Никогда не следует вступать в войну, пока все силы мира не потерпят неудачи.

Америка выдержала разрушительное испытание Гражданской войной 1861–1865 годов. Самый опасный период ее истории, когда она была хрупкой, очень хрупкой страной, был позади. Америка могла выбрать в самом начале своего государственного бытия неверный путь и удовольствоваться ролью английского аграрно-сырьевого придатка; она могла переоценить свои силы и принять активное участие в войнах французской революции; она могла рухнуть, дезинтегрироваться во время неудачной войны с Англией в 1812–1815 годах; она могла не извлечь уроков из своего противостояния с Англией и не приступить к поощрению и развитию своего промышленного ядра; она могла сделать неверный выбор во время войны с Мексикой и заглотить больше, чем могла переварить; она, наконец, могла смириться с сецессией южных штатов или допустить европейское вмешательство в свои внутренние дела. Америка, как в лице своих элит, так и в лице своего народа, отвергла эти соблазны и с честью прошла через испытание. После 1865 года для США не существовало реальной опасности раздробления государства и смертоносной иностранной инспирации. Теперь они могли спокойно посвятить себя развитию своей страны и реализовать в полной мере многочисленные благоприятные условия США: обширную территорию, пригодную для земледельческой колонизации, обилие природных ресурсов (в первую очередь угля), относительно однородное грамотное и трудолюбивое население. Непоследним фактором было то, что окончательно определился американский высший класс. До Гражданской войны в США было только два слоя, вполне пригодных для управления государством: протестантские торгово-промышленно-финансовые слои в северо-восточных штатах (Новая Англия, Пенсильвания, штаты Великих озер) и южные плантаторы. Если до войны преобладали преимущественно плантаторы, то исход Гражданской войны сделал протестантский истеблишмент северо-восточных штатов более чем на три поколения безраздельным владыкой США: южные элиты были разорены и приведены к покорности, а элиты других регионов США были либо продолжением северо-восточных, либо с энтузиазмом им подражали.

Но это не значило, что продолжение марша к величию было легким и беспрепятственным делом. Тенденции, тянувшие Америку вниз, были ослаблены, конечно, но не уничтожены. Неверная государственная политика могла сильно замедлить индустриализацию страны, триумф политической нестабильности мог вновь ослабить страну и привести к вырождению ее политической культуры, ориентация не на свои, а на чужие национальные интересы могла критически ослабить государство.

Для американских государств это вовсе не было умозрительными спекуляциями. На Американском континенте за исключением США было четыре страны, которые могли претендовать на роль великих держав: Мексика, Бразилия, Аргентина, Чили. Первой отпала Мексика, почти сразу же после завоевания независимости от Испании, рухнувшая в цикл долгих гражданских войн. Для Бразилии, у которой были самые яркие перспективы в Южной Америке благодаря монархии, придававшей стране устойчивость, переломной точкой стала кровопролитная Парагвайская война. Эта война в русском секторе интернета описывается с двух точек зрения. С первой точки зрения кровожадный социалистический парагвайский тиран Франсиско Солано Лопес внезапно напал на всех своих соседей; с другой – инфернальная британская закулиса, а в особенности банкиры, натравила своих марионеток на миролюбивый Парагвай, в котором было построено гармоничное социальное общество. Обе точки зрения даже не то чтобы неверны, а перпендикулярны действительности. В Парагвае на момент начала войны (1864 год) не проводились никакие социальные эксперименты, а уровень правительственных репрессий был значительно ниже, чем в большинстве латиноамериканских стран. Действительным отличием парагвайского общества от большинства латиноамериканских было то, что индейцы не были в нем людьми второго сорта. Лопес был амбициозным правителем, стремившимся получить выход к морю для своей страны, но, хотя его опрометчивые шаги способствовали цементированию аргентинско-бразильского союза, у него не было широкомасштабных планов агрессии; и сама война стала такой обширной не в результате агрессивных замыслов с какой-либо из сторон. Хотя Британии не нравилось то, что парагвайское правительство в отличие от прочих латиноамериканских правительств защищает свой внутренний рынок таможенными пошлинами, и поэтому она желала бы видеть его низложенным, однако у британского правительства были заботы поважнее, чем организация антипарагвайской коалиции. Действительным мотором войны было соперничество между региональными державами (Парагвай хотел получить выход к морю; Бразилия – отнять у Парагвая земли, на которых можно было выращивать чай мате, торговля им тогда была весьма доходным делом). В общем, война была больше следствием столкновения разных интересов в сочетании с грубыми дипломатическими промахами с обеих сторон, чем осознанным намерением. Мы полагаем, что, если бы руководители Аргентины, Парагвая и Бразилии узнали перед войной ее итоговый результат, они бы предпочли все же мирным способом уладить свои разногласия. В любом случае Парагвайская война оказалась далеко не простым делом. Хотя коалиция (Аргентина, Бразилия и поставленное ими в Уругвае дружественное правительство) имела подавляющее превосходство в ресурсах и пропаганде (благодаря благосклонному отношению Британии) над Парагваем, парагвайцы сопротивлялись так энергично и так яростно, что вскоре Уругвай вынужден был отказаться от активного участия в войне, а потом и Аргентина сократила свой военный вклад. Основные издержки жестокой и дорогой войны легли на Бразильскую империю Хотя «непопсовая страна Парагвай» умылась кровью, потеряла подавляющее большинство мужского населения и лишилась ряда территорий, но никакие парагвайские потери не могли отменить того, что Бразилия вложила в эту войну больше денег и крови, чем получила взамен. Бразильская же монархия, сделавшая эту войну важнейшим пунктом своей внутренней политики, вложила в войну больше политического капитала, чем могла потратить. Огромные военные потери демократизировали армию и радикализовали ее, из опоры трона она стала оплотом социалистических и радикально-республиканских кадров. Ведение войны потребовало крупных займов у английских банков – и военный долг за Парагвайскую войну Бразилия отдавала вплоть до 1930-х годов, до «Нового государства» великого Жетулиу Варгаса. Эти политические и экономические издержки расшатали здание монархии в Бразилии – а свергнувшая монархию революция 1889 года еще больше ухудшила ситуацию. Сперва в Бразилии под фиговым листком «республики» утвердилась пятилетняя военная диктатура, придерживавшаяся идеологии позитивизма. Однако раскол в вооруженных силах и явная неспособность правящей военной клики управлять страной привели к тому, что военные были вынуждены передать власть над Бразилией олигархии производителей сырья, так называемой коалиции «кофе с молоком» (штат Сан-Паулу – «кофе» и штат Минас-Жерайс – «молоко»). Экономическая программа этой олигархии сводилась к грубому классовому эгоизму и безразличию к национальным интересам. Прямым результатом республиканской нестабильности стала кровавая «война в Канудосе» (1895–1898 годы), когда на протяжении нескольких лет армия самым жестоким образом подавляла восстание крестьян. В общем, по итогам низвержения монархии Бразилия получила хаос, резкое снижение уровня политической культуры, беспрецедентное народное восстание. Перепись 1900 года пришлось переделывать, поскольку она выявила, что за республиканское десятилетие 1890–1900 годов в Бразилии впервые за ее историю наблюдается убыль населения. В любом случае с какими бы то ни было бразильскими претензиями на великодержавность можно было попрощаться.

В Аргентине дела шли получше. В отличие от Бразилии аргентинцы смогли вложить в Парагвайскую войну меньше крови и денег. Но это было не столько заслугой аргентинского либерального правительства, сколько следствием гражданской войны, которая шла в Аргентине, так сказать, параллельно парагвайской. Значительная доля населения страны не понимала, почему ей нужно сражаться против Парагвая. Энтузиазма не добавляло то, что либеральное правительство не делало секрета из своих воззрений на расовый вопрос: оно считало значительную часть населения Аргентины расово непригодной и намерено было провести «деиспанизацию» Аргентины, заменив ее население иммигрантами из Европы, предпочтительно англичанами или немцами. В общем, в 1866 и 1867 годах либеральному правительству было не до Парагвая: оно кроваво подавляло «революцию Колорадос», чьими основными требованиями были отставка либерального президента Бартоломе Митре и немедленный мир с Парагваем. Восстание подавили, но участие Аргентины в Паргвайской войне пришлось сократить. Для Аргентины это оказалось весьма полезно, поскольку военные заказы при малой активности на фронте способствовали оживлению аргентинской экономики. Впрочем, почти сразу по завершении войны с Парагваем в 1870 году в Аргентине снова вспыхнуло антилиберальное восстание, окончательно подавить которое удалось лишь в 1876 году. Но либеральное правительство смогло стабилизировать ситуацию. Благодаря политике теснейшей интеграции с британской экономикой Аргентина некоторое время считалась «пятым доминионом» Британской империи, чем аргентинское правительство весьма гордилось. Два поколения Аргентина наслаждалась беспрецедентным для Южной Америки экономическим процветанием. Но оно было заемное и основывалось на британском экономическом первенстве и на британской же благосклонности, но не на силах самой Аргентины. Когда Британия по итогам Первой мировой войны утратила свое экономическое первенство, а ее политическое влияние начало падать, Аргентина оказалась на морозе. Но источником этого кризиса было то, что победоносные аргентинские либералы принципиально отказались от самостоятельного развития собственной страны. С 1870-х годов судьба Аргентины была уже не в руках Аргентины, но в руках Англии.

Чили представляла собой резкий контраст с прочими латиноамериканскими странами. Там и только там оказались способны выработать программу развития отечественной промышленности с опорой на собственные силы. Такие государственные деятели, как Диего Порталес Паласуэлос, Мануэль Монтт и Антонио Варас, Хосе Мануэль Бальмаседа, смогли превратить Чили в почти что западноевропейское государство. Однако в 1891 году англичанами был организован путч, ударной силой которого выступил чилийский военно-морской флот. По итогам путча президент Бальмаседа был свергнут. В Чили установился олигархический проанглийский режим, который эффективно покончил с какими бы то ни было надеждами страны на самостоятельное развитие, оставив в качестве доступных вариантов либо проанглийскую, либо проамериканскую политику. Тем не менее наследство славного для чилийцев XIX века не было уничтожено целиком, и во многом благодаря ему Чили остается одной из самых развитых и процветающих латиноамериканских стран.

А теперь вернемся в Соединенные Штаты и посмотрим, как они решали проблемы государственного строительства после войны 1861–1865 годов.

Победа в Гражданской войне означала то, что на долгое время основной правящей группировкой стали деловые и интеллектуальные круги, связанные со штатами Новой Англии и Великих озер. Следствием было то, что на протяжении этого периода политически господствовавшей партией была Республиканская партия, отстаивавшая как раз интересы промышленных штатов Северо-Востока и Великих озер. Каждый республиканский президент, избранный в период между 1865 и 1896 годом, был, во-первых, офицером Армии США в годы Гражданской войны – генерал армии Улисс Грант (1868–1876), бригадный генерал Рутерфорд Хейс (1876–1880), бригадный генерал Джеймс Гарфилд (1880–1884), бригадный генерал Бенджамен Харрисон (1888–1892), майор Уильям МакКинли (1896–1901), при этом МакКинли и Хейс были однополчанами. Во-вторых, все были уроженцами штата Огайо, одного из крупных американских промышленных регионов. Единственным демократом, избранным в те годы в президенты, был Гровер Кливленд (1884–1888; 1892–1896).

В описываемый период демократы, хотя они часто контролировали Палату представителей, всего два раза имели большинство в Сенате – в 46-м конгрессе в 1879–1881 годах и в 53-м конгрессе в 1893–1895 годах – и только один раз, в упомянутых выше 1893–1895 годах, они имели большинство в обеих палатах Конгресса и при этом президент от их партии был в Белом доме. И даже это достигалось за счет того, что после завершения Реконструкции южных штатов демократам удалось монополизовать власть там. Фактически за весь период между завершением Гражданской войны и началом Испано-американской войны демократы крайне редко получали контроль над исполнительной и законодательной ветвями власти. У них был лишь контроль над Палатой представителей – и то не всегда.

В области судебной ветви власти было примерно то же самое: весь описываемый период времени республиканцы крепко удерживали контроль над Верховным судом США. Его председателями в ту пору были – Салмон П. Чейз (уроженец штата Огайо, сподвижник Линкольна, министр финансов США в 1861–1864 года, председатель Верховного суда США с 1864 по 1873 годы) и Моррисон Уайт (уроженец штата Огайо, активный член партии вигов, представлял США в международном трибунале по делу «Алабамы», номинирован президентом Грантом на пост председателя Верховного суда США, председатель Верховного суда США с 1874 по 1888 год). Последний председатель Верховного суда в ту пору, Мелвилл Фуллер, был исключением. Он был назначен демократическим президентом Гровером Кливлендом и выполнял обязанности председателя Верховного суда США с 1888 по 1910 год. Тем не менее большинство судей было прочно республиканским. Скажем, на момент 1899 года судьями Верховного суда США были: председатель Мелвилл Фуллер (номинирован президентом-демократом Гровером Кливлендом в 1888 году), судья Генри Биллингс Браун (номинирован президентом-республиканцем Харрисоном в 1891 году), судья Джозеф Маккенна (номинирован президентом-республиканцем МакКинли в 1898 году), судья Джордж Ширас (номинирован президентом-республиканцем Харрисоном в 1892 году), судья Джордж Маршалл Харлан (номинирован президентом-республиканцем Хейсом в 1877 году), судья Дэвид Иосия Брэйер (номинирован президентом-республиканцем Харрисоном в 1890 году), судья Хорас Грэй (номинирован президентом-республиканцем Артуром в 1882 году), судья Эдвард Дуглас Уайт (номинирован президентом-демократом Гровером Кливлендом в 1894 году) и судья Руфус Пэкхем (номинирован президентом-демократом Гровером Кливлендом в 1896 году). То есть три демократических назначенца против шести республиканских. До этого положение демократов было даже хуже. Скажем, за весь период с 1869 года, когда было окончательно определено число судей Верховного суда, и до смерти председателя Моррисона Уайта (1888 год) вообще все судьи, за исключением двух (Натан Клиффорд, выбранный еще президентом Бьюкененом в 1858 году, и Люциус Ламарр, выбранный президентом Кливлендом в 1887 году), были номинированы президентами-республиканцами. На практике это означало, что даже если у Демократической партии будет свой президент и прочное большинство в обеих палатах Конгресса, то любое их законотворчество может быть едва ли не по щелчку пальцев заблокировано Верховным судом.

Можно даже сказать, что с 1865 по 1912 год в США была не так двупартийная, как полуторапартийная система, или система с доминирующей партий, в которой «партией власти» были республиканцы. Демократам была отведена роль оппозиции. Республиканцы, партия большого бизнеса и большого государства, партия северных штатов, засучив рукава, взялась за дело государственного строительства. Была начата Реконструкция Юга, имевшая целью вновь включить южные штаты в лоно Америки; началась политика масштабного освоения обширных западных пространств; продолжилась энергичная политика поощрения отечественной промышленности; была доведена до конца первая трансконтинентальная железная дорога (строить начали еще при Линкольне, в 1862 году), вообще послевоенный период был периодом лихорадочного железнодорожного бума.

Если попытаться выразить одним словом американскую политику после 1865 года, то этим словом, несомненно, будет «индустриализация». Тремя столпами политики господствовавшей Республиканской партии были: высокие протекционистские тарифы для защиты американской промышленности, создание единого национального рынка, который был бы прочно закреплен за американской промышленностью, золотой стандарт и «надежные деньги», необходимые для финансирования индустриализации. Реализация этой программы требовала весьма твердой воли. Как писал американский историк Ричард Бенсел, «есть веские причины полагать, что сильные демократические институты препятствуют быстрой индустриализации. Как однажды сказал Баррингтон Мур, “…не существует доказательств того, что где бы то ни было массы населения желали индустриализации, и существует много доказательств тому, что они ее не хотели. Пока что в основе своей все формы индустриализации были революциями сверху, делом безжалостного меньшинства”»[117]. Поэтому вышеописанное состояние американской политической машины, в которой командные высоты были зарезервированы за силами, представлявшими интересы промышленных штатов, неудивительно. Более того, всякая резкая демократизация была бы для такой системы гибелью – по весьма простой причине: индустриализация вредила краткосрочным экономическим интересам большинства американцев. Система тарифов сознательно ставила промышленные регионы Великих озер и Северо-Востока в привилегированное положение относительно западных и южных штатов; неограниченная поддержка большого бизнеса толкала рабочих, в первую очередь рабочих-иммигрантов, к действиям: «Десятки тысяч трудовых споров, остановок работы, локаутов и забастовок бушевали в тот период по северному промышленному поясу и вносили свой вклад в один из самых хаотичных и жестоких опытов, испытанных рабочими в истории индустриализации»[118]. Однако не стоит думать, что средний американский рабочий жил с материальной точки зрения плохо. Наоборот, объем внутреннего рынка, постоянный экономический рост и пресечение инорасовой конкуренции (в первую очередь запрет китайской иммиграции – китайцев как сверхдешевую рабочую силу завозил большой бизнес, – система сегрегации, имевшая своей экономической целью повысить стоимость имущества и труда белых американцев) вели к тому, что американский рабочий, даже не имея обширных государственных социальных программ, какие были в Германии, жил и питался лучше, чем любой европейский рабочий сопоставимого уровня квалификации. Это было постоянным стимулом для трудовой миграции из Европы в США. Кроме того, хотя в США в тот момент была только одна общенациональная социальная программа – пенсии ветеранам Гражданской войны – существовали еще разного рода социальные льготы и регуляции на уровне законодательств отдельных штатов. Тем не менее масштабное применение труда женщин и детей, нерегулируемый рабочий день (в среднем американский рабочий трудился 60 часов в неделю в 1880-х годах), стремление предпринимателей сбить цену на труд за счет привлечения иммигрантов, яростное нежелание допускать существование профсоюзов – все это толкало американских рабочих, особенно в годы кризисов, к действиям. И тем не менее американские профсоюзы в большинстве своем не были политическими организациями, ставившими своей целью низложение существующего строя. И один из крупнейших профсоюзов того времени, «Рыцари труда» (на пике насчитывавший больше 700 тысяч человек), и более поздняя Американская федерация труда (АФТ) не ставили перед собой амбициозных политических целей по радикальной перекройке общества.

И все же республиканцам удавалось набрать достаточно голосов, чтобы сохранить пусть несовершенную, но демократию. Им удалось этого достичь с помощью целого ряда мер. Во-первых, республиканцы были националистической партией, активно используя (вполне обоснованно) тариф, англофобию, неприязнь к иммигрантам и воспоминания о Гражданской войне, чтобы сохранить популярность. Во-вторых, сама экономическая политика американского государства тех лет одновременно с созданием, по сути, колониальных регионов на Западе и особенно на Юге автоматически превращала штаты внутриамериканской метрополии (Север), за редкими исключениями, в оплоты республиканцев. В-третьих, само то, что американские промышленники и большинство финансистов поддерживали республиканцев, серьезно компенсировало непопулярность экономической политики республиканцев. Гражданская война создала первые по-настоящему крупные американские состояния, а энергичное железнодорожное строительство на протяжении целого поколения сделало железнодорожные компании прорывной отраслью американской экономики. Естественно поэтому, что партия, которая по сверхдешевой цене продала железнодорожным компаниям 19 миллионов акров земли, которые они потом перепродали колонистам на западных территориях по более дорогой цене, не могла не пользоваться благосклонностью (в том числе и денежной, очень важной для системы, в которой почти каждый год ведутся избирательные кампании) крупного бизнеса. И сам он понимал как необходимость концентрации, так и правительственную «руку дающую». Как сказал еще в 1880 году Джон Д. Рокфеллер: «День объединений пришел надолго. Индивидуализм ушел, чтобы не вернуться никогда». Кристофер Лэш писал: «Американская буржуазия, какой она была в конце [XIX] века, очень ясно понимала свою зависимость от правительственных услуг – тарифов, субсидий, франшиз, “твердых денег”»[119]. В-четвертых, первая общенациональная социальная программа, а именно пенсии ветеранам Гражданской войны, обеспечивала лояльность множества избирателей в западных штатах.

Стоит сказать, что американская экономическая политика стояла очень далеко от laissez-faire, от политики невмешательства государства в экономику. Государство защищало свою промышленность железной стеной тарифов. Оно щедрою рукой по сверхдешевым ценам продавало крупным железнодорожным компаниям громадные земельные участки; правительственные судьи признавали неконституционными меры, принимаемые или принятые штатами, которые вредили бы промышленности и торговле; государство отправляло солдат, чтобы сломать упорство забастовщиков; государство там, где могло, вооруженной силой обеспечивало новые рынки и привилегии для американских торговцев. Государственная политика индустриализации, хоть и с опорой на частный капитал, весьма отличается от анархистских фантазий. Можно даже счесть иронией истории то, что период очень серьезного государственного вмешательства в американскую экономику считается, причем считается в Америке, триумфом laissez-faire, чуть ли не либертарианства. И даже нельзя сказать, что это следствие современной партийной пропаганды в самих США:

Этот диссонанс между историческим восприятием и политической реальностью не является совершенно новым явлением в США. Уже в 1887 году в проницательном эссе, озаглавленном «Американское государство и американец», Альберт Шоу упрекал американцев за их выдумки в духе laissez-faire: «У среднего американца есть несравненная способность развлекаться юридическими фикциями и сходными заблуждениями. Теоретически он живет в одном мире, а практически – совсем в другом… Ни на мгновение не отказываясь от теории [laissez-faire], народ США усердно проводит в жизнь и прославляет практическую политику, никак не совместимую с этой теорией и не обращает внимания на это противоречие». Проведя обзор тысяч регуляционных актов, принятых легислатурами штатов в конце XIX века, Шоу пришел к выводу, что «одной общей и шокирующей характеристикой этого огромного собрания новых статутов является полное пренебрежение к принципу laissez-faire… Они касаются дел граждан во всех сферах их жизни. Кажется, они не оставляют ничего для регулирования легислатурам будущего[120].

Лучше всего этот разрыв между реальностью и мифом показывает освоение западных территорий. Именно там американские колонисты наиболее активно взаимодействовали с родным государством и его агентами. Не только с армией, которая осуществляла политику истребления индейцев, но и с государственными геологами, лесничими и чиновниками министерства внутренних дел. Именно в на западных территориях, позже ставших штатами,

…национальное правительство имело дело непосредственно с гражданами, выполняя функции, которые бы в восточных штатах относились к сфере действий правительств штатов и муниципалитетов […] бюрократические учреждения вроде департамента геологоразведки были в числе первых общенациональных институтов, которые профессионализировались и стали рассматривать местные ресурсы с общенациональной точки зрения […] Запад служил испытательной площадкой для прямого расширения федерального административного государства[121].

Это вмешательство, в частности, проявлялось в том, что именно в западных территориях и штатах американское государство было (а в некоторых случаях и остается) крупнейшим землевладельцем – например, даже и сегодня 80% территории штата Невада принадлежит американскому государству. Именно это сделало возможным – уже в XX веке – успешную государственную политику сохранения окружающей среды в тех местах:

Многие из программ по сохранению окружающей среде при [Теодоре] Рузвельте и Тафте не могли бы быть реализованы в восточных штатах. То, что национальное правительство оставалось крупнейшим землевладельцем, в западных штатах было важнейшей причиной его власти. Многие жители западных штатов требовали государственного присутствия по тем же самым причинам, по которым американцы в XIX веке требовали внутреннего развития и территориального самоуправления: оно было ключевым фактором для их экономического и политического развития[122].

Но в массовом восприятии миф (в данном случае – о совершенно автономных пионерах-фермерах) кладет реальность (поддерживаемой государством аграрной колонизации) на обе лопатки.

Другой чертой описываемого периода было сосредоточение Америки на внутренних задачах. Американская армия и флот были колоссально сокращены и вплоть до рубежа веков США старались избегать серьезных внешнеполитических предприятий. Одно вытекало из другого: выбрав путь сосредоточения на внутренних проблемах, осваивания еще девственных западных территорий и наращивания собственной промышленности, Америке не нужны были мощные армия и флот, достаточно было сил, способных защищать государственные границы и громить индейские племена. Америка сосредотачивалась, накапливая промышленную и финансовую мощь. Однако американцы тихой сапой вели экспансию в маленькие латиноамериканские республики (в крупных латиноамериканских странах по-прежнему правила бал Британия), поддерживали те силы в Латинской Америке, что стремились к независимости от британских интересов (например, чилийского президента Бальмаседу, свергнутого в ходе инспирированного англичанами мятежа, он даже скрывался в американском посольстве). Американцам удалось утвердиться на Тихом океане: в 1875 году они заключили договор с Гавайями, делавший те, по сути, американским протекторатом; в 1889 году – разделить Самоа наравне с британцами и немцами. Большой дипломатической удачей Америки была покупка Аляски. Это было сознательным решением Российской империи усилить США как противовес Британии. Тогда оно именно так и понималось. Как писал американский историк Уолтер Лафебер: «Сьюард и многие газеты также подчеркивали, что со стратегической точки зрения покупка Аляски может означать неминуемую аннексию Британской Колумбии, которая будет зажата между двумя частями США, и даже еще большей части Канады. (Британский посланник в Вашингтоне сообщал домой, что соглашение означает русско-американский ход, направленный против могущества Англии и также он может привести к тому, что британцы потеряют всю Канаду)»[123]. Это, однако, стало не началом прекрасной дружбы между двумя великими странами, но ее эпилогом. Хотя до конца XIX века между Россией и США существовали хорошие отношения, США в итоге предпочтут сознательно их ухудшить.

Другой причиной внешней политической сдержанности США во второй половине XIX века было их нежелание приобретать территории со значительным «цветным» населением. Яростное сопротивление сторонников расовой однородности США успешно срывало все попытки американского правительства приобрести территории на Карибах – тот же Санто-Доминго в 1869 году; а позже именно наличие на Кубе значительной доли чернокожего населения привело к отказу от аннексии этого острова. Как писал Эрик Т. Лав, суммируя попытки американского территориального расширения в 1865–1900 годах, «раса и расизм не были единственными причинами отказа от аннексий, но они являются фундаментальными для понимания, почему от этой политики отказались»[124]. Урок войны с Мексикой не был забыт, и, как сказал видный аболиционист Чарльз Самнер (сенатор-республиканец от штата Массачусетс и в описываемое время председатель Комитета Сената по внешней политике), США не следует аннексировать «цветные сообщества»[125].

Помимо необходимости внутреннего спокойствия и сохранения расового баланса была и другая причина нежелания Америки приобретать заморские колонии. У нее была своя, очень богатая колония под самым боком. Называлась эта колония просто – Юг.

Хотя радикальные республиканцы сорвали попытки президента Эндрю Джонсона (запойного алкоголика и вице-президента при Линкольне, бывшего демократа, взятого в вице-президенты в 1864 году для демонстрации умеренности и консервативности президента) отнестись с побежденным южным штатам максимально мягко (Джонсон был на волоске от импичмента, радикальным республиканцам не хватило всего одного голоса), тем не менее южная политика американского правительства опиралась на то, что побежденные южные штаты должны быть и будут колониями северного капитала и северной промышленности, которые будут поставлять сырье и штрейкбрехеров, как черных, так и белых. Поэтому неудивительно то, что Реконструкция ограничилась предоставлением лишь формальных прав чернокожему населению Юга и в значительной степени сохранила их старый экономический уклад – именно потому, что он соответствовал этой цели. Еще до войны южные штаты могли лишь выбирать, чьим аграрно-сырьевым придатком они будут – Англии или Севера. Война исключила для них возможность быть придатком Британии. Именно поэтому, в конечном счете, стало возможным то, что в итоге после завершения Реконструкции (в 1876 году) везде в южных штатах победило самое консервативное крыло Демократической партии. Они получили прозвище «демократы бурбона» (названные так как по причине популярности этого спиртного напитка, так и из-за своей крайней консервативности, благодаря которой вспоминали фразу Талейрана о членах династии Бурбонов, которые «ничего не забыли и ничему не научились»), или, по-другому, «искупителей» (ибо они обещали, что «искупят» унижение Реконструкции). При этом нельзя сказать, что такой исход (сохранение южных штатов как опоры Демократической партии вообще и консервативных южных демократов в частности) был неизбежен. Нет, разгром плантаторской олигархии создал на некоторое время «окно возможностей» для новых политических сил: популисты, появившиеся на юге, поначалу призывали даже к совместной борьбе негритянских и белых бедняков против землевладельцев, к модернизации инфраструктуры и образования в южных штатах, наиболее крупной такой политической организацией была виргинская Партия реорганизации (Readjustment).

В свою очередь, консервативные крупные собственники, бывшие виги, как, например, сенатор от штата Миссисипи Джеймс Элкорн, полагали (небезосновательно), что возможно выполнение сверху вниз программы экономического развития штатов и приведение в порядок взаимоотношений между двумя «расами» (а на деле – двумя нациями, ибо белые американцы и негры представляли собой уже тогда, по сути, два отдельных народа). Вот как его описывал американский историк К. Ванн Вудвард:

Первый губернатор-республиканец Миссисипи и позже сенатор-республиканец от штата Миссисипи, он был в той же мере плантатором-аристократом, что и Джефферсон Дэвис. Один из богатейших плантаторов дельты Миссисипи и крупный рабовладелец, Элкорн был, как юнионист и виг, против сецессии и только нехотя «был унесен штатом» в Конфедерацию. Как губернатор-республиканец, он предлагал неграм программу гражданских прав, равенство перед законом и государственное образование, а собственному классу обещал государственные субсидии на восстановление разрушенного и постройку железных дорог, снижение поземельного налога и сдачу в аренду преступников как дешевой рабочей силы. Там, где довоенные плантаторы дельты Миссисипи бахвалились властью, данной им «федеральным соотношением», считать [в качестве избирателей] три пятых своих рабов, плантаторы-республиканцы под руководством Элкорна предлагали улучшить старое соглашение и контролировать пять пятых негров ради поддержки старого вигистского законодательства в новой одежде[126].

Но американский правящий класс вполне сознательно выбрал своей стратегией компромисс с наиболее реакционными элитами юга – и именно по той причине, что они консервировали отсталость южных штатов, что облегчало северным промышленникам и финансистам эксплуатацию штатов бывшей КША. Можно только согласиться со словами Вудварда:

Компромисс 1877 года не восстановил старый порядок на Юге, не восстановил он и паритета Юга с другими регионами страны. Он гарантировал политическую автономию имевших власть белых и невмешательство в вопросы расы и обещал им долю благ нового экономического порядка. В обмен на это Юг стал, по сути, сателлитом господствующего региона. Пока консервативные «искупители» сохраняли контроль, они боролись со всякой тенденцией на Юге, требовавшей объединить силы с внутренними врагами новой экономики – трудовиками, западными аграриями, реформистами. При режиме «искупителей» Юг стал бастионом нового порядка, а не угрозой ему[127].

Но этот новый порядок означал то, что Юг будет плестись в хвосте нации по основным экономическим и социальным показателям, будет регионом, который втридорога покупает промышленные товары и по дешевке продает то, что выращивает у себя, будет регионом с самыми худшими показателями по грамотности среди мужчин, будет регионом с самыми низким уровнем деловой и патентной активности. Одним из немногочисленных реальных благ, полученных южными штатами по итогам компромисса 1877 года, было создание текстильной промышленности, работающей на внешние рынки, азиатские в первую очередь – что дополнительно привязывало их к машине американского государства.

Возрождения же сепаратистских замыслов американское правительство могло не опасаться: оно в любой момент имело возможность спустить с цепи негритянское население и даже белых бедняков, если бы истеблишмент южных штатов продолжал упорствовать в своих сепаратистских замыслах – так же, как правительства Австрийской и Российской империй использовали на территориях бывшей Речи Посполитой крестьян (как польских, так и непольских) против польских помещиков. Тем более что «демократы бурбона» не могли предложить своим штатам ничего конструктивного, ничего творческого – и уже поэтому единственным способом для них избавиться от угрозы «снизу», со стороны белых бедняков и среднего класса было только подстегивание расовой вражды. А это, в свою очередь, делало их, южных демократов, пленниками молчаливого согласия американского правительства не трогать систему сегрегации.

Часто говорят о сворачивании Реконструкции Юга как о предательстве негритянского народа американским правительством. В этом утверждении есть зерно истины: действительно, чернокожие составляли десятую долю североамериканской армии в годы Гражданской войны и верно выполняли свой воинский долг – а в награду на Юге их бросили на растерзание старым плантаторским элитам, а на Севере и Западе они продолжали оставаться жертвами дискриминации. Но в системно-расистском американском обществе того времени они никогда бы не поднялись выше граждан второго сорта (хотя и это означало некоторый прогресс сравнительно со статусом говорящего имущества). В гораздо большей степени сворачивание Реконструкции Юга означало предательство вполне белых патриотов Америки, которые в годы Гражданской войны противостояли сецессии южных штатов политически и даже с оружием в руках. Компромисс, закончивший Реконструкцию, означал принятие нарратива «борьбы северных и южных штатов», который изображал Гражданскую войну как столкновение двух монолитных регионов. Но в этой картине не находилась места американским националистам и патриотам из южных штатов. В нем также не было места промышленно развитым южным штатам: мечта о них умерла вместе с партией вигов и не воскресала до Нового Курса.

К слову сказать, есть еще один признак колониального статуса Юга. В колонии выносят не только «вредные производства», на нее еще и сваливают те идеологические грехи, которая метрополия не желает признавать за собой и которые взваливает на колонию. Южное рабство было неотъемлемой чертой британского и американского капитализма; расизм был общеамериканским явлением, старше, чем само государство США (что показывают, например, весьма строгие законы времен еще британского владычества против «межрасового смешения»). И все же именно южанам приписывалась если и не монополия, то контрольный пакет акций в системе американского расизма. Меж тем, как показано выше, восстановление расистской системы общественных отношений в южных штатах было следствием политики американского правительства, а не тотального порыва самих южан. Больше того, даже в период Реконструкции призывы к реальному улучшению положения негритянского народа встречали на Севере столь же прохладный прием, что и на Юге. Скажем, в 1867 году попытка поднять вопрос о праве голоса для негров привела к чувствительному поражению Республиканской партии на выборах в Конгресс.

Республиканское большинство сократилось по всему Северу. В штатах Новой Англии, в Небраске и Айове, оно сильно сократилось, а в Нью-Йорке, Нью-Джерси и Мэриленде партия Реконструкции потерпела поражение. Демократы одержали шокирующие победы в Пенсильвании и Огайо. […] В каждом штате, где избиратели выражали свое мнение о праве голоса для негров, оно было отрицательным[128].

К 1869 году только семь северных штатов добровольно дали неграм право голоса, и ни в одном из этих штатов не было значительного негритянского населения. Однако разумеется, что Югу, как колонии, полагалось быть реакционным во всех отношениях, в то время как Север, как метрополия, сам себе отпускал расистские и всякие иные грехи.

Следствием разумной экономической политики защиты своего рынка и своего производителя и беспощадного использования имеющихся природных и людских ресурсов были потрясающие успехи:

В 1860 году американский импорт стоил 354 миллиона, а экспорт – 316 миллионов, что создавало торговый дефицит. К 1897 году импорт удвоился, достигнув 765 миллионов долларов, но экспорт утроился и достиг 1,03 миллиарда долларов. После 1874 года экспорт превосходил импорт каждый год, кроме 1875, 1888 и 1893 годов, до 1971 года, после чего вновь пошел вниз […] В 1880 году 84,3% американского экспорта составляли продукты сельского хозяйства, но к 1900 году только две трети американского экспорта были продуктами сельского хозяйства[129].

В этот период США стали промышленной нацией, было покончено с тремя столетиями колониальных торговых балансов, в которых импорт господствовал над экспортом, покончено с колониальной практикой вывоза только сырья в обмен на промышленные товары.

Следствием стало то, что уже в 1870 году американский ВВП сравнялся с британским. К 1898 году США были экономическим колоссом, чья угроза уже начала осознаваться в Германии и Великобритании. Кайзер Вильгельм II и прогерманские элементы в России (например, Сергей Витте) даже поговаривали о необходимости европейского экономического союза против американской конкуренции; премьер-министр Британии Роберт Гаскойн-Сесил 3-й маркиз Солсбери сожалел о том, что Британия не воспользовалась данным ей историческим шансом и не вмешалась в Гражданскую войну на стороне КША. В этом смысле, конечно, несправедливо относиться к эре после Гражданской войны США как только к эре всевластья магнатов, всеобщей продажности и вообще «упадка нравов и демократии». Именно в эту эпоху стало возможным реализовать те предпосылки американского величия, что существовали в первой половине XIX века.

Тем не менее у описанной выше «полуторапартийной» системы был, как уже сказано выше, значительный недостаток. За нее не весьма охотно голосовали. Можно сказать, это был наследственный порок всех политических сил, связанных с американским национализмом и интересами американской промышленности: федералистов, вигов, теперь вот республиканцев. У них не очень получалось выигрывать выборы в обычных условиях, без экшена в виде общенациональных кризисов, постепенного распадения страны или ограничения политического влияния целого региона. В свою очередь, демократы вполне освоились с ролью партии, играющей на понижение, партии, стремящейся как можно сильнее затормозить процесс индустриализации и имперской экспансии Америки – это давалось им тем легче, что большая часть населения Америки от индустриализации пострадала. Хотя южные штаты продолжали оставаться оплотом Демократической партии, ее политический и интеллектуальный центр сместился в Нью-Йорк, потому что именно этот штат играл ключевую роль в победе на президентских выборах в те годы. Другой причиной было то, что Нью-Йорк и часть северо-восточных штатов, плотно интегрированные в систему мировой торговли, в качестве источника экономического вдохновения обращались к английскому экономисту и борцу за свободу торговли Ричарду Кобдену и были особенно восприимчивы к критике американской индустриализации, осуществлявшейся в духе немецкого экономиста Фридриха Листа. Парадоксальный, на первый взгляд, электоральный альянс между глубинкой в виде южных штатов и космополитическим Нью-Йорком на деле объясняется очень просто – ни тем ни другим американская индустриализация была не очень интересна; глубинке – потому что она означала для нее плохо замаскированное колониальное господство северных промышленных штатов, космополитичному мегаполису она мешала торговать с британскими партнерами. В принципе, то же самое верно и в глобальном плане: политика свободной торговли обычно с энтузиазмом принимается либо в очень отсталых, либо, наоборот, в одной-двух самых экономически сильных странах; все же прочие страны, которые слишком сильны, чтобы их вытолкнуть в полуколониальное положение, и недостаточно сильны, чтобы стать гегемоном, предпочитают защищать отечественную промышленность и национальный рынок. Но это северное крыло Демократической партии было сильно еще и тем, что в рядах самой Республиканской партии у него был сильный союзник. Настало время сказать о «либеральных республиканцах», или, как потом их стали называть, «магвампах».

1866 год. Лондон. Безутешные англичане в память о Ричарде Кобдене, проповеднике свободной торговли по всему миру, скончавшемся в апреле 1865 года, создают Кобденовский клуб для распространения идей свободной торговли по всему миру. «Спи спокойно, товарищ Ричард, твое дело в надежных руках». По понятным причинам заседания клуба проводились в Англии, а большинство его членов были британскими парламентариями. Но была одна страна, которой клуб уделял внимание особое. Это были США. Второй по численности национальной группой среди членов Кобденовского клуба были американцы[130]. Среди них был «крем де ля крем» американской интеллигенции и северо-восточного истеблишмента: экономисты Дэвид Эймс Уэллс и Джошуа Левит (лауреат первой ежегодной золотой медали клуба в 1868 году), издатель влиятельной газеты Chicago Tribune («Чикагская трибуна») Хорас Уайт (член клуба с 1872 года), бостонский промышленник Аткинсон и близкий друг Уэллса (член клуба с 1869 года), поэт Уильям Кален Брайан (член клуба с 1869 года) и даже Джеймс Гарфилд (член клуба с 1869 года), будущий президент США, который, по словам Уэллса, «был по своим принципам самым радикальным сторонником свободной торговли, что когда-либо жил… Он был членом Кобденовского клуба [с 1869 года]» и «помог мне стать сторонником свободной торговли»[131].

Сам случай Уэллса интересен. Он начинал как убежденный протекционист, ученик американского экономиста из Пенсильвании Кэрри, о котором говорилось в главе 3. В 1865 году стал важным правительственным чиновником в Департамента Казначейства. Посетив в 1867 году с правительственным заданием славный город Лондон, Уэллс увидел свет фаворский и, подобно Хлодвигу, «сжег то, чему поклонялся, и поклонился тому, что сжигал». Решающим моментом оказался торжественный обед с членами Кобденовского клуба (сам Уэллс станет членом Клуба в 1870 году). Вернувшись из Лондона, он стал громогласно обличать американский покровительственный тариф – на чем его карьера как правительственного чиновника и завершилась. Разумеется, что Кобденовский клуб серьезно вкладывался в агитационную литературу, в памфлеты, чтобы распространять свое видение мира в Америке.

Как несложно догадаться, американцы были просто в бешенстве – и от деятельности Кобденовского клуба вообще, и от действий персонально Дэвида Эймса Уэллса в частности. Открыто говорилось о том, что члены клуба и лично Уэллс, быстро ставший главной фигурой среди сторонников свободной торговли в Америке, являются британскими агентами влияния или даже платными шпионами Англии. Но зачем же думать о людях плохо? Вполне может быть, что дело не в деньгах, а в том, что поймали с несовершеннолетним мальчиком в лондонской общественной уборной, когда он расширял определения гендера.

В любом случае это означало серьезный сдвиг в американской политике. Раньше, до завершения Гражданской войны, основными сторонниками свободной торговли были южные плантаторы. Это вытекало как из их материальных интересов, связанных с тем, что им нужно было сбывать хлопок в Британию, но и из убежденности в моральном превосходстве сельской местности над городом. Но они не были единственными сторонниками свободной торговли. Множество аболиционистов также видело своим идеалом свободную торговлю и считало ее неотъемлемой частью своей борьбы за свободу человека (несомненно, это облегчалось тесными связями американских и английских аболиционистов). Их вера в свободную торговлю шла не от Джефферсона, а от Кобдена. Теперь же основной костяк сторонников свободной торговли составляли издатели газет, финансисты, «лица свободных профессий» и бизнесмены из северо-восточных штатов. Историк Марк-Уильям Пален так анализирует состав этой группы:

Американцы, состоявшие в Кобденовском клубе, были преимущественно из северо-восточных штатов, в примерно равных долях среди них были представлены профессора, интеллектуалы, политики, издатели газет, промышленники, финансисты и люди, связанные с железнодорожными компаниями. В клубе состояло более двухсот видных американцев. Из них 162 было из северо-восточных штатов (74%), 41 из западных штатов (19%) и 16 из южных (7%). Более половины членов клуба проживало в городе Нью-Йорк и в Бостоне, этих двух оплотах послевоенного американского движения за свободную торговлю. Среди первого поколения сторонников идей Кобдена по меньшей мере 26 человек были активными аболиционистами[132].

На место классового эгоизма плантаторов пришла «идейная заряженность» пробританских издателей газет и финансистов. Совершенно неудивительно потому, что это либеральное крыло Республиканской партии начало после выборов 1868 года активно демонстрировать свое недовольство. Двумя точками их агитации была коррупция администрации президента Улисса Гранта и вытекающая из этого необходимость реформы американской государственной гражданской службы и необходимость понижения высоких тарифов, унаследованных от Гражданской войны. В итоге дело дошло до раскола, эта группа оформилась как Либерально-республиканская партия и, заручившись поддержкой демократов, бросила на выборах 1872 года вызов Республиканской партии, выдвинувшей на второй срок президента Улисса Гранта. Однако кандидат либерал-республиканцев Хорас Грили, старый аболиционист, оказался недостаточно сильным, чтобы притянуть к себе голоса южных штатов, в которых уже не было военного положения. Попытка либерал-республиканцев выступить самостоятельно полностью провалилась, стало ясно, что только Демократическая партия может быть сильной одновременно и в Нью-Йорке, и в южных штатах. Поэтому, за исключением выборов 1880 и 1896 годов, кандидат от демократов всегда был ньюйоркцем: Горацио Сеймур в 1868 году; Сэмюэл Тилден в 1876 году; Гровер Кливленд в 1884, 1888 и 1892 годах; исключениями были в 1880 году Уинфилд Скотт Хэнкок из Пенсильвании и в 1896 году Уильям Дженнингс Брайан из Небраски.

Переломным моментом были президентские выборы 1876 года. Их выиграл кандидат от Демократический партии и симпатизант Кобденовского клуба Сэмюэль Тилден. Выборы происходили очень грязно, демократы в южных штатах не пускали чернокожее население голосовать, республиканцы в северных штатах использовали подкуп. Кандидат от республиканцев Рутерфорд Хейс официально признал свое поражение. Однако действующий президент Грант ввел войска в ряд штатов, отдавших голоса за демократического кандидата (а именно в Южную Каролину, Флориду и Луизиану; помимо этого, было приказано пересчитать голоса, поданные в штате Орегон). Был произведен – под бдительным взором американских военных – пересчет голосов. И что бы вы думали? Оказалось, победил кандидат от республиканцев Рутерфорд Хейс. Чудо! Однако, как несложно догадаться, в рамках демократического государства такой трюк является: а) недешевым и б) одноразовым. Именно после выборов 1876 года Реконструкция была полностью свернута и последние части правительственных войск выведены из южных штатов. И больше военных к пересчету голосов не привлекали.

Более того, компромисс 1877 года резко увеличил силу Демократической партии. Полное завершение Реконструкции теперь гарантировало однопартийное правление демократов в южных штатах. На каждых следующих выборах южные штаты исправно давали кандидату от демократов 150 избирательных голосов – а для победы нужно было 185 избирательных голосов. Тем самым демократам достаточно было выиграть Нью-Йорк или несколько других северных штатов (вроде Нью-Джерси или Индианы), чтобы победить на выборах. Вплоть до 1892 года исход президентских выборов будет решаться позицией штата Нью-Йорк.

Но все же полученный столь дорогой ценой Хейс оказался слабым президентом: ему не удалось сплотить вокруг себя партию, по-прежнему расколотую на «стойких» (противников реформирования государственной гражданской службы) и «полукровок» (сторонников реформирования), его отказ запретить китайскую иммиграцию, вредившую американским рабочим в западных штатах, и привязка доллара к золоту не добавили ему популярности, его попытка реформировать «систему добычи», заключавшуюся в назначении на чиновничьи посты по принципу политической лояльности, не увенчалась успехом. Именно при Хейсе были впервые применены войска, чтобы сломить забастовку железнодорожных рабочих, и так 1877 год вошел в историю США как «год насилия». Отказ же от запрета иммиграции был болезненным – для республиканцев критически важными в отношениях с рабочими был вопрос тарифа (защищавшего рабочие места и поднимавшего зарплату) и ограничения иммиграции (снижавшей конкуренцию за рабочие места), поскольку только в этих пунктах программа республиканцев, в остальных случаях поддерживавшая большой бизнес с его специфическим отношением к социальной политике, могла быть привлекательной для рабочих, хотя бы для местных, протестантских рабочих (потому что рабочие из числа иммигрантов в любом случае преимущественно голосовали за демократов). Однако Хейсу удалось отразить первую попытку демократов снизить американский тариф в 1878 году; не менее важным было то, что именно при Хейсе был продолжен курс (взятый еще президентом Грантом в 1873 году и продолженный в 1875 году) на возвращение США к золотому стандарту, и хотя ему не удалось покончить с Актом Блэнда – Аллисона 1878 года (который требовал от американского правительства ежегодно покупать столько серебра, сколько могут добывать шахтеры, и чеканить из него от 2 до 4 миллионов долларов в месяц), но он минимизировал его последствия, разрешив чеканку лишь очень небольшого количества серебряных монет.

Непопулярность Хейса исключала его выдвижение кандидатом от республиканцев в 1880 году. Республиканцы искали человека, способного выиграть выборы без обращения к войскам. «Стойкие» считали, что нужно выдвигать бывшего президента Гранта на третий срок; «полукровки» полагали, что способный дипломат Джеймс Блейн выступит гораздо лучше. Благодаря этому расколу стало возможно то, что как кандидат компромисса и общепартийного единства был выдвинут бывший бригадный генерал Армии США, ветеран Гражданской войны Джеймс Гарфилд. Его называли «случайным кандидатом», но ему удалось не допустить серьезных политических ошибок, сплотить вокруг себя партию и выиграть выборы без спецэффектов, хотя и с очень небольшим отрывом.

На выборах 1880 года проголосовало больше американцев, чем во время любых других выборов, бывших до этого – больше 9 миллионов, или 78,4% из числа имеющих право голоса. Гарфилд получил очень маленькое большинство голосов избирателей, меньше десяти тысяч (по некоторым подсчетам, меньше двух тысяч), это меньше одной десятой процента от общего числа поданных голосов, самое незначительное большинство из когда-либо зафиксированных [в истории американских выборов]. По голосам выборщиков, Гарфилд получил 214 против 155 у Хэнкока. Если бы один штат, Нью-Йорк, с его 35 голосами выборщиков, сменил сторону и проголосовал за демократов, Хэнкок выиграл бы президентские выборы со 190 голосами выборщиков против 179 у Гарфилда. И в Нью-Йорке Гарфилд едва обошел Хэнкока, набрав на 20 000 голосов больше из 1,1 миллиона – 555 544 за Гарфилда и 534 511 за Хэнкока[133].

Важную роль в этой победе сыграло то, что у фракции либерально-республиканцев не было никаких возражений против кандидатуры Гарфилда. С учетом указанной выше ситуации понятно, почему они, несмотря на то что были безнадежным меньшинством в стране в целом и в своей партии, имели такое значение: Нью-Йорк решал судьбу выборов, а они были сильнее всего в Нью-Йорке; и, соответственно, без хороших отношений с ними выиграть Нью-Йорк, а с ним и президентские выборы было для республиканцев затруднительно.

Но президенту Гарфилду не довелось реализовать свою политику. Вскоре после избрания он был убит сумасшедшим одиночкой, Чарльзом Гито, который хотел получить дипломатический пост консула во Франции, поскольку энергично участвовал в избирательной кампании 1880 года. Хотя большую роль в смерти президента сыграла не так пуля Гито, как плохое лечение. Гарфилд был единственным членом Кобденовского клуба, ставшим президентом США – и по иронии судьбы был убит почти сразу же после своего избрания. Воистину судьба играет человеком, а человек, в качестве утешения, может поиграть на трубе.

Сменивший Гарфилда на посту президента США Честер Артур (единственный президент-республиканец тех лет не из штатов Великих озер, а из Новой Англии, из штата Вермонт) относительно успешно провел реформу бюрократического аппарата, пользуясь шоком нации после убийства президента неудачливым искателем чинов. Тем самым был сделан очень серьезный шаг в сторону превращения американской государственной машины в более эффективную и аполитичную систему. Но другая попытка президента Честера Артура заручиться поддержкой либеральной фракции Республиканской партии, а именно – попытка провести реформу тарифной политики – успеха не принесла. Тариф 1883 года не удовлетворил сторонников свободной торговли, поскольку оставил в неприкосновенности как сам принцип защиты американской промышленности, так и большую часть пошлин, в то время как протекционистское большинство в Конгрессе было взбешено самим фактом пусть и незначительного снижения пошлин. Тариф 1883 года в итоге получил нелестное прозвище «тариф-шавка» из-за того, что не смог никого удовлетворить.

Президентства Хейса, Гарфилда и Артура не смогли сплотить Республиканскую партию. На спайке ветеранов Гражданской войны, интересов большого бизнеса и коррупции в политике действительно демократического государства далеко не уедешь. Президентские выборы 1884 года выиграл кандидат от демократов Гровер Кливленд. Выиграл он их в первую очередь за счет Нью-Йорка. А это, в свою очередь, ему удалось благодаря тому, что либерально-республиканская фракция, к тому времени ставшая известной как «магвампы» (от алгонкинского слова, означающего «важный человек»), предпочла поддержать его. За что же такое наказание своей родной Республиканской партии? Потому что ее кандидатом стал сенатор и бывший госсекретарь Джеймс Блейн (из штата Мэн). Джеймс Блейн, хотя поддерживал реформу государственной гражданской службы, был на очень короткой ноге с большим бизнесом, небезосновательно подозревался в коррупции. Но важнее было то, что он был способным дипломатом, хорошо показавшим себя на посту госсекретаря в 1881 году, был убежденным американским националистом, империалистом и англофобом. В самый год выборов Блейн энергично лоббировал договор Фрелингхаузена – Завала, который давал американцам право, в нарушение духа соглашения Клейтона – Булвера 1850 года, рыть канал через Никарагуа. Неудивительно, что это побудило либеральную часть республиканцев, «магвампов», которые были пересекающимся множеством с американскими членами Кобденовского клуба, поддержать Кливленда. К «магвампам» относились: Чарльз Фрэнсис Адамс-младший; Генри Адамс (член Кобденовского клуба с 1869 года), известный американский писатель и брат Чарльза Фрэнсиса Адамса; Эдвард Аткинсон (член Кобденовского клуба с 1869 года); Эдвин Годкин, редактор старейшего американского еженедельника The Nation («Нация»), тоже член Кобденовского клуба, при этом родившийся в Британии; генерал-майор Карл Шурц; Хорас Уайт, редактор Chicago Tribune; ученый Уильям Грэм Самнер (член Кобденовского клуба с 1873 года); писатель и журналист Марк Твен.

Блейн понимал опасность «магвампов», поэтому попытался обратить свои электоральные недостатки в достоинства – в южных штатах стремясь получить как можно больше негритянских голосов и голосов сторонников третьих партий, а в северных – привлечь своей англофобией ирландцев. И у него это почти получилось – Кливленд выиграл очень незначительным большинством в Нью-Йорке (в 1149 – нет, это не опечатка – голосов)[134]. Проиграв Нью-Йорк, Кливленд проиграл бы и выборы; и победе в гонке за Белый дом сопутствовало чувствительное поражение на выборах в Конгресс. Вот что пишет современный исследователь о тех выборах:

Страх понижения тарифов стоил демократам всего тихоокеанского побережья, их присутствие в Палате представителей сократилось на сорок мест. Республиканцы получили пять из шести мест Калифорнии в Палате представителей, получили по два места в Массачусетсе, Миссури, Виргинии и Огайо, по четыре в Висконсине, Нью-Йорке и Пенсильвании, и одно в Коннектикуте. Демократы выиграли выборы за место губернатора в Индиане, но проиграли выборы за губернатора Коннектикута. «Боже, мы прошли по грани! Но мы прошли по грани», писал редактор-демократ Сэму Рэндаллу. «Божественное Провидение, хранящее детей и дураков, должно быть хранило и Демократическую партию». Нью-Йорк решил исход гонки, но победа далась Кливленду очень тяжело, и отрыв был небольшим. Он проиграл в собственном городе, собственном округе и в собственном избирательном округе[135].

Но такая перебежка со стороны «магвампов», пусть и имевшая решающее значение в смысле победы демократов, полностью уничтожила их значение в Республиканской партии. Отныне они была безо всяких оговорок партией протекционизма, партией, чьим краеугольным камнем внутренней политики стал высокий тариф, а в области внешней политики – экспансия и империализм. Республиканцы избавились от балласта. Ценой этому стало четырехлетнее пребывание Гровера Кливленда в Белом Доме. Впервые за почти четверть века после избрания Линкольна президентом оказался демократ, и Кобденовский клуб ликовал.

Для «магвампов», чья область контроля была преимущественно в северо-восточных штатах, незначительное большинство [с которым победил Кливленд] доказывало, что они были решающим фактором победы Кливлена. Э.Л. Годкин, «магвамп», родившийся в Британии, утверждал, что «независимые республиканцы этой страны выбрали Гровера Кливленда президентом. Утверждение настолько ясное, что его никто не оспаривает». Уэллс и американские кобдениты нашли своего человека в Кливленде; и они чувствовали, что он обязан своим избранием им[136].

Их радость была вполне понятна. Администрация Кливленда была просто напичкана американскими членами Кобденовского клуба. Государственный секретарь Томас Байард был членом Кобденовского клуба с 1883 года, секретарь по военным делам Уильям Эндикотт – с 1868 года; секретарь по внутренним делам (а затем член Верховного суда) Люциус Ламар II – с 1877 года. Кроме того, демократы засучили рукава и попытались добиться снижения американских тарифов. Попытки предпринимались в 1884, 1886 и 1888 годах, то есть на всем протяжении первого срока администрации Кливленда. Все три закончились провалом, первые две были «зарублены» еще в Палате представителей; только третья попытка (так называемый билль Миллса) дошла до Сената и только после того, как президент Кливленд сделал вопрос принципиальным – и ее «зарубили» уже в республиканском Сенате. Республиканцы прямым текстом обвиняли Кливленда лично и его администрацию в том, что она находится под английским влиянием, слишком уступчива к Британской империи и дальше по всей линии. Во время обсуждения билля Миллса республиканцы утверждали:

Кобденовский клуб, в составе которого сотни членов британского парламента, проник в Конгресс и именно он стоит за внесением билля Миллса – а также что «в исполнительной, судебной [отсылка на назначение поста верховного судьи члена Кобденовского клуба Ламара] и законодательной ветвях власти представлены силы иностранной организации, враждебной всем американским интересам», а сторонники законопроекта, соответственно, «американские ручные собачки британской аристократии свободной торговли»[137].

Англофобы-демократы поддержали республиканских коллег. Например, конгрессмен от Нью-Джерси Уильям МакАду критиковал администрацию Кливленда за «попытки заменить везде на свете звездно-полосатое знамя британским “Юнион Джеком”»[138].

Но все же в области внутренней политики Кливленд, представлявший собой самую консервативную часть партии, продолжил возвращение США к золотому стандарту, что не весьма нравилось большинству партии, представлявшей аграрные интересы и заинтересованной в серебряном стандарте – хотя и без особенного успеха.

Внешняя политика Гровера Кливленда тоже доставляла республиканцам множество огорчений. Кливленд отказался настаивать на принятии договора Фрелингхаузена – Завала, который давал бы американцам право прорыть канал между Атлантикой и Тихим океаном по территории Никарагуа, что превращало последнюю, по сути, в американский протекторат (Палата представителей одобрила договор, Сенат не решился; Кливленд настоял на отказе США от договора). Также он упорно отказывался от политики аннексии стратегически важного тихоокеанского архипелага Самоа; спустил на тормозах вопрос с правами американских рыбаков действовать в Северной Атлантике, вблизи Канады и Ньюфаундленда. Возмущение дошло до того, что Комитет Сената по иностранным делам пришел к выводу, что «президент Соединенных Штатов может находиться под влиянием враждебных иностранных интересов»[139].

Гровер Кливленд был одним из очень немногих американских президентов, который действительно верил в laissez-faire. Как писал историк Ричард Хофштедтер:

Кливлендовская философия laissez-faire, как и классическая теория, зависела от одного большого допущения: дела пойдут гладко без правительственного вмешательства, или же вся система, достаточно стройная в теории, рухнет из-за слабости своего основания. То, что это допущение было нереалистичным, Кливленд осознал к моменту своего четвертого ежегодного послания Конгрессу, которое он написал в декабре 1888 года, уже после того, как на выборах он был побежден Харрисоном […] И Кливленд, порождение доброй совести и самопомощи, с его жесткими идеалами чистоты, эффективности и службы, был мечтой налогоплательщика, идеальным буржуазным государственным деятелем своего времени: он давал ростовщикам от чистого сердца то, что многие политики меньшего калибра им продали бы[140].

Лучше и не скажешь: «давал ростовщикам от чистого сердца то, что многие политики меньшего калибра им продали бы». При этом, разумеется, у «невмешательства» Кливленда были свои пределы – он не колеблясь отправлял войска для борьбы с забастовщиками. Именно при Кливленде произошла «бойня на Хеймаркет-стрит», по результатом которой 1 мая стало «Днем солидарности трудящихся». Вообще из трех крупнейших инцидентов, связанных с «рабочим вопросом» («великая железнодорожная стачка» 1877 года, «бойня на Хеймаркет-стрит» и «Пульмановская стачка» 1894 года), два произошли именно при Кливленде. Кливленд был вынужден подписать Акт о торговле между штатами в 1887 году, который регулировал железнодорожную отрасль и развивал мысль Верховного суда, высказанную им в решении 1886 года по делу «Уобаш, Сент-Луис и Pacific Railway Company против Иллинойса», что законы отдельных штатов, регулирующие дела железнодорожных компаний, чьи дороги проходят по нескольким штатам, являются неконституционными и тем самым продолжить политику создания единого национального рынка, которую проводили его предшественники.

Но все же проблема оставалась той же самой – как республиканцам разрушить альянс Нью-Йорка и Юга, чтобы добиться избрания своего кандидата в президенты?

Хотя выборы 1888 года Кливленд проиграл республиканскому кандидату Бенджамену Харрисону, внуку президента Уильяма Харрисона, но решающим фактором в победе республиканцев была провокация. Республиканец из Калифорнии, выступив под псевдонимом и легендой англичанина, переехавшего в Калифорнию, попросил у британского посланника совета – за кого голосовать на президентских выборах? Посланник Лайонел Секвилл-Уэст не мудрствуя ответил, что англичанам предпочтительнее голосовать за Кливленда. Незадолго до выборов письмо было опубликовано и произвело эффект разорвавшейся бомбы, поскольку было преподнесено как косвенное доказательство англофилии Кливленда. Харрисон победил, но набрал меньше голосов избирателей, чем Кливленд. И вновь ключевым фактором была победа Харрисона в Нью-Йорке. С ним у него было 233 голоса выборщика против 168 у Кливленда; если бы в Нью-Йорке победил Кливленд, у него было бы 204 голоса выборщика, а у Харрисона – только 197.

Правительство Харрисона немедленно взялось за дело. В области внешней политики оно попыталось консолидировать латиноамериканские страны в единый таможенный блок под руководством США (на первой Международной конференции американских государств) – но неудачно, ибо в латиноамериканских странах по-прежнему было сильно британское влияние. Однако правительству Харрисона удалось заключить несколько выгодных для США торговых договоров, самым важным из которых был американо-бразильский торговый договор. Также оно пыталось поддержать чилийское правительство Бальмаседы, когда против него англичанами был устроен путч, и, когда новое чилийское пробританское правительство допустило убийство нескольких американских моряков в кабацкой драке, правительство Харрисона, недвусмысленно угрожая войной, добилось от чилийцев извинений и компенсации. Оно добилось протектората трех держав (США, Британии, Германии) над стратегически важным архипелагом Самоа; был взят курс на полное поглощение Гавайев. При Харрисоне началось обновление американского флота, который после завершения Гражданской войны впал в полное ничтожество. Харрисон горячо поддерживал взгляды Альфреда Тайера Мэхена на важность морского могущества для великого государства, изложенные им во «Влиянии морской мощи на историю» (1890). Жесткая политика Харрисона помогла покончить с попыткой девяти европейских держав во главе с Германией запретить импорт американской свинины в Европу – он пригрозил Германии эмбарго на свекловичный сахар. В области внутренней политики при Харрисоне был совершен решающий шаг в битве с трестами – принят Антитрестовский акт Шермана, важная ограничительная мера в отношении крупного капитала. Были образованы штаты Вашингтон, Айдахо, Монтана, Вайоминг, Северная Дакота и Южная Дакота – самое крупное расширение со времен Гражданской войны (после Гражданской войны и до президентства Харрисона был образован лишь один штат – Колорадо, 1 августа 1876 года) – эта мера не только отражала постепенное освоение громадных западных пространств, но и была направлена на то, что новые штаты будут голосовать за республиканцев и помогут ослабить демократов. Но основное внимание администрации Харрисона было сосредоточено на вопросе тарифа.

Победу на президентских выборах Харрисон и его сторонники сочли получением мандата на развитие протекционистской политики. В 1890 году был принят ультрапротекционистский тариф. Человеком, который обеспечил его разработку и принятие, был Уильям МакКинли, бывший офицер Армии США, в описываемый момент конгрессмен и самый крупный американский государственный деятель между Авраамом Линкольном и Вудро Вильсоном. Стоит рассказать о нем поподробнее.

Уильям МакКинли родился в англо-шотландско-ирландской семье, связанной с производством чугуна. С началом Гражданской войны пошел добровольцем в Армию США, воевал храбро и умело, войну закончил в чине майора. Демобилизовавшись, стал юристом, прославился, когда смог добиться оправдания большинства из группы шахтеров-забастовщиков, обвиняемых в бунте из-за их столкновений со штрейкбрехерами. На выборах 1876 года избрался в Плату представителей, сделав упор на важность и значимость покровительственного тарифа для рабочих. С начала 1880-х годов он был одной из ключевых фигур бюджетной комиссии Палаты представителей. Он посвятил себя тарифному вопросу и сделал все, от себя зависящее, чтобы бороться с понижениями высоких тарифов – и тогда, когда этого пыталась достичь республиканская администрация Честера Артура, так и когда этим пыталась заняться демократическая администрация Гровера Кливленда. Ему удавалось находить общий язык с демократами-протекционистами в Конгрессе и срывать усилия сторонников свободной торговли. Его неустанная деятельность в этой сфере вкупе с самообразованием, сделавшим его вскоре настоящим экспертом в вопросах таможенной и промышленной политики, дали ему прозвище «Наполеон протекционизма» – но в отличие от Наполеона I он привел свою страну и свои идеи не к катастрофе, а к победе. И его политические воззрения тарифом не исчерпывались. МакКинли считал, что только честность во взаимоотношениях между работодателем и рабочим, достойные условия труда и восьмичасовой рабочий день являются лучшим барьером на пути классового насилия. Именно благодаря настояниям МакКинли пункт про восьмичасовой рабочий день попал в республиканскую программу, что позволило республиканцам получить поддержку консервативных профсоюзов вроде «Рыцарей труда». МакКинли был американским националистом до мозга костей, и защита американского рынка была тесно связана не просто с обороной от экономической экспансии других держав, в первую очередь Англии, но и средством наступления, которое позволит отнять рынки Латинской Америки и Китая у европейцев и англичан. Поэтому в 1890 он добился принятия нового тарифа, который повышал средний уровень тарифов на 50% и устанавливал особо высокие пошлины на железо, сталь, стекло, шерсть и другие промышленные изделия; с другой стороны, он убирал пошлины на сахар, мелассу, чай, кофе и кожи – и давал право президенту вновь вводить пошлины на ввозимые товары, если страны, откуда их ввозят, относятся к американскому экспорту «неразумно». Идея заключалась в том, чтобы использовать угрозу восстановления пошлин властью президента США как средство, с помощью которого можно заставить другие страны понизить свои пошлины на американский экспорт.

Тариф МакКинли имел значение не только для Америки. Его принятие символизировало перелом в борьбе между школой Кобдена и школой Листа. Начиная с 1860-х годов, с Гражданской войны в Америке и объединения Германии, влияние кобденитов, проповедовавших свободную торговлю, шло на убыль. Сперва США ввели в 1861 году высокие протекционистские тарифы и оставили их после завершения войны, затем, во второй половине 1870-х годов, Германия перешла к сельскохозяйственному и промышленному протекционизму. «В 1882 году Бисмарк положительно оценил протекционистский американский тариф: “Потому что по моему зрелому суждению, Америка обязана своим процветанием преимущественно системе законов, защищающих промышленность”»[141]. С 1880-х годов к защите своего рынка постепенно приходит и республиканская Франция. В 1891 году Российская империя вводит в действие жесткий протекционистский тариф, в разработке которого участвовал великий русский ученый Дмитрий Менделеев, и начинается взрывообразный рост русской промышленности. Чем дальше, тем больше распространение протекционизма обессмысливало британскую имперскую стратегию свободной торговли, что вынуждало уже Британскую империю переходить постепенно к своего рода «стратегической обороне» и озаботиться выстраиванием имперского торгового блока. Была разрушена и интеллектуальная монополия британской экономической школы на экспертизу; тесная связь между немецкой и американской системой образования способствовала обмену идеями между американскими экономическими националистами и, шире, будущим поколением американской элиты и интеллектуального слоя и немецкой исторической экономической школой, родившейся в противостоянии «манчестерскому либерализму» – и дело даже дошло до появления «немецко-американской экономической школы»[142].

Тариф прекрасно защищал интересы американских производителей, но больно ударил по интересам американских потребителей, и именно из-за того, что был резко повышен. Стоит заметить, что мнение американских избирателей колебалось: с одной стороны, тариф защищал их рабочие места; с другой – он вздувал цены на потребительские товары. Поэтому угроза понижения (или некоторое снижение) тарифов вынуждала избирателя голосовать за республиканцев как за партию тарифа, а повышение тарифа побуждало избирателя голосовать за демократов как партию низкого тарифа и свободной торговли. То, что администрация Харрисона предпочла на время отказаться от твердой политики возвращения к золотому стандарту (в том числе и потому, что республиканцы из новосозданных западных штатов были гораздо более настроены к биметаллическому стандарту, и с их мнением надо было считаться), а также тяжелый сельскохозяйственный кризис, охвативший западные штаты, серьезно усилили третью партию, популистов, и привели к убедительной победе демократа Гровера Кливленда на президентских выборах 1892 года. Впервые с 1872 года победа была достигнута с большим отрывом (277 голосов выборщиков у Кливленда, 145 у Харрисона и 22 у Джеймса Уивера от Популистской партии). Впрочем, демократы недолго наслаждались своим триумфом. Последний всплеск викторианской долгой депрессии (1873–1893), кризис 1893 года, больно ударивший по экономикам всех развитых стран, повредил Кливленду, сильно ослабил Демократическую партию и крайне усилил американских популистов. Тем не менее Кливленд вновь попытался понизить американский тариф. В отличие от предыдущих четырех попыток (1878, 1884, 1886, 1888 годов) законопроект в итоге стал тарифом Вильсона – Гормана – правда, вновь протекционистским, ибо администрации президента не удалось ни отказаться от принципа защиты американской промышленности, ни даже серьезно понизить тарифные ставки. Как обычно, ключевым фактором оказалось то, что республиканцы единым фронтом голосовали против свободной торговли и их в этом поддержала заметная часть парламентариев-демократов (например, сенаторы от Луизианы, связанные с Сахарным трестом и нуждавшиеся в государственном покровительстве). Но в другой области Кливленд был успешен – он энергично отстаивал золотой стандарт, но ценой этого стала потеря контроля над Демократической партией, верх в которой взяли противники золотого стандарта. Экономические затруднения, непопулярность золотого стандарта среди демократических избирателей и вялая внешняя политика, о которой ниже, превратили Кливленда и его единомышленников в политический труп.

В области внешней политики Кливленд продолжал действовать в духе «антиимпериализма свободной торговли» и отказывался завершить процесс поглощения Гавайев. (Хотя еще при его предшественнике проамериканская олигархия плантаторов, свергнувшая монархию, которая, чтобы отстоять свою формальную независимость, пыталась найти в британцах противовес американскому влиянию, слезно просила США аннексировать их.) Но важнейшим внешнеполитическим шагом его второго срока стало то, что на Дальнем Востоке Америка стала проводить политику, дружественную Японии и, следовательно, враждебную России. В январе 1895 года госсекретарь Уолтер Гришэм заявил, что «Япония вошла в новый день и считает своим лучшим другом Соединенные Штаты Америки»[143] – и таким образом началась долгая и печальная история попыток Америки воспользоваться Японией как тараном для насаждения в Китае политики «открытых дверей». Америка упорно стремилась получить колоссальный рынок Китая, благо ее экономическое могущество уже позволяло к концу XIX века осуществлять экспансию непрямыми методами. Америка была заинтересована в том, чтобы не произошло раздела Китая между европейскими державами, так как в этом случае поделенные между европейцами куски Китая были бы закрыты от американцев стенами пошлин. Так сказать, суперхищник скандалил на бойне и требовал, чтобы каждый хищник имел право есть столько, сколько сможет проглотить. Однако Япония была самым худшим, какого только можно было себе представить, кандидатом в американские союзники как в смысле охраны китайской территориальной целостности, так и в смысле приверженности политике свободной торговли.

В любом случае по итогам Китайско-японской войны 1894–1895 годов сложилась ситуация, в рамках которой Россия, Франция и Германия выступили единым фронтом, чтобы защитить Китай (разумеется, не бесплатно) от территориальных притязаний Японии, а Англия и США сочувствовали Японии. После заключения русско-китайского союза 1896 года американская политика окончательно стала относиться к России на Тихом океане как к своему врагу № 1. Американцы всерьез опасались того, что Российская империя обратит весь Китай в свой протекторат и присоединит к себе Маньчжурию. Как резюмировал в 1898 году один из немногих американцев, все еще стремившихся к сохранению традиционного русско-американского доброжелательства: «Впервые наши интересы совпадают с интересами нашего прошлого антагониста, Англии, и вступают в противоречие с интересами наших старых союзников России и Франции»[144].

Такой разворот американской тихоокеанской политики в сочетании с громадными усилением за период 1865–1895 годов американской промышленной и финансовой мощи подтолкнул британцев к серии уступок американцам, ставшей известной как «Великое сближение». Англичане пошли на уступки американцам во время кризиса 1896 года, связанного с определением границ Венесуэлы и Британской Гвианы (теперь это Гайана); они подняли ранг своего дипломатического представителя в Вашингтоне до чрезвычайного и полномочного посла, сняли свои возражения против возможного установления американского контроля над Кубой и пошли на ряд других уступок. Более того, именно в 1896 году Британией было принято решение, что Германия является более опасным конкурентом для империи. В 1896 году вышла книга «Сделано в Германии», указывающая на опасность немецкой торговой и промышленной конкуренции. В 1898 и в 1899 годах немцы отклонили предложения Джозефа Чемберлена об англо-германском альянсе против России и Франции, начали строительство «флота Тирпица», запустив гонку военно-морских вооружений. Все это будет требовать от Англии – чем дальше, тем больше – уступчивости во взаимоотношениях с Америкой. Во многом Британия действовала на опережение, хорошо осознавая то, насколько тяжелой для нее будет морская война с Америкой, поскольку промышленность Америки будет способна производить гораздо больше современных первоклассных военных кораблей и при этом на суше у США нет серьезного противовеса. А такая перспектива была не исключена. Весь XIX век в англо-американских отношениях прошел под девизом «ни дня без строчки», то есть ни десятилетия без угрозы войны (причем иногда по самому пустяковому поводу). Более того, господствующие элиты США были в очень значительной степени настроены англофобски и были уверены в том, что от Британии им ничего хорошего ожидать не приходится. Появление же теории Мэхэна, согласно которой Америке требовалось добиться господства на море (то есть отнять его у тех, кто уже им владеет, – у англичан), подводило философское основание под американскую наступательную англофобию, то есть когда люди не с происками английских агентов влияния у себя дома борются, а когда ведут активную экспансию вовне.

Но для того, чтобы в полной мере воспользоваться своими преимуществами, Америке требовалось консолидировать свою власть и покончить с политической нестабильностью. Харизматичный политик Уильям Дженнигс Брайан сделал это возможным. На волне тяжелого экономического кризиса 1893 года и недовольства американских фермеров (прежде всего в южных и западных штатах) апеллируя к провинциальным чувствам и интересам аграрных южных и западных штатов, он вел яростную кампанию против золотого стандарта (как причины обнищания фермеров), банков и трестов и в итоге добился номинации как кандидата в президенты от Демократической партии на выборах 1896 года. Сделав центром своей кампании борьбу с золотым стандартом и под это дело изгнав или подорвав позиции демократов из восточных штатов, отстаивавших золотой стандарт, Брайан очень серьезно ослабил электоральные позиции своей партии, усилив республиканцев в северных штатах, в том числе и в Нью-Йорке. Ему даже удалось добиться того, что всего несколько лет назад было бы сочтено всеми абсолютно невозможным – Кобденовский клуб возрадовался победе республиканца-протекциониста МакКинли, сочтя его меньшим злом сравнительно с Брайаном. Золотой стандарт оказался для них важнее, чем даже свободная торговля. Наконец, фанатичный протестантизм Брайана и общая аура «бунтующего селянина», сложившаяся вокруг него, в конечном счете обеспечили то, что иммигранты-рабочие (преимущественно католики), ранее голосовавшие за демократов, на выборах 1896 года проголосовали за МакКинли. Результатом таких действий Брайана стала убедительная победа МакКинли на президентских выборах как кандидата золотого стандарта, высокого тарифа и истеблишмента (271 голос выборщика у МакКинли и 176 у Брайана; МакКинли набрал 51,1% голосов избирателей, Брайан – 47,7%). Более того, республиканцам удалось добиться прочного большинства в Палате представителей и Сенате, впервые со времен Реконструкции они прочно контролировали все три ветви власти – и политический талант МакКинли и его менеджера Марка Ханны позволил сплотить Республиканскую партию. Следующие 14 лет республиканцы уверенно побеждали на всех президентских выборах и выборах в Конгресс. Победа МакКинли означала окончательную и бесповоротную победу золотого стандарта, а также высокого тарифа. В 1897 году республиканцы провели тариф Дингли, который вновь повысил пошлины. Он оказался жирной точкой в споре между сторонниками протекционизма и свободной торговли в послевоенной Америке. Протекционисты победили. США оставались страной высоких тарифов вплоть до второй половины президентства Франклина Рузвельта, когда США стали неоспоримым гегемоном и для них стало возможным занять роль, которую когда-то занимала Британская империя.

Успехи популистов, сильно выступивших на выборах 1892 года и сумевших, в лице Брайана, захватить контроль над одной из двух американских партий, возвещал о необходимости изменений в структуре политических партий. Если в северных штатах агрессивный протестантизм Брайана усиливал республиканцев, то на юге популизм был очень привлекателен как для белых, так и для черных – что, в свою очередь, ставило местных консервативных демократов в крайне уязвимое положение. Выход был найден в яростной демагогической кампании за «белое превосходство». Ее сутью и смыслом было заменить популистскую кампанию против богачей на борьбу белых и черных. Прием сработал, популистская коалиция оказалась расколота, и белые популисты заняли по расовому вопросу позицию, что называется, «больших роялистов, чем сам король», уязвимость их социального и экономического положения приводила к тому, что они не могли позволить своим консервативным соперникам «перениггерить» (outnigger) себя, то есть перегнать в области расистской демагогии. Созданная отрицательная обратная связь, особенно в условиях южных штатов с их однопартийным демократическим правлением, привела к тому, что демократы ассимилировали популистов, не наоборот. Пиком этой кампании стало решение Верховного суда США по делу «Плесси против Фергюсона» (1896 год), которое узаконило систему сегрегации в ее самом жестком виде[145]. Там, где раньше для негритянского народа существовали своего рода «серые зоны», созданные Гражданской войной, была возведена высокая и прочная стена, изолировавшая их от американцев. Другим аспектом этой политической борьбы была реабилитация деятелей КША. Консервативные южные землевладельцы, успешно превратившие свой родной регион из равного партнера в деле управления США в колонию северо-восточных штатов, одержали еще одну блестящую политическую победу над собственным народом.

Однако здесь стоит заметить, что таким был дух времени. Вторая половина XIX века была временем великого белого заселения множества территорий, именно тогда возник ряд переселенческих государств, организованных как «демократии расы господ». Так было в Британской Северной Америке, где был создан доминион Канада; так было в Австралии, ставшей из места каторги британским доминионом; так было и в Южной Африке. Все эти страны активно привлекали «белую» (европейскую) эмиграцию, и по мере осознания своих интересов белым же рабочим и средним классом демократические партии этих стран стремились к максимальному ограничению небелой эмиграции. Они считали ее элементом классовой войны со стороны белого же высшего класса, стремящегося использовать все меры в его распоряжении для понижения заработной платы. Яростное сопротивление белого рабочего класса ввозу небелых иммигрантов привело к тому, что в 1882 году в США был запрещен въезд для китайцев, в 1885 году аналогичные меры приняла Канада. В 1897 году в Южной Африке была принята «натальская формула», позволявшая чиновникам иммиграционного ведомства разворачивать обратно любых иммигрантов, не знающих европейские языки. В 1901 году, когда отдельные британские колонии объединились в федеративное содружество Австралия, одним из стимулов для этого была возможность координированного проведения в жизнь политики «белой Австралии»[146].

Но, с другой стороны, ассимиляция популистов, уничтожившая их как отдельную политическую силу, стала первым шагом к трансформации Демократической партии. Брайан, по сути, резко ослабил «кливлендовских демократов» и покончил с влиянием Кобденовского клуба на демократов. Его популизм сделал Демократическую партию более восприимчивой к веяниям времени и более заинтересованной в ведении активной внутренней политики – что позволит в будущем демократам перехватить знамя «передовой и прогрессивной» партии у республиканцев. Ценой этого стало политическое господство республиканцев почти на целое поколение.

Но с более широкой точки зрения угроза популистского взрыва, последовавшая за почти 15 годами «качелей» между республиканцами и демократами, дополненная исчерпанием свободного пространства на Западе и кризисом 1893 года, показала американскому правящему слою, что ему не нужно оставаться на месте, что ему нужно искать новые возможности для роста. В качестве лекарства от экономического кризиса было выбрана экономическая экспансия.

От прибрежного Востока до глубинного Запада и до Нового Юга страна видела реальность одинаково: «наша промышленность настолько увеличилась, что производимые ею товары теперь превышают спрос на внутреннем рынке»; «внутреннего рынка более недостаточно для того, чтобы поглощать наши товары»; «Во многих отраслях промышленности теперь достаточно производительных сил, чтобы удовлетворить все нужды нашей страны, а также значительный иностранный спрос». От The New-York Tribune до Chicago Inter-Ocean и New Orleans Times-Picayun всеми предлагалось одно решение: «Эта часть Нового Света наконец выросла» и «США более не могут позволить себе пренебрегать даже самыми далекими [иностранными] рынками»[147].

Это возвещало конец эпохи, начавшейся после 1865 года, посвященной преимущественно внутреннему развитию США.

За 33 года, прошедшие после окончания Гражданской войны, США вполне освоили свои колоссальные пространства, заселив больше земли, чем за триста предшествующих лет: с 1870 по 1900 год – 430 миллионов акров (174 014 980 гектаров), за предыдущие триста лет – 407 миллионов акров (164 707 202 гектара)[148]. США приняли один из крупнейших миграционных потоков в человеческой истории (больше 10 миллионов в промежуток между 1860 и 1890 годами); создали сильную промышленность из имевшегося у них зародыша промышленного ядра в северных и северо-восточных штатах; продвинулись вперед по пути усложнения своей культуры.

В Америке МакКинли великие города Северо-Востока – Бостон, Нью-Йорк, Филадельфия – стали соперничать со столицами Старого Света в богатстве и утонченности. Интеллектуальная жизнь на рубеже веков была отмечена европеизацией Америки. […] Новый национальный правящий класс строил из себя аристократию по британскому образцу, вместе со своей де-факто государственной церковью – епископалами; своим Оксбриджем в виде университетов Лиги Плюща (с псевдоготическими кампусами); аристократической дипломатической службой; культом футбола, поло и яхтинга; со своим гран-туром по Европе; загородными домами; и даже стрельбой по куропаткам. […] Генри Кэбот Лодж с удовлетворением отмечал, что США, наконец, становятся «аристократической республикой»[149].

Но у медали была и другая сторона:

– значительная часть страны была низведена до положения внутренней колонии;

– целый народ (негритянский) был официально низведен до положения людей второго сорта;

– несмотря на высокие зарплаты, американские рабочие во многом были оставлены на милость своих нанимателей и экономической конъюнктуры, что способствовало жестоким столкновениям;

– быстрый рост во многом обеспечивался безжалостной и близорукой эксплуатацией природных богатств западных территорий;

– американскому государственному аппарату в смысле квалификации было далеко до европейских государственных машин.

Прямым следствием сближения с Великобританией и необходимости борьбы с популизмом стало то, как США воспользовались кризисом, вспыхнувшим после того, как на Кубе 15 февраля 1898 года взорвался американский броненосец USS Maine («Мэн»). Американцы немедленно обвинили в намеренном взрыве испанцев, после чего в США началась форменная свистопляска, газеты безумствовали. После этого было предложено помочь Кубе добиться независимости от Испании. (Очередное восстание за независимость Кубы началось в 1895 году, и испанцы боролись с ним весьма энергично. Именно во время подавления этого восстания испанцы и создали первые концентрационные лагеря, вопреки популярной легенде, приписывающей сомнительную честь первенства в этой области англичанам в годы англо-бурской войны.) 11 апреля президент МакКинли запросил у Конгресса полномочия использовать войска для прекращения войны между кубинскими националистами и испанцами. 19 апреля сенатор-республиканец Генри Теллер от Колорадо предложил свою поправку к совместной резолюции Сената и Палаты представителей США о поддержке независимости Кубы. Суть поправки заключалась в том, что она требовала от испанцев немедленного вывода войск с Кубы и давала президенту МакКинли полномочия использовать вооруженные силы для помощи Кубе. В ней утверждалось, что США не намереваются аннексировать Кубу. В таком виде резолюция легла на стол президенту МакКинли, и он подписал ее 20 апреля. В тот же день США отправили Испании ультиматум. 21 апреля 1898 года Испания разорвала дипломатические отношения с США, а американский флот начал блокаду Кубы. Через два дня Испания объявила войну Соединенным Штатам Америки. 25 апреля 1898 года Конгресс США объявил войну Испании. Так началась первая имперская война Америки. Но ее действительной целью была не Куба, а Дальний Восток.