Вы рветесь на войну с одним из сильнейших, технически изобретательных и решительных народов Земли – прямо у собственного порога. Вы обречены на неудачу. Только в духе и решительности вы готовы к войне. Во всем остальном вы к ней совершенно неподготовлены, начиная с неправого дела. Сперва вы достигнете успехов. Затем ваши ограниченные ресурсы начнут иссякать и, будучи отрезано от рынков Европы – а оно будет отрезано – ваше дело начнет тускнеть. Если ваш народ остановится и подумает, он должен понять, что в конце концов он точно проиграет.

Хотя войну 1861–1865 годов в США чаще всего называют Гражданской, это название несколько дезориентирует. Во время гражданской войны обе стороны борются за контроль над всей страной: как «кавалеры» и «круглоголовые» в Англии в 1640-е годы, как «белые» и «красные» в России в 1918–1920 году, как республиканцы и франкисты в Испании в 1936–1939 годах. В Америке же конфедераты желали не переделать по своему желанию все США, но отделиться от них. Поэтому война 1861–1865 годов часто именуется:

– Войной между штатами (консервативными американцами обоих регионов);

– Войной сецессии (северяне);

– Великим мятежом (северяне);

– Войной за независимость Юга (конфедераты);

– Второй американской революцией (поначалу это название предпочитали конфедераты, указывая на преемственность между собой и борцами за независимость США в 1776 году, позже его стали использовать американские историки для описания последствий войны 1861–1865 годов для всей Америки);

– Войной за сохранение Союза (эту версию предпочитали те сторонники правительства США, что проживали в южных штатах);

– Агрессивной войной янки (без комментариев).

С нашей точки зрения, наиболее точным определением войны 1861–1865 годов является «Война за сохранение Союза». Тем не менее в данной работе будет использоваться наименование «Гражданская война» как наиболее узнаваемое и известное. Но не только поэтому. В 1861–1865 годах решалось, по какому пути пойдут США. У них существовало всего два пути: путь игры на повышение, путь силы, путь увеличения государственной мощи и превращения в промышленную державу; второй – путь игры на понижение, путь слабости и распада, путь превращения в коллекцию слабых аграрно-сырьевых государств. Первый путь олицетворяло национальное правительство в Вашингтоне; второй – правительство Конфедеративных Штатов Америки (КША).

Сецессия южных штатов поставила США перед необходимостью вернуть их обратно во что бы то ни стало. Разрешение этим штатам отделиться легализовало бы выход любых штатов из состава США, что грозило скорой балканизацией государства. В своей речи от 12 января 1861 года сенатор Уильям Сьюард, позже госсекретарь в администрации Линкольна, так говорил об опасности распадения государства:

Американский военный корабль – благородное зрелище. Я видел, как он входит в древний порт на Средиземном море. […] Князья, принцессы и торговцы оказывают ему дань уважения, и все народы благословляют его как вестник надежды, надежды на их собственную свободу. И я представляю теперь, как тот же самый благородный корабль входит в ту же самую гавань. Флаг с тринадцатью полосами и тридцатью тремя звездами спущен, на его месте поднят знак, на котором изображены одинокая звезда или пальма. Люди спросят: «Что это за чужак, что словно вор прокрался в наши воды?» И им будет дан презрительный ответ: «Он пришел из одной из забытых республик Северной Америки. Пусть плывет дальше»[101].

И это не было пустыми опасениями. Еще в 1859 году конгрессмен Чарльз Лэрреби от Висконсина, претендовавший на пост спикера, говорил, что возможное отделение южных штатов приведет к…

…формированию временных правительств, одного на юге, другого на западе – и под западом я имею в виду все территории, омываемые Миссисипи – и третьего на северо-востоке. Я весьма прямо говорю вам, джентльмены из штатов Новой Англии, говорю, поскольку считаю это правдой, что между вами и северо-западом очень мало общего, и в случае экстраординарной ситуации распадения Союза, мы едва ли можем надеяться на какое-либо единство чувств между нами. Я думаю, мы не будем действовать вместе[102].

Но немедленное применение военной силы поставило бы правительство в Вашингтоне в невыгодное положение: далеко не все в северных штатах за пределами Новой Англии готовы были поддержать военное подавление южных штатов. В итоге правительству Линкольна удалось добиться того, что первые выстрелы в неизбежной войне были сделаны сторонниками КША – 9 апреля 1861 года правительство Конфедерации приняло решение взять штурмом форт Самтер (штат Южная Каролина) до того, как к нему на выручку придет американский флот, 12 апреля была начата бомбардировка форта Самтер, и 14 апреля, не имея ни боеприпасов, ни провизии, гарнизон сдался. Это позволило правительству Линкольна занять морально, политически и пропагандистски выгодную позицию «обороняющейся стороны», жертвы агрессии. Это позволило сплотить вокруг правительства общественное мнение северных штатов и получить их принципиальное согласие на войну ради пресечения сепарации южных штатов. В немецко-американском сборнике статей «На пути к тотальной войне» прямо писали:

Линкольн, как в своих действиях, так и в своих идеях, был ближе к Бисмарку, чем это обычно считают[…] Линкольновское многонедельное промедление в решении запутанного вопроса с фортом Самтер давило на конфедератов достаточно тяжело, чтобы они выстрелили первыми, так же, как маневр с «Эмской депешей» привел к тому, что французы объявили войну Пруссии. До определенной степени в действиях Линкольна можно заметить те же отличительные черты, что и в действиях Бисмарка в 1870 году. Одновременно продолжая снабжать форт Самтер, он твердо отверг совет главного военного консультанта, генерала Уинфилда Скотта – что лучше сдать форт, чем спровоцировать конфедератов на войну. Национализму Линкольна нужна была война, но такая война, которую начнет другая сторона, точно так же, как Бисмарку для объединения Германии нужна была такая война, которая вынудит южно-немецкие государства войти в состав рейха[103].

Позже это станет одной из отличительных черт участия США в крупных военных конфликтах. Они будут стремиться уступить сомнительную честь первого выстрела своему противнику.

Но у этого решения были и недостатки: так, после призыва правительством Линкольна в Армию США 75 тысяч добровольцев оппозиция сецессионистам в южных штатах была дискредитирована, была затронута самая сильная струна тогдашних американцев – лояльность своему родному штату. Именно эта верность родному месту позволяла КША продержаться целых 4 года против более сильного противника. Но все же те южане, кто ставил общеамериканское единство выше всего, хотя их и было не так много, поддержали американское правительство даже и после начала войны: прежде всего это были бывшие «незнайки», радикальные американские националисты, более умеренные члены Партии конституционного союза раскололись в зависимости от того, насколько были их родные штаты близки к территориям, контролируемым правительством США. Скажем, оба сенатора-«незнайки» последнего довоенного Конгресса – Джон Криттенден от Кентукки и Энтони Кеннеди от Мэриленда – безоговорочно поддержали правительство США, так же, как и «незнайки»-конгрессмены Джон Булиньи (от Луизианы) и Эдвин Хэнсон Уэбстер (от Мэриленда). А вот конгрессмены-юнионисты (официально представители так называемой Партии оппозиции) от Виргинии и Джорджии, хотя поначалу заклеймили сецессию, но все же после форта Самтер предпочли поддержать родные штаты, а не правительство. В прочих штатах, где были конгрессмены-юнионисты (Теннеси, Северная Каролина, Кентукки) разделились: большинство их поддержало американское правительство, но были и те, кто просто отказался поддержать любую из сторон конфликта, и сторонники КША.

По большинству технических параметров США превосходили КША (по численности населения, по промышленности, они сохранили контроль над флотом), что делало затягивание войны невыгодным для КША. Фактически КША могли отстоять свою независимость только двумя способами: добиться на своей стороне вмешательства европейских держав либо так измотать войной население США, что оно выберет в президенты сторонника мира и признания независимости КША.

Иронично, но самая серьезная угроза вмешательства европейских держав в американскую Гражданскую войну была связана не с дипломатией КША, но с чрезмерным самомнением части американского истеблишмента. В апреле 1861 года госсекретарь Сьюард, колоссально преувеличивая силу американской армии и общеамериканского патриотизма, предложил президенту Линкольну начать войну с Британией с целью заменить американскую междоусобицу общей войной с Британией: «Заменить стоящий перед Обществом вопрос Рабства… Вопросом Патриотизма или Союза»[104]. Линкольн разумно отказался от этого предложения: не только потому, что, как он мудро высказался, «одной войны за раз вполне достаточно», но и потому, что для южных элит общеамериканский патриотизм уже был мертв, и британцы для них были уже не заклятыми врагами, но лучшими союзниками.

Стоит предварительно рассмотреть особенности внутреннего устройства США и КША в описываемый период.

Начнем с КША. Поначалу конфедерация строилась как либертарианская утопия, максимально ограничивавшая участие государства в экономической жизни. Однако война и морская блокада внесли свои коррективы в этот wishful thinking (выдача желаемого за действительное) южан. Им пришлось ускоренно создавать собственную военную промышленность, а поскольку своей частной промышленности у южан почти не было, это означало, что их новая военная промышленность была государственной, которой управляли армейские офицеры (и управляли неплохо). Какая ирония! На протяжении целого поколения протестовать против государственного вмешательства в экономику с целью создания и защиты частной промышленности, чтобы в итоге приступить к масштабному созданию государственных предприятий.

Но у КША было гораздо более важное слабое место. «Южная» идентичность не была определяющей для большинства ее белого населения (черное население КША, составлявшее треть от населения этого государства, 3 миллиона из 9, тем более относилось к ней без восторга). Везде, за исключением Южной Каролины, были, в лучшем для конфедератов случае, сомнения в правильности выбранного пути, в худшем – активные партизанские действия. Штат Теннесси дал больше всего добровольцев в Армию США, западная часть Виргинии откололась от своего штата, когда последняя вступила в КША; в общем, белых южан в Армии США воевало больше, чем белых северян в армии КША. Несмотря на все старания южного истеблишмента, нация «белых южан» к 1861 году так и не сложилась: был ее скелет, но только победа в войне могла нарастить на этом скелете мясо. Большинство тех, кто воевал за КША, делал это из местного, локального патриотизма, патриотизма своего родного штата, а не более абстрактных тогда США или еще более абстрактной КША. Американский историк Ричард Беринджер писал:

Конфедераты потратили четыре года, пытаясь выковать из южного национализма конфедеративный национализм. Преуспели ли они в этом? Возможно, к 1865 году или позже, но они точно не начинали сецессию из сильного чувства конфедеративного национализма […] Колебания такого большого количества конфедератов подчеркивают главную слабость конфедеративных военных усилий – нехватку широко распространенного чувства национальной общности. Было трудно в таких обстоятельствах – особенно по мере ухудшения положения на фронтах и принятия закона о воинском призыве, по которому людей забривали в армию против их воли – убедить среднего солдата-южанина, что эта война – действительно его война, а не просто конфликт, имеющий целью защитить особую собственность особого класса. В той мере, в какой создание КША было революцией, эта революция навязывалась сверху, а не пробивалась снизу[105].

Пожалуй, наиболее близкой аналогией делу Конфедерации можно счесть украинский сепаратизм в Российской империи: в обоих случаях было ядро убежденных и фанатичных активистов национального дела, проповедников ненависти к «янки»/«москалям», и колеблющиеся массы, чьи действия зависели от политики правительства. Разница в том, что США успешно сделали аборт.

Проблемы, однако, были у США. Помимо того что им нужно было в одночасье создать крупную армию для возвращения утраченных территорий, население Америки, не закаленное пока что бедствиями войны, могло все же счесть, что полный разгром КША не стоит войны, и избрать главой государства сторонника мира. Это заключило бы США в стратегические клещи между британскими владениями в Северной Америке и проанглийской КША, не говоря уже об экономических потерях.

Тем не менее в 1861 году с внутриполитической точки зрения США оказались в уникальном положении. Силы, отстаивавшие индустриализацию и централизацию США, получили абсолютное большинство в парламенте: ведь представители отколовшихся штатов покинули Конгресс. Поэтому республиканцы фактически получили возможность диктовать законы для всей страны – включая южные штаты, чьей независимости они, разумеется, не намеревались признавать. Республиканский конгресс в кратчайшие сроки провел высокий протекционистский тариф Морилла, упорядочил финансовую систему США (Акты о национальных банках 1863 и 1864 года, создавшие единую национальную валюту и сеть национальных банков[106]), провел «гомстед-акт» (продажа западных земель по очень низким ценам), облегчивший колонизацию западных пространств США, и принял ряд законов помельче, например создание сети агрономических колледжей от продаж государственной земли фермерам. Это означало, что США твердо встали на дорогу энергичной защиты национального рынка, поощрения индустриализации и колонизации своих западных просторов силами многочисленных белых мелких собственников. Во многом это была реализация программы американских вигов, выработанная ими еще до войны: но для того, чтобы применить ее в полном масштабе и для всей страны, понадобилась кровавая война.

Здесь стоит сделать шаг в сторону и описать воздействие войны в США и европейских дел. Из пяти великих европейских держав (Великобритания, Франция, Россия, Австрия, Пруссия) три сочувствовали США. Для России США были надежным противовесом Британской империи и одной из немногих стран, на которых можно было положиться в деле модернизации своей экономики. Для Австрии важным было сохранение принципа территориальной целостности любого государства, пусть даже демократической республики: ведь если произвольный выход какого-либо региона из состава единого государства легален и желателен, то это означает смертный приговор для многоязычной Австрийской империи. Для Пруссии американские дела сами по себе были малоинтересны, и она на них практически не оказывала влияния, но основная масса немецких иммигрантов ехала в северные штаты, так что популярность США в Пруссии была столь высока, что посольству США в Пруссии пришлось вешать на свои двери объявление: «Это посольство США, а не вербовочный пункт». Более важным было то, что если лондонский Сити занял по отношению к США в годы Гражданской войны скептическую позицию, то немецкий Франкфурт кредитовал США под выгодный процент.

Но реальное влияние на американскую политику на начальных этапах войны 1861–1865 годов были способны оказать две державы: Британия и Франция. Как там восприняли Гражданскую войну в Америке? Внимательный читатель, наверное, уже догадался: с восторгом. Консервативная часть британского общества с нескрываемым удовольствием наблюдала не только за неурядицами у заморского соперника, но и за тем, что казалось крахом демократического эксперимента и демократической идеологии. Либеральная часть британского общества смотрела на демократию и всеобщее избирательное право почти столь же враждебно, что и консерваторы, а США с их таможенными барьерами и «демократией толпы» были далеки от либерального идеала свободной торговли и элитарного правления. При этом тогда в Британии в разгаре был очередной этап избирательной реформы, и все те, кто не желал демократизации британского общества, указывали на США, охваченные войной, как на итог всякого демократического общества. Доходило до смешного. В одном из новосозданных избирательных округов кампании как либералов, так и консерваторов активно использовали в качестве жупела американские события: консерваторы упрекали либералов в том, что это демократия довела Америку до войны и распада, а либералы – что причинами войны в Америке были «два социальных зла, долго процветавших под крылом консерваторов», то есть протекционизм и рабство. В отличие от континентальных стран, в которых консерваторы в основном сочувствовали южанам или же злорадствовали злоключениям республики, а либералы в основном поддерживали американское правительство, в Англии – и только в ней – было монолитно-враждебное отношение к США и восхищение КША. Такие столпы британского либерализма, как Уильям Гладстон, лорд Актон, Уолтер Бэджет (редактор журнала The Economist в 1860-е годы), истово поддерживали конфедератов. Приведем несколько показательных цитат из коллективного исследования об отношении европейского общественного мнения разных стран к Гражданской войне в США:

После избрания Линкольна газета The Times написала: «Демократические институты теперь подвергаются испытанию в Америке» – и тогда она, казалось, была права. […] John Bull, еженедельник образцовых консерваторов, поспешил опередить менее партийную прессу передовицами «Дядя Сэм распадается» и «Разъединенные штаты», а Liverpool Courier едва мог сдержать радость от того, как события в США нанесли удар по доктринам Манчестерской школы»; «…27 мая 1861 года сэр Джон Рамсден в Палате Общин сказал, что республиканский пузырь лопнул, американский секретарь при посольстве так прокомментировал это заявление: «Его замечание было тепло встречено со стороны тори и либералы не выразили особенного неодобрения. Я был этим немного удивлен, но только немного». […] майор Бересфорд, который, как указывала The Times, был для Эссекса тем же, кем был Кобден для Ланкашира, давал отповедь демократическим теориям, указывая на прискорбное состояние Америки: «…вот каковы благословенные последствия республиканских учреждений и вот к чему радикализм приведет Англию»[107].

Британия в этом отношении выделялась своей монолитностью. В других европейских странах либералы и прогрессисты обычно поддерживали США, а консерваторы сочувствовали КША. В Британии же все, кроме радикальных демократов, сочувствовали конфедератам.

Впрочем, в смысле агрессивности риторики англичанам было далеко до темпераментных испанцев. Консервативная испанская газета El Pensamiento Español («Испанская мысль») так отзывалась о войне в США:

В той образцовой республике, которой когда-то были США, мы видим все более и более ясно, как неустойчиво общество, построенное только ради людей, без Бога. […]. История этой образцовой республики может быть подведена в нескольких словах. Она родилась в мятеже. Она была построена на атеизме. Она была населена отбросами всех наций со всего света. Она жила без законов Божеских и человеческих. За сто лет жадность разрушила ее. Теперь она дерется как каннибал и умрет в потоках крови и грязи. Такова реальная история единственного государства в мире, которое преуспело в том, чтобы создать себя в соответствии с зажигательными идеями демократии. Пример слишком ужасный, чтобы вызвать в Европе хоть какое-нибудь желание ему подражать[108].

Во Франции правительство Наполеона III и все консервативные элементы общества (Двор, католическая церковь, аристократия, банкиры, генералитет) сочувствовали КША, в то время как либералы и радикалы – США. Но на стороне последних также выступали Орлеанский дом и даже часть дома Бонапартов, например принц Наполеон Жозеф по прозвищу Плон-Плон. Последний даже открыто заявлял, что «не забывайте, что истинную свободу и истинный прогресс представляют Соединенные Штаты»[109]. Сам император французов, однако, сочувствовал конфедератам не из-за их «консерватизма», а из стремления извлечь максимум выгоды из американских затруднений. Наполеон III желал создать в Латинской Америке дружественные к Франции монархии. Интервенция в Мексику была лишь первым шагом в реализации этого плана. Однако об этом плане было известно англичанам; кроме того, они не доверяли Наполеону III после того, как тот аннексировал Ниццу и Савойю по итогам Австро-франко-итальянской войны 1859 года. Все это, в сочетании с тем, что в любой войне между западноевропейскими державами и Америкой на Англию бы ложилась основная тяжесть военных действий, и сделало невозможным полноценное сотрудничество между Британией и Францией в деле интервенции в поддержку КША. Наполеон III готов был активно помочь КША – но первый шаг должна была сделать Англия. А она этого не сделала, поскольку не доверяла Наполеону III с его амбициозными планами и понимала, что война не будет легкой прогулкой.

Другими сдерживающими факторами были: зависимость Западной Европы от американского хлеба; постепенное наращивание американской армии и флота, уже в 1862 году у американцев была вполне боеспособная армия; невозможность для Британии оставить Европу без присмотра, а именно к этому привела бы война с США; после Прокламации об эмансипации и освобождения рабов общественное мнение в Англии и Франции качнулось на сторону США, что чрезвычайно затруднило пропагандистское обоснование прямой вооруженной поддержки Юга; последнее, но не по значению, позиция Российской империи, которая сделала невозможным единый антиамериканский дипломатический фронт. К субъективным причинам, мешавшим активному вмешательству Британии на стороне КША, следует отнести недооценку американской политической системы (англичане были уверены, что она не выдержит тяжести Гражданской войны) и переоценка боевых качеств армии КША. Кроме того, именно тогда в Британии господствовали разного рода либеральные теории. Как позже язвительно скажет Гилберт Честертон: «Мы дали великое имя эволюции простому самотеку», что привело к тому, что на протяжении целого десятилетия – решающего как с точки зрения восстановления целостности США, так и с точки зрения объединения Германии – Британия не вела активной и напористой внешней политики.

Тем не менее именно Британия в основном торговала с Конфедерацией, снабжая ее оружием и военными материалами, и она же готовила конфедеративных рейдеров типа прославленной CSS Alabama («Алабама»). Эти рейдеры нанесли колоссальный ущерб американскому судоходству – фактически именно действия «Алабамы» и других южных рейдеров пустили кровь американскому торговому флоту, убрав его конкуренцию британскому. Американское государство возлагало ответственность за затягивание войны на Британию. Когда международный трибунал (в 1871 году) рассматривал претензии США к Великобритании по делу Алабамы, то США, не мудрствуя лукаво, потребовали от Британии возмещения всех своих военных убытков после Геттисбергского сражения. Конечно, американцам пришлось в итоге серьезно сократить сумму своих притязаний и ограничиться только возмещением прямых убытков, нанесенных конфедеративными рейдерами (15,5 миллиона долларов, или 3 с лишним миллиона фунтов стерлингов).

Из всех великих держав Российская империя наиболее энергично помогала США. Ее нежелание легитимизировать КША и дробление США, рассматриваемых как полезный противовес Британии, сорвало попытки Наполеона III создать единый фронт Англии, Франции и России для навязывания США перемирия и признания КША. В 1863 году, когда англичане и французы поддержали польских мятежников, русское и американское правительства поддержали друг друга в борьбе против сепаратистов, живших за счет чужого дармового труда. Дипломатический жест 1863 года – в виде визита эскадр контр-адмиралов Андрея Попова и Степана Лесовского в Нью-Йорк и Сан-Франциско – показал, что у США есть верный друг за океаном, который не позволит загнать их в дипломатическую изоляцию.

Но вернемся в Америку. Благодаря решительным действиям администрации Линкольна США удалось удержать так называемые пограничные штаты (Делавэр, Мэриленд, Кентукки, Миссури), занимавшие важное стратегическое положение. Делавэр сам выбрал остаться в составе США; в Мэриленде Линкольну пришлось вводить военное положение; Кентукки поначалу занял нейтральную позицию, после того как на выборах 1861 года победили сторонники США, конфедераты попытались захватить этот штат, что окончательно вытолкнуло его в стан США; в Миссури немецкое население штата обеспечило решительную победу сторонников США над сторонниками КША. Здесь стоит отметить очень важную роль немецкой общины: именно немцы в годы Гражданской войны были самыми стойкими сторонниками США как в северных, так и в южных штатах[110]; вообще, 25% Армии США в годы Гражданской войны составляли немцы (для сравнения: англо-американцы – 45%; ирландцы и негры – примерно по 9%; остальные европейские национальности – примерно по 12%).

Победа в этих приграничных штатах дала США выгодные стратегические позиции и возможность рано перенести войну на территорию неприятеля. Уже в 1862 году войска США заняли штат Кентукки и большую часть штата Теннеси, а также город Новый Орлеан, что и позволило уже в 1863 войскам в США рассечь территорию КША надвое; после июля 1863 года территория КША западнее реки Миссисипи уже ничем не могла помочь основной территории Конфедерации. В сочетании с подавляющим превосходством США на море, позволившим им эффективно осуществлять блокаду КША, это означало, что КША будет воевать с гораздо большим напряжением, чем США, имея меньший человеческий и экономический потенциал. Результатом было то, что воинский призыв в КША реализовался с куда большим размахом, чем в США. Если последние, столкнувшись с, мягко скажем, двусмысленным отношением к призыву (наиболее впечатляюще проявившимся в бунтах против призыва в Нью-Йорке в 1863 году), могли позволить себе смягчить эту политику и опереться на добровольцев, иммигрантов и так далее, то КША такой роскоши позволить себе не могли. Результат, в сочетании с тем, что рахитичная экономика КША не могла толком накормить и одеть своих солдат, был в целом предсказуем: чем дальше, тем больше становилось дезертиров. К 1865 году дошло до того, что в действующей армии КША всего солдат осталось меньше, чем в составе действующей армии США было только солдат-негров.

Однако до момента реализации своего преимущества США еще предстояло дожить. В 1861 году армия КША была сильнее Армии США, которая больше представляла собой ополчение, чем регулярную армию европейского образца; кроме того, на первом этапе войны офицерский корпус КША в среднем был опытнее офицерского корпуса США. После унизительного разгрома войск США в битве при Булл-Ране стало ясно, что «так жить нельзя». Задача создания регулярной армии была поставлена перед генералом Джорджем Макклелланом – и он с ней справился. Меньше чем за год он сделал из американской армии эффективную бойцовскую силу. Однако, хотя Макклеллан был очень способным организатором, полководцем он оказался крайне посредственным, очень нерешительным и медлительным. В результате так называемая кампания на [виргинском] полуострове, с марта по июнь 1862 года, целью которой было взятие Ричмонда, столицы КША, и быстрое завершение войны, окончилась неудачей, несмотря на то что шансы на победу были высоки. Ирония истории заключается в том, что если бы КША потерпела поражение тогда, то не только большую часть южных штатов не затронула бы война, но и их реинтеграция в состав США прошла бы гораздо мягче, ибо война тогда еще не дошла до такой степени ожесточения, как это было в 1864–1865 годах. После того как Макклеллан только с помощью счастливой случайности (был обнаружен «Специальный приказ 191» генерал Роберта Ли, в котором он подробно расписывал план боевых действий) смог отразить наступление южан в Мэриленде при Антьетаме – и это при том, что Макклеллан успел пообещать президенту Линкольну полный разгром армии Ли. Это переполнило чашу терпения президента, и Макклеллан был отстранен от командовании. Тем не менее то, что генерал создал боеспособную армию, могущую достигать определенных успехов против лучших сил КША, считавшихся до поры непобедимыми, позволило правительству Линкольна взорвать пропагандистскую атомную бомбу: 22 сентября 1862 года опубликовать Прокламацию об эмансипации, то есть об освобождении чернокожих рабов на территории КША. Этот шаг предельно затруднил вооруженное вмешательство Франции и особенно Англии в пользу КША, с этого момента стало ясно, что американское правительство бьется не только за сохранение территориальной целостности страны, но и против рабовладения. Английская пропаганда была поймана на контрапункте: с 1830-х годов, если не раньше, одним из пунктов английской антиамериканской пропаганды был факт наличия рабства в южных штатах. Теперь англичане лишились такого козыря, как возможность утверждать о лицемерии американского правительства, которое-де не желает ничего предпринимать против рабства, а потому гораздо лучше поддержать южан, которые сражаются за свою независимость; США стали центром притяжения для всех европейских левых. За пропагандистским переломом последовал реальный: победы Армии США при Виксберге и Геттисберге в 1863 году покончили с надеждами КША на военный успех; ее территория была рассечена надвое. Все, на что оставалось надеяться непосредственно конфедератам – на победу демократов на президентских выборах 1864 года и на то, что война станет слишком тяжела для жителей США и они предпочтут партию, которая заключит немедленное перемирие, дав тем самым КША столь необходимую мирную передышку. Но это для конфедератов. А пресса Англии и Франции надеялась, что в случае разгрома КША южные штаты станут для США «еще одной Польшей, еще одной Ирландией, еще одной Венецией»[111], то есть исключительно проблемной провинцией, стремящейся к отсоединению во что бы то ни стало. Обе надежды пошли прахом.

С конца 1862 года США перешли к войне всерьез, они больше не ставили перед собой ограниченную цель восстановления территориальной целостности США. Нет, война теперь стала вестись гораздо более радикально, теперь ее целью было искоренение рабства и воссоздание американского государства как более централизованного организма. Американская политика стала более мускулистой и твердой, никаких больше компромиссов.

Как много лет назад заметил Джеймс Рэндалл, Линкольн использовал больше «деспотических полномочий, чем, вероятно, любой другой президент. Вероятно, никто из президентов не использовал власть прокламаций и исполнительных указов (независимых от Конгресса) так же, как Линкольн». Рэндалл далее перечисляет использование этих полномочий: освобождение рабов, признание разделения Виргинии сомнительными с конституционной точки зрения методами, обеспечение реконструкции штатов к концу восстания, приостановка действий «хабеас корпуса», введение военного положения, увеличение армии и флот и трата государственных денег без одобрения Конгресса. Рэндалл указывает на то, что «некоторые из этих важных мер были предприняты с полным пониманием того, что они относятся к сфере полномочий Конгресса. Национальной законодательной ветви власти всего лишь было разрешено ратифицировать их или же, в качестве альтернативы, бесплодно отказываться признать свершившийся факт[112].

Фактически в определенный момент США оказались в таком состоянии, что очень сильная исполнительная власть была очень похожа на диктатуру.

Наилучшим проявлением этого нового духа войны стал знаменитый «Марш к морю» 1864 года генерала Уильяма Текумсе Шермана, поход, который нанес колоссальный ущерб экономике и вооруженным силам КША. Это был один из первых случаев применения практик «тотальной войны» в истории – правда, в смягченном виде, так как армия Шермана не ставила себе задачи целенаправленного истребления населения на вражеской территории. Впрочем, большая часть практик «тотальной войны», использованных в годы Гражданской войны (общенациональный призыв, военная пропаганда, приостановка действия «хабеас корпус», тактика выжженной земли) были применены в смягченном виде – что объясняется благоприятными условиями, в которых существовали США, и нежеланием даже самых радикальных военных кругов в США и в КША вести войну на истребление. Частично (но только частично), это было связано с тем, что ответственность за войну возлагалась тогда не столько на самих южан, сколько на англичан. В ходу был термин anglo-rebels, то есть «англо-повстанцы». Люди старшего поколения, наверное, вспомнят, как в годы Второй мировой войны советская пропаганда использовала семантически схожее выражение «украино-немецкие националисты», которое должно было подчеркнуть несамостоятельность оных националистов. Во время марша Шермана к морю Военный департамент США настаивал на жестком обращении с британским имуществом:

Эдвин Стэнтон [секретарь по военным делам в правительстве Линкольна] желал, чтобы британцы на территории КША понесли те же страдания, что и конфедераты. Гидеон Уэллс [секретарь по морским делам в правительстве Линкольна] был согласен с таким подходом, ему претило нежелание Сьюарда санкционировать конфискацию британской собственности в Саванне. Стэнтон сказал Уэллсу не беспокоиться: Шерман занял жесткую позицию относительно попыток британских торговцев хлопком защитить свой хлопок: «…утверждая, что на нем британский торговый знак». Шерман в ответ сказал, что он «находил британский торговый знак на каждом поле боя. Винтовки, гильзы, мундиры, снаряды – все были британскими и на всех был британский торговый знак»[113].

Генерал Грант, в свою очередь, жаловался госсекретарю Сьюарду на то, что его войска захватывают у конфедератов вооружение, на котором стоит знак Вулвичского арсенала – английского арсенала, которым тогда владело и управляло английское государство. Враждебность к англичанам иногда доходила до того, что в Вашингтоне, округ Колумбия, наряд полиции задержал служащего британского посольства Артура Сеймура и, не говоря худого слова, избил его до полусмерти. Полицейские были оправданы судом, несмотря на то что были пойманы на лжи – они утверждали, что Сеймур был пьян.

Успехи Шермана немало способствовали победе Авраама Линкольна на выборах 1864 года. К слову сказать, выдвигался тогда Линкольн как кандидат не от Республиканской партии, а от Партии национального союза и именно с целью сплочения вокруг себя всех патриотических элементов, как радикальных, так и консервативных. Победа Линкольна на президентских выборах означала конец КША, никакой надежды на сохранение у этого государства не осталось. Впрочем, его положение ухудшалось с каждым днем: удавка блокады затягивалась на шее южных штатов все туже и туже, на фронте не хватало решительно всего, в тылу, впрочем, населению приходилось форменным образом голодать, нарастало дезертирство, в ряде местностей начали свирепствовать банды черных и белых бандитов и дезертиров, в общем, картина весьма напоминала Австро-Венгрию в конце 1918 года. Затягивание войны хотя бы еще на год грозило полным коллапсом всего общества – с непредсказуемыми последствиями. Конец войны был близок. В апреле 1865 года Конфедеративные Штаты Америки капитулировали. В Британии после этого вспыхнула небольшая военная паника, стихшая только после убийства Авраама Линкольна – английская кошка знала, чье мясо съела.

Дилан из The Times писал другу: «вполне ясно то, что Дядя Сэм намерен покончить с ужасной гражданской войной, развязав войну с нами, которая будет лишь немногим менее ужасна». Ч.Ф. Адамс сказал, что со времен кризиса «Трента» он не чувствовал «большего общего недоверия и беспокойства». Наблюдатели отмечали падение на бирже из-за страха перед войной и несколько недель ее возможность обсуждалась в печати и в парламенте[114].

Лорд Актон писал уже сдавшемуся генералу Ли: «Я полагаю, что вы сражались за нашу свободу, наш прогресс и нашу цивилизацию; и я скорблю по тому, что было проиграно при Ричмонде более сильно, чем я радуюсь тому, что было спасено при Ватерлоо»[115].

Однако перед США оставалась трудная задача абортирования потенциального возрождения белого сепаратизма в южных штатах и реинкорпорации побежденных штатов в американскую нацию. Президент Линкольн выступал за относительно мягкий подход к южным штатам, стремясь как можно скорее прекратить состояние военной оккупации и вернуть южные штаты в состав США. Его убийство разозлило республиканцев, и они добились более радикального варианта Реконструкции – но об этом в следующей главе.

Гражданская война стала колоссальным потрясением для Америки – и именно в огне и крови этой войны родилась знакомая нам Америка, Америка колоссальных темпов экономического роста, Америка бурного железнодорожного строительства, Америка, сочетающая идеализм, изобретательство и деловую активность с религиозным ханжеством и белым супремасизмом, Америка как великая держава. И сейчас, в эпоху «абсолютного партийного противостояния» (определение Адама Туза[116]) и демократы, и республиканцы считают Авраама Линкольна одним из лучших президентов. Линкольн в гораздо большей степени был отцом американского государства, чем Вашингтон. Без его непреклонной решимости в деле спасения страны, без его здравого смысла и изворотливости Америка проиграла бы войну 1861–1865 годов. Линкольн воплощал в себе лучшие черты американского национального характера: острый ум под маской напускной простоватости, здравый смысл, твердую волю, преданность делу, которое он считал правым, трудолюбие и мужество.

Когда США делали свои первые шаги, один из их выдающихся государственных деятелей, Александр Гамильтон, пожертвовал собой, чтобы обезвредить опасный сепаратистский замысел. Когда Америка достигла черты зрелости, один из величайших президентов США, Авраам Линкольн, обезвредил сепаратистский замысел и был за это убит. Кровь мучеников-патриотов освятила древо американского национального единства. Но дело было сделано. Линкор «Соединенные Штаты», о котором грезил Сьюард в процитированной в начале главы речи от 12 января 1861 года, был построен. Делом следующих президентских администраций было держать его в порядке и спустить на воду.