинций – единственных, у которых к тому времени были в распоряжении реальные военные силы – в почти полностью независимых владык. Европейские державы оживились, в воздухе вновь стали витать проекты раздела Китая. Так, в 1911 году англичане, немцы и французы стали задумывать консорциум трех держав для фактического управления китайскими финансами и железнодорожным строительством. Администрация Тафта добилась включения американцев в этот консорциум, но европейцы добавили в него также русских и японцев, то есть представителей тех самых двух держав, к которым США относились с наибольшим подозрением – что в значительной степени парализовало американские усилия. Планы раздела Китая сорвали Первая мировая война и временная стабилизация страны при авторитарном правительстве Юаня Шикая. Впрочем, быстро сменившаяся по смерти Юаня новой эрой смуты, которая закончилась только в 1949 году победой Коммунистической партии Китая и закрытием страны для американцев. Америка, следуя своему революционному наследию, упивавшаяся своей революционной идеологией, поддерживала революции за рубежом. Однако они заканчивались обычно тем, что американцев просили на выход, потому что революционер революционеру (равно как и контрреволюционер контрреволюционеру) вовсе не друг, не товарищ и не брат.

Постепенный дрейф Теодора Рузвельта влево создал большое напряжение между более прогрессистским и более консервативным крылом Республиканской партии. Преемник Рузвельта, Тафт, в итоге перешел на сторону консерваторов, когда Рузвельт, уже перестав быть президентом, стал требовать реформы Верховного суда. Результатом стало то, что в 1912 году Республиканская партия раскололась. Партийные боссы добились номинации Тафта; обиженный Рузвельт заявил о создании третьей партии, Прогрессивной партии, или, по-другому, «Партии Сохатого»[157]. Ее программой был «Новый национализм». Основными пунктами этой программы были: восьмичасовой рабочий день, социальное страхование для стариков, инвалидов и безработных, создание единой национальной службы здравоохранения, право голоса для женщин, прямые выборы сенаторов, введение налога на наследство, принятие поправки в Конституцию, позволяющую ввести подоходный налог. Во многом «Новый национализм» был предшественником «Нового курса» другого Рузвельта, Франклина Делано.

Но никакой раскол республиканцев не помог бы демократам, если бы сама их партия не претерпела серьезные изменения. Благодаря деятельности Брайана и его преемника, Вудро Вильсона, кандидата от демократов на выборах 1912 года, губернатора Нью-Джерси и ректора Принстонского университета, прогрессизм смог поставить партию под свой контроль. Вильсон шел на выборы 1912 года с программой «Новой свободы». В отличие от «Нового национализма» Рузвельта она была менее этатистской, была более сосредоточена на борьбе с трестами как помехе для свободного предпринимательства, реформе банков и понижении тарифов. Благодаря тому что она представляла собой «средний путь» между консерватизмом Республиканской партии и бескомпромиссным прогрессизмом Теодора Рузвельта, Вильсону удалось одержать убедительную победу. И это была победа не только демократов, но и прогрессистов. Ведь на выборах не просто победил прогрессист Вильсон, но и более радикальный прогрессист Теодор Рузвельт занял второе место (88 выборщиков; победил в Мичигане, Пенсильвании, Калифорнии, Вашингтоне, Южной Дакоте и Миннесоте), а республиканец Тафт – третье место (он победил только в двух штатах, в Юте и в Вермонте, и набрал 8 голосов выборщиков). Более двух третей американцев решительно высказались в пользу прогрессизма, в пользу реформ. Демократическая партия впервые стала партией с идеями, а не просто партией оппозиции, партией, только реагирующей на изменения общественной и экономической жизни страны. Символической была кандидатура и самого Вильсона – рафинированного интеллектуала и убежденного пресвитерианина; она символизировала постепенное превращение Демократической партии из партии южных сегрегационистов и северных боссов политических машин в партию университетов. Если в смысле программы «Новый национализм» был предтечей «Нового курса», то в области политических альянсов предшественником Франклина Рузвельта был Вудро Вильсон. Ему удалось сплотить очень разные группы под знаменем Демократической партии: «прочный юг» консерваторов-сегрегационистов, бедных фермеров из южных и западных (до этого традиционно республиканских) штатов, профсоюзы, значительную часть национального духовенства и интеллектуалов-прогрессистов. Эта разнородная коалиция консерваторов из одного региона, реформистов из другого и радикалов из третьего, во многом напоминавшая старую коалицию Эндрю Джексона и грядущую коалицию «демократов Франклина Рузвельта», обеспечила победу Вильсона на президентских выборах и Демократической партии на выборах в Конгресс.

В 1912 году – впервые с 1848 года – президентом США был избран уроженец южных штатов (Вильсон родился в Виргинии, а рос в Джорджии во время Гражданской войны и Реконструкции). Самым доверенным советником президента и его личным другом был другой южанин, уроженец штата Техас Эдвард Монделл Хаус, один из лучших (если не лучший) американских дипломатов. Именно ему Вильсон доверил в 1912 году формирование Кабинета министров.

Вудро Вильсон был по своим убеждениям яростным американским националистом. Вопреки старой традиции Демократической партии он был скептически настроен к миграции и настаивал на быстрой ассимиляции новоприбывших американцев. Он активно использовал термин hyphenated American (если дословно – «американец через дефис», например, ирландо-американец, германо-американец и так далее), ставивший под сомнение лояльность иммигрантов новому заокеанскому отечеству. Хотя он родился и вырос на Юге, он восхищался Линкольном как борцом за целостность страны, но при этом был убежденным расистом и покровительствовал возрожденному ку-клукс-клану. Он с колоссальным скепсисом относился как к радикальной демократии, так и к теории общественного договора Руссо, но восхищался талантами и моральными качествами Кромвеля и Бисмарка. Крупный американский историк, автор многотомной «Истории американского народа» и множества других исторических трудов, он неустанно популяризовал американскую историю, делая ее доступной и понятной для миллионов американцев. Это был единственный интеллектуал, занимавший Белый дом.

Победив, вильсоновские демократы круто взялись за дело. Американский историк Хофштедтер отмечал, что вильсоновская администрация дала стране больше достижений в области законодательства, чем любая предшествовавшая со времен Александра Гамильтона. И действительно, был создан американский аналог европейских центробанков – Федеральная резервная система; понижен тариф (тариф Андервуда 1913 года, первое понижение американских тарифов с 1857 года), что выражало растущую уверенность в себе американской промышленности и готовность ее перейти в наступление. Также был введен подоходный налог, частично – для того, чтобы скомпенсировать падение доходов правительства после снижения тарифов. Были введены прямые выборы сенаторов (до этого их выбирали легислатуры штатов), что демократизировало американскую политику. Вильсоновская версия прогрессизма была глубоко американской по своему характеру, что лучше всего отражает особенность композиции Федеральной резервной системы:

Система точно отражала результаты перетягивания каната на протяжении последних двадцати лет между теми, кто не доверял способности частных банкиров отрешиться от эгоизма в деле управления денежными потоками нации и теми, кто боялся поставить партийных политиков руководить денежными потоками нации. Обе стороны признавали давящую потребность в стабильной, гибкой, управляемой из центра монетарной политики. Акт о Федеральном резерве давал орудия для достижения этой цели. ФРС обладала властью устанавливать резервные требования для входящих в нее банков. Она обладала полномочиями задавать процентные ставки по займам и могла покупать и продавать государственные ценные бумаги. Но децентрализованная натура Совета управляющих и история могущественных частных банков, которые служили как де-факто стабилизаторы системы в условиях отсутствия центрального банка, сдерживали способность ФРС задавать ясную политику на протяжении последующих двадцати лет[158].

Усиление государства шло в теснейшим сотрудничестве с большим бизнесом, и государство стремилось казаться слабее, чем есть. Сам Вильсон без особенного восторга относился к требованиям своих сторонников принимать еще более активные меры во внутренней политике. Вот что пишет американский историк Артур Линк:

Хорошо организованные группы уже работали, засучив рукава, над тем, чтобы сдвигать общественное настроение влево. Социальные реформисты требовали национального закона о запрете детского труда и других мер, направленных на достижение социальной справедливости. Фермеры желали, чтобы правительство открыло земельные банки, чтобы обеспечить им долгосрочный сельский кредит. Руководители церквей теперь требовали общенационального законодательства против демона спиртных напитков. Женщины, особенно в северных и западных штатах, требовали конституционной поправки, разрешающей им голосовать. На эти предложения и им подобные встречали либо открытую оппозицию Вильсона, либо отказ предоставить им поддержку в ключевой момент. Не потому, что президент не одобрял цели прогрессивных реформаторов… Скорее, он не мог сознательно одобрить законодательство в интересах отдельных классов и интересов, как в случае с государственными сельскими кредитами, либо меры, как в случае общенационального закона о запрете детского труда, которые нарушали бы права штатов контролировать собственные внутренние дела[159].

Эта умеренность была в тех условиях неизбежной, поскольку хотя прогрессистские меры той или иной степени радикальности поддерживало большинство американцев, однако значительная часть американского народа не желала изменений, и это следовало учитывать. Кроме того, Демократическая партия была очень далека от монолитности, и для того, чтобы удерживать ее вместе, удерживать ее как эффективный политический блок, президент-демократ должен был быть мастером компромиссов в экономической и социальной политике.

Но действительная заслуга Вильсона перед США была совсем в другом. В 1914 году разразилась Первая мировая война. Став страшной катастрофой для Европы, для Америки она оказалась настоящим благодеянием. В 1913 году положение Европы как центра мира казалось абсолютно незыблемым. Да, за прошедшее поколение США совершили колоссальный экономический рывок. Как писал великий английский историк Алан Тейлор:

Но в экономике, в отличие от политики, мы не можем ограничиваться только европейскими данными. До 1880 года США мало что значили. Затем они прошли через величайшую промышленную революцию из всех. К 1914 году они были не просто экономической великой державой европейского уровня; они были конкурирующим континентом. Их добыча угля равнялась добыче угля в Британии и Германии вместе взятых; их производство железа и стали превосходило европейские. Это были письмена на стене; Европа больше не обладала монополией, она даже больше не была центром мира. […] В критические годы между 1885 годом и 1913 годом, промышленное производство в Британии росло ежегодно на 2,11%, в Германии – на 4–5%, в США – 5,2%, в России – 5,72%. В 1860 году Британия давала 25% мирового промышленного производства; в 1913 году – менее 10%. Германия между 1890 и 1900 годами повысила свою долю в мировом промышленном производстве с 15 до 17%, но к 1913 году она опустилась до 13%. И по простой причине – до 1880 года в США было менее 20% мирового промышленного производства, а в 1913 году – более 35%. В 1870 году немецкое промышленное производство составляло 90% от американского; в 1900 году – 48%; в 1913 году – менее 40%[160].

Однако грубой экономической мощи мало для того, чтобы быть великой державой. К 1913 году у Америки не было серьезной армии (она насчитывала меньше 150 тысяч человек), ее флот практически не имел реального боевого опыта, ее дипломатия только-только совершала свои первые шаги. И даже в экономическом отношении США еще были страной-должником (к 1914 году они должны были иностранным – европейским – кредиторам почти 4 миллиарда долларов), центр мировой финансовой системы продолжал оставаться в Лондонском Сити, и крупнейший торговый флот мира по-прежнему был британским. Мировая война позволила Америке в исторически ничтожный срок реализовать свои преимущества и стать к окончанию войны колоссом не на глиняных, но на стальных ногах. И ключевую роль в этом сыграла изощренная дипломатия Вильсона и Хауса.

Американский нейтралитет позволил американскому бизнесу обогащаться на военных поставках. Но британская морская блокада Германии очень серьезно раздражала как часть американского бизнеса, так и американское правительство – с точки зрения бизнеса это не давало возможности зарабатывать вдвое больше, свободно поставляя военное снаряжение также и Германии; с точки зрения правительства, англичане грубо попирали права американских граждан. Англофилии не добавляло и то, что очень значительную часть населения США составляли германо– и ирландо-американцы, у которых не было ни единой причины желать победы Британской империи. Однако немецкая подводная война, имевшая тенденцию становиться «неограниченной», злила и раздражала американцев ничуть не меньше. В этом смысле немецкие подводные лодки и английская блокада уравновешивали друг друга, тем самым облегчая сохранение традиционной американской политики нейтралитета. Стоить однако заметить, что с пропагандистской точки зрения немецкая подводная война (как до того нарушение бельгийского нейтралитета) стала крупным пропагандистским провалом.

Подводные лодки оказались лучшей пропагандой для привлечения США в войну на стороне Антанты. Некоторые из немецких руководителей понимали это или, по крайней мере, это понимал Бетман-Гольвег; они также понимали, что в 1915 году у них слишком мало подводных лодок, чтобы с их помощью добиться решающего воздействия на ход войны. Поэтому они предложили остановить подводную войну, если британцы ослабят блокаду. Британцы отказались. Позже, утопив еще несколько нейтральных американских кораблей, немцы все же прекратили кампанию подводной войны. Бетман-Гольвег вновь был вынужден заявлять, как и случае со вторжением в Бельгию, что «Нужда заповедей не знает». Каждая великая держава действовала в соответствии с этим принципом, страны Антанты в ничуть не меньшей степени, чем Германия. Но странам Антанты, а в особенности британцам, удавалось создать впечатление, что они действуют жестоко или бесчестно с сожалением; немцы же всегда выглядели так, будто они этим наслаждаются[161].

На долгой дистанции британские (и, шире, англо-американские) ханжеский морализм и лицемерие оказывались более прагматичными и действенными инструментами имперской и национальной политики, чем немецкий брутальный цинизм.

Однако по мере того как война затягивалась и европейские державы слабели, становилось ясно, что США могут извлечь из этой ситуации и политические дивиденды. Так, в результате возрастающей тяжести войны Антанта была вынуждена доверить руководство своими финансовыми операциями Британии.

После Болонских соглашений августа 1915 года золотые резервы всех трех главных членов Антанты были объединены и использованы для поддержания курса фунта стерлингов и франка в Нью-Йорке. Британия и Франция, в свою очередь, взяли на себя ответственность за проведение переговоров о получении займов от имени Антанты в целом. К августу 1916 года после ужасающих потерь в битве при Вердене кредит Франции упал до столь низкого уровня, что брать на себя ответственность за все операции в Нью-Йорке пришлось Лондону. В Европе была создана новая сеть политического кредитования с центром в Лондоне[162].

Однако Британия, в свою очередь, все больше и больше зависела от Америки, ставшей из страны-должника страной-кредитором.

Обязательства перед Америкой, которые брало на себя министерство финансов Великобритании, уравновешивались в ее национальном балансе многочисленными новыми требованиями к правительствам России и Франции. […] После 1915 года военные заимствования Антанты привели к тому, что политическая геометрия системы финансов эдвардианского периода оказалась перевернутой с ног на голову. […] Наиболее влиятельные государства Европы попали в зависимость от иностранных кредиторов. […] В 1915 году, после того как Лондон взял на себя ответственность за займы, трансатлантические операции осуществлялись через единственный частный банк – влиятельный на Уолл-стрите Дом Дж. П. Моргана, имевший давние исторические связи в лондонском Сити[163].

Не в последнюю очередь это стало возможно благодаря решительной и твердой политике вильсоновского секретаря Казначейства Уильяма МакЭду. В самом начале войны он закрыл Нью-йоркскую биржу на беспрецедентные тогда 4 месяца, не дав тем самым европейским инвесторам массово обменивать американские ценные бумаги на доллары и золото. Кроме того, этот шаг привел к своего рода карантину американской финансовой системы от рушившейся под стрессом войны европейской[164]. Уже к январю 1915 года Нью-Йорк сменил Лондон как основного заимодавца в мире. Это преображение было тем более значительным, что еще в 1913 году американская экономика пребывала в тяжелой рецессии и имела в своей «кредитной истории» регулярные финансовые паники, начиная с паники 1837 года[165].

Но до этого момента надо было дожить, нужно было изощренно лавировать между двумя колоссами – Британией и Германией. Британская и немецкая разведки увлеченно боролись друг с другом на территории Мексики, да и самих США, мало обращая внимание на американцев. Немцы, в частности, подстрекали американские профсоюзы, чтобы срывать поставки вооружения и военных материалов во Францию и Англии, и устраивали диверсии и взрывы (самым громким – и буквально тоже – был взрыв значительного количества снарядов на «Черном Томе»). Англо-немецкая распря в Мексике и финансирование немцами радикальных мексиканских революционеров вроде Панчо Вильи (только на него одного они израсходовали больше марок, чем на все подрывные действия в русском тылу) эффективно срывали всякие американские попытки добиться замирения Мексики и установления там проамериканского режима. Хуже того, попытка в годы Первой мировой войны решить мексиканский вопрос прямой военной интервенцией кончилась ничем – американцы оказались не в состоянии покончить с мексиканской революцией. Судьба США как мировой державы зависела от того, смогут ли два человека, определявшие ее внешнюю политику, – президент Вудро Вильсон и его «личный друг» Эдвард Хаус – провести американский государственный корабль между Сциллой и Харибдой.

В 1915 и 1916 годах Эдвард Хаус, не занимавший никаких государственных постов, будучи только «личным другом президента Вильсона», объездил европейские столицы, прощупывая перспективы американского посредничества в деле завершения войны компромиссным миром. Первый проект Хауса предусматривал возвращение Эльзаса и Лотарингии Франции, компенсацию немцам в других частях света и передачу России Константинополя. Однако компромисс не прошел, он не устраивал ни аннексионистов в германском правительстве, ни Великобританию. Другим фактором, помимо недоверия президента Вильсона к имперской политике Великобритании, было то, что союзником Англии и Франции была Российская империя, к политическому устройству которой американцы после двадцати лет, по сути, враждебной к России политики не испытывали ничего, кроме недоверия и неприязни. В начале войны полковник Хаус так резюмировал возможный ее итог: «Если победят союзники, то это главным образом будет означать господство России на Европейском континенте. Если же победит Германия, это означало бы пришествие на целые поколения несказанной тирании милитаризма». Германии пришлось приложить очень много усилий, чтобы добиться выступления США на стороне Британии.

А пока что Вильсон надеялся на то, что военное истощение обеих сторон позволит США навязать им свое посредничество и обеспечить «мир без победы», то есть такой мир, который сохранит антагонизм между Германией, с одной стороны, и Англией и Францией – с другой. Антагонизм, на котором США могут продолжать играть и в рамках которого могут выступать в роли «честного маклера» и идейного борца за мир и демократию. Мир и демократию, в рамках которых США являлись бы «вечным лидером» всего мира. Амбициозный и смелый политический замысел, особенно для страны, еще сто лет назад бывшей аграрным захолустьем; но само его появление показывало, какую колоссальную дистанцию за короткий срок преодолели США и значительная фракция правящего класса Америки.

Республиканцы ему противостояли. Они рассчитывали, что Америка, выступив против опасно усилившейся Германии, сможет добиться долгосрочного и выгодного для себя сотрудничества с Британией и Францией как полноправный союзник по антигерманской коалиции. Однако на выборах 1916 года Вильсон победил, пусть и с небольшим отрывом (исход голосования решила победа Вильсона в штате Калифорния с отрывом меньше чем в 4 тысячи голосов), на «мирной» платформе, что «он спас нас от войны» – только она могла в достаточной мере сплотить его избирательную коалицию и сохранить демократическое большинство в обеих палатах Конгресса. Вильсон стал первым президентом-демократом после Эндрю Джексона, переизбранным на второй срок. Теперь он мог спокойно продолжить свой курс.

Разумеется, что к курсу Вильсона, в изобилии снабженном красивыми, благородными словами, прилагалось силовое обеспечение. В феврале 1916 года Вильсон заявил о необходимости построить «величайший во всем мире» флот, и в июне 1916 года была создана Чрезвычайная корпорация по делам флота, чьей целью было резкое повышение тоннажа американского торгового флота. В августе 1916 года были выделены колоссальные по тем временам средства (500 миллионов долларов) на строительство 157 военных кораблей, и в их числе 16 линкоров. К силовому обеспечению прилагалось и экономическое – 27 ноября 1916 года, почти сразу же после победы Вильсона на выборах, ФРС направило всем своим банкам-участникам предписание, в котором сообщала, что считает нежелательным увеличение доли США в ценных бумагах Англии и Франции. С учетом военного контекста тех месяцев[166] это воспринималось как прогерманский шаг. За ним последовал шаг в равной степени политический и пропагандистский. Когда 12 декабря немецкий канцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег выступил с предложением провести мирные переговоры, Вильсон 18 декабря в ответной ноте потребовал от воюющих сторон раскрыть свои военные цели. Очень болезненный шаг для стран Антанты, которые изо всех сил стремились (и небезуспешно) изобразить свою войну против Германии как войну против «немецкого варварства» ради высоких идеалов культуры и цивилизации. Поэтому требование Вильсона раскрыть военные цели также и стран Антанты привело прессу Англии и Франции в состояние бешенства, а государственных деятелей – в печаль. «Посол Пейдж использовал слова “печаль”, “гнев” и “разочарование” для описания настроения Лондона. […] Асквит не мог заставить себя обсуждать с кем бы то ни было ноту Вильсона. Говорили, что король плакал. Пэйдж писал, что только Союз демократического контроля[167] был “единственной удовлетворенной частью общества”». (Владимир Маяковский, как известно, писал, что размещение в музее плачущего большевика обеспечило бы аншлаг. К чему же бы привела отправка в музей плачущего короля Англии?) Как ни странно, но в Германии ноту Вильсона встретили ничуть не лучше. Раскаленное добела яростной военной националистической пропагандой, большинство немецкого народа и большинство немецких правящих классов не мыслили завершения войны без значительных немецких территориальных приобретений. Эта нота и вообще вся политика Вильсона показывали, что для него не существовало принципиальной разницы между Антантой и Германией, что он был твердо намерен преследовать только американские интересы. Так что европейским государственным деятелям было от чего огорчаться. Но для Германии отвержение вильсоновского посредничества оказалось губительным. Отказом Германии воспользовались державы Антанты; в заявлении от 10 января 1917 года они заявили, что желают вывода немецких войск из Бельгии, Сербии, возвращения Франции Эльзаса и Лотарингии, а также осторожно высказались в пользу предоставления самоопределения народам Австро-Венгрии и Турции. Безусловно, любопытный итог трех лет войны; ни Британия, ни Франция не желали разрушения ни Австро-Венгрии, ни Османской империи, которые, в частности, могли стать полезным буфером против Российской империи, но ради получения американской поддержки им пришлось наступить на горло собственной песне. Но эта уступка осталась без американской взаимности.

22 января 1917 года Вудро Вильсон – впервые после Джорджа Вашингтона – обратился к Сенату США с речью, посвященной вопросам внешней политики (ее копии были почти сразу же разосланы в основные европейские столицы). В ней он призвал к «миру без победы» и миру, не который победитель навязывает побежденному, но «миру равных». Еще важнее было то, что президент в этой речи полностью отверг важнейшую европейскую концепцию баланса сил:

Вопрос, от которого зависит будущий мир и мировая политика, таков: является ли нынешняя война борьбой за справедливый и безопасный мир или только за новый баланс сил? Если она является только борьбой за новый баланс сил, кто гарантирует, кто может гарантировать, что новое мирное соглашение даст стабильное равновесие? Только спокойная Европа может быть стабильной Европой. Поэтому должно быть сообщество держав, а не баланс между державами; не организованное соперничество, но организованный общий мир[168].

Другим важным условием этого мира по-американски он назвал «свободу морей», и это требование обнуляло одно из важнейших орудий в арсенале Британии, морскую блокаду:

И морские пути должны быть как юридически, так и фактически свободными. Свобода морей является неотъемлемым условием мира, равенства и сотрудничества. Несомненно, может быть необходимо в чем-то радикальное переосмысление многих международных практик, которые доселе считали установившимися, чтобы сделать моря свободными и общими в практически всех обстоятельствах, в каких они используются родом человеческим[169].

Программа Вильсона, несмотря на обилие высокой риторики, сводилась к тому, что выгодное для США положение раздробленной и истощенной Европы должно быть закреплено очень надолго («мир без победы», который означал недопустимость решительной победы одной из сторон), а американская экономика должна иметь свободный доступ в любой уголок мира («свобода морей»). И, более того, в этой системе источником морального авторитета могут быть только США – и, опять-таки, впервые в истории Европы европейцам предлагалось принять моральные притязания другого континента.

Историк Адам Туз так описывает значение этого выступления президента Вильсона:

Первое открытое притязание Америки на мировое господство в XX веке было направлено не на то, чтобы обеспечить победу «нужной» стороны, а на то, чтобы не победила ни одна из сторон. […] В мире, который он хотел создать, исключительное положение Америки во главе цивилизации должно было быть выгравировано на могильном камне европейских держав. Мир между равными, о котором думал Вильсон, должен был стать миром коллективного истощения Европы. Прекрасный новый мир должен был начинаться с коллективного смирения всех европейских держав, которые припадут к ногам Соединенных Штатов, победоносно возвышающихся как непредвзятый арбитр, как начало нового мирового порядка. Позиция Вильсона не была ни проявлением мягкотелого идеализма, ни планом подчинения суверенитета США международному органу. На самом деле он выступил с непомерными претензиями Америки на моральное превосходство, коренившимися в особом видении ее исторической судьбы[170].

Америка дождалась уникального момента – и сумела воспользоваться им для вмешательства в европейскую политику на самом высоком уровне. И сами европейцы, истощенные несколькими годами тотальной войны, были не в том положении, чтобы отказаться от американской помощи.

К концу 1916 года и началу 1917 года европейская война застыла в неустойчивом равновесии. Перед каждым крупным членом противостоявших блоков стояла дилемма: компромиссный мир или нокаутирующий удар. Одним из факторов, который способствовал усилению той или иной точки зрения, было усиление Америки. Сторонники нокаутирующего удара надеялись тем или иным способом вовлечь Америку в войну; сторонники компромиссного мира указывали на то, что продолжение войны непомерно усилит Америку за счет воюющих европейцев. В итоге оказалось, что страны Антанты не могут вести войну без потока займов и военного снаряжения из Америки. Точнее сказать, вести войну они смогут и без американской помощи, но это потребует серьезной перестройки их внутренней структуры по образцу кайзеровской Германии, которая, оказавшись в голодной английской блокаде, с 1915 году построила у себя «военный социализм», позволившей ей так долго продержаться – а к этому англичане и французы были не готовы. Сторонники войны до полной победы в Германии убедили себя в том, что выступление Америки на стороне Антанты неизбежно (это оказывалось самосбывающимся пророчеством). В итоге в Британии к власти пришло коалиционное правительство министра вооружений Дэвида Ллойд-Джорджа, верное идее нокаутирующего удара и потому делавшее ставку на вовлечение в войну США, оно исходило из того, что чем теснее будут связаны Британская империя и США, тем более последние будут заинтересованы в победе Британии над Германией. В Германии либерального канцлера Бетмана-Гольвега отправили в отставку по настоянию Верховного командования сухопутных войск – генерал-фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга и генрала Эриха Людендорфа, – ставших после этого фактическими диктаторами кайзеровской Германии. Козырной картой Германии, по мнению Гинденбурга и Людендорфа, была неограниченная подводная война, которая должна была поставить на колени Англию. Ее начало (31 января 1917 года) почти сразу же привело к разрыву германо-американских отношений (2 февраля). Неограниченная подводная война сорвала все американские попытки добиться компромиссного завершения войны. Однако американцы еще колебались, 13 февраля Вильсон заявил на заседании правительства, что не намерен просить Конгресс разрешить вооружать торговые суда, чтобы не создать у немцев впечатления, что Америка желает войны. Немцы, однако, не успокоились, они попытались вовлечь Мексику (находившуюся в состоянии, близком к анархии) в войну против Соединенных Штатов – шаг, достойный почетного места в зале политических глупостей. Британцы перехватили это предложение («телеграмма Циммермана») и передали его американцам 25 февраля. На следующий же день Вильсон попросил Конгресс разрешить вооружать американские торговые корабли. Публикация «телеграммы Циммермана» 1 марта вызвала вполне понятный всплеск возмущения американской публики, Конгресс подавляющим большинством голосов одобрил вооружение торговых кораблей. Последний пропагандистский козырь из рук немцев выбила Февральская революция в России, победоносно завершившаяся 16 марта. Немцы активно педалировали страх и ненависть к России и к русской монархии в своей пропагандистской войне; доводы против кайзера Вильгельма II парировались тем, что якобы в России существует «деспотизм», который вынашивает «агрессивные замыслы». Крах русской монархии и лишение власти царя Николая II, которого, по выражению историка Владимира Вернадского, «в политическом отношении бросили сперва левые, потом правые, потом союзники», сняли всякие пропагандистские препятствия ко вступлению США в войну и развеяли опасения, что после победного завершения войны Россия будет оказывать серьезное влияние на дела Европы и Ближнего Востока.

И вот 2 апреля 1917 года президент США Вудро Вильсон обратился к Конгрессу, прося у него поддержки решения об объявлении войны Германии – и 6 апреля Конгресс одобрил войну с Германией 434 голосами против 1. Америка вступила в войну против Германии, но не как полноправный член Антанты, а как «ассоциированная держава», сохраняя тем самым свободу рук. Эра безоговорочного политического господства Европы завершилась. Впервые ее судьба зависела от действий неевропейского государства. Более ста лет целенаправленного, осмысленного промышленного развития и колонизации без серьезных внешних вызовов полностью окупились. И все же этот потенциал мог раскрыться только в условиях, когда европейские державы и Британия целый век ревниво следили друг за другом и в итоге закончили тем, что раскололи родной для себя континент на враждебные лагеря.