Мы должны перенять тактику своих врагов и научиться презренной науке заигрывания с народом и завоевания его расположения.

Блестящая победа генерала Джексона на президентских выборах 1828 года была, с одной стороны, серьезным успехом демократии, ведь впервые на пост президента США был выбран человек, не являвшийся Отцом-основателем или их кровным родственником, человек, сделавший основной темой своей предвыборной кампании и, позже, политики «воинствующий национализм и равный доступ к государственным должностям»[39]. Но, с другой стороны, эта победа была свидетельством растущего политического веса колонизуемого американского Запада. Приведем всего лишь несколько цифр. К концу 1820-х годов штаты, расположенные западнее Аллеганских гор, имели общее население в 3 миллиона 600 тысяч человек. Население Индианы выросло на 133%, Иллинойса – на 185%, Миссисипи – на 81%, население Огайо меньше чем за поколение достигло почти миллионной численности[40].

В связи с особенностями американской колонизации и расширения на запад, которому противостояли немногочисленные индейские племена, серьезно отстававшие по уровню развития технологий от американцев, это породило специфическую психологию и идеологию фронтира, серьезно повлиявшую на успех Джексона у американцев того времени. Британский политолог Анатоль Ливен так определяет ее:

В джексоновский национализм входят и другие важные составляющие, в том числе нативизм, антиэлитарность, антиинтеллектуализм и неприязнь к северо-востоку, в его основе лежит сильное чувство принадлежности к белому населению страны и враждебность, доходящая до насилия, по отношению к другим расам […] в общее понятие национализма входит дух «продюсеризма». […] Дух «продюсеризма» подразумевает резко враждебное отношение к «паразитическим» элементам общества, сосредоточенным в северо-восточной части страны, элементам, из-за которых якобы исчезает благосостояние и достаток тех, кто его на самом деле производит. Это и финансисты, и снобы-аристократы, и наследственные рантье, и интеллектуалы с подозрительно большими заработками, и всевозможные эксперты, и чиновники, и юристы[41].

Следствием стало то, что оформился политический альянс Юга и Запада США с добавлением к нему некоторых северных штатов (таких как Нью-Йорк, к примеру), увлеченных демократизмом Эндрю Джексона. Это был на тот момент достаточно крепкий альянс, скрепленный в основе своей общностью интересов аграрного фермерского Запада и аграрного плантаторского Юга, в нем первый желал дешевой земли, а второй – снижения тарифов. Это неудивительно, если вспомнить, что в те времена Америка была страной преимущественно сельской, в городах с населением больше 8 тысяч человек проживал лишь каждый 15-й американец, большая часть американцев была независимыми собственниками, а система заводов еще не появилась. Это обеспечило победу Джексона в 1828 и 1832 году, а потом – его преемнику Мартину Ван Бюрену в 1836 году.

Однако успех генерала привел значительную часть американского истеблишмента просто в бешенство. Недовольство было вызвано не только тем, что был побежден их кандидат Джон Куинси Адамс, но и тем, что Джексон начал отходить от политики «эпохи добрых чувств». Несмотря на то что значительная часть сторонников Джексона, преимущественно из северных и западных штатов, в Конгрессе голосовала в 1828 году за высокий тариф (прозванный его недоброжелателями «отвратительным тарифом»), сам Джексон был более благосклонно настроен к свободной торговле и уже в 1829 году предпринял первый шаг в этом направлении: отказался от прежней американской политики относительно торговли с Вест-Индией, его госсекретарь Мартин Ван Бюрен отправил посланнику Соединенных Штатов в Лондоне инструкции, которые «предполагали довести до сведения британского правительства, что предыдущие администрации ошибались, что их политика отвергнута народом и что нынешняя администрация не будет больше поддерживать их претензии»[42]. Реакция со стороны оппозиции последовала незамедлительно и была очень бурной: «Характеристика, данная Клеем этой инструкции, как “унижающей американского орла, заставляющей его распластаться перед британским львом”, была несколько надуманной, но его довод, что отказ от былых притязаний должен основываться на [взаимных] уступках, а не на критике предыдущей американской политики, был, несомненно, верен»[43].

За этим шагом последовали и другие. Так, именно Джексон, чтобы создать себе прочную поддержку в государственном аппарате, стал активно применять «систему добычи» – в рамках этой системы победившие на выборах президент или политическая партия назначают и продвигают государственных служащих в зависимости от их лояльности победителю и связей с ним. Разумеется, это имело свою цену в виде падения качества среднего американского правительственного служащего. «Система добычи», к слову сказать, пережила не только Джексона, но и Гражданскую войну в Америке, будучи заменена на более адекватную лишь в 1880-е годы. Помимо активного использования «системы добычи» ему удалось превратить свою политическую партию, Демократическую партию США, отколовшуюся от Демократически-республиканской партии США в 1824 году, в эффективно действующую политическую машину. Эти шаги в сочетании с действительной поддержкой большинства избирателей позволили Джексону не только удержаться у власти, не только эффективно претворять в жизнь свою политику, но и, помимо его же воли, превращали в «короля Эндрю I», как его называли недоброжелатели.

Другими шагами, серьезно отходившими от старой политики американского государства, были: 1) отказ от субсидирования «внутренних улучшений» (т. е. дорог, каналов и прочей инфраструктуры) под предлогом того, что они антиконституционны, нарушают права штатов и ставят в особое, привилегированное положение те части страны, в которых за государственный счет и строят «внутренние улучшения»; 2) отказ от поддержки Банка США, как антиконституционного учреждения, и стремление закрыть его. Фактически экономическая политика Джексона представляла собой разворот на 180° от «Американской системы» Генри Клея, представлявшей собой развитие идей Александра Гамильтона. В политическом отношении Джексон, веривший в «права штатов» и строгое истолкование Конституции, тоже отходил от более централистских и взглядов, и «расширительного» толкования Конституции, восторжествовавших было после 1815 года. Все это не могло не предвещать жесткой политической борьбы за то, чья программа победит.

В этих условиях американский истеблишмент ловко воспользовался удачно подвернувшимся под руку случаем, чтобы создать эффективную оппозицию Джексону и Демократической партии. Сделаем шаг назад и перенесемся в 1826 год, в штат Нью-Йорк. В том году за неуплату долга в 2 доллара и 68 центов, а также кражу галстука сел в тюрьму города Канандейгуа некий Уильям Морган, бывший масон и горький пьяница. Незадолго до этого он разругался с масонской ложей соседнего провинциального городка Батавия, из которой его исключили из-за того, что коллеги уличили его в присвоении себе звания капитана. Обиженный Морган начал угрожать «братьям», что напишет книгу, в которой разоблачит масонство. История вполне обычная: в провинциальном городе люди, которым от скуки делать нечего, начинают играть в солдатики и воображать себя владыками мира. Однако последствия у нее были не совсем обычные. На следующий же день после посадки Моргана в тюрьму явился человек, пожелавший остаться неизвестным, и, заявив, что он друг «капитана» не Джека Воробья, но Уильяма Моргана и оплатил его долги, после чего он с Морганом уехал в форт Ниагара и больше его никто не видел. Почти сразу же после этого был издана книга Моргана Illustrations of Masonry («Иллюстрации масонства»). Книга немедленно вызвала резонанс, которым тем более усилился, когда в октябре 1826 года в озере Онтарио был выловлен труп, в котором жена Уильяма Моргана, Люсинда Пендлтон, опознала мужа. Ох, что тут началось. Масонов начали травить, травить так, как умеют это делать только в демократических государствах, где за кампанией политического порицания действительно стоят чувства народа, а не одна лишь политическая конъюнктура. Это был первый из сильных всплесков «параноидального стиля американской политики», о которых позже писал Ричард Хофштедтер:

…это было народное движение большой силы, и сельские энтузиасты, которые обеспечивали ему действительный импульс, всем сердцем верили в то, что говорили. […]

В тот момент, когда каждый оплот аристократизма в Америке находился под народным давлением, масонство обвинялось в том, что оно было закрытым братством привилегированных, закрывавших возможности заниматься бизнесом и близкое к монополизации политической жизни.

[…] Антимасоны говорили не только то, что секретные общества – не очень хорошая идея. Автор заурядного обличения масонства, Дэвид Бернар, писал в Light on Masonry, что франкмасоны являются наиболее опасной организацией, когда-либо угрожавшей человеку: «орудием сатаны… темным, бесплодным, эгоистичным, деморализующим, богохульным, убийственным, антиреспубликанским и антихристианским…»[44]

Масонов гнали с работы, из школ и церквей под одобрительный рев газет и не только газет, Джон Куинси Адамс тоже присоединился к антимасонской кампании и даже написал антимасонский труд, правда, уже после того, как покинул президентский пост. Однако из средств массовой информации особенно выделялась своим бойцовским, бескомпромиссным настроем одна газета, Rochester Telegraph («Рочестерский телеграф»), владельцем которой был Тарло Уид. Расскажем немного подробнее об этом выдающемся человеке.

Происхождения он был самого скромного, ветеран войны 1812–1815 годов, в которой заслужил сержантский чин. После войны стал наборщиком в газете Albany Register («Олбанийский журнал») и активно поддерживал тогдашнего губернатора штата Нью-Йорк ДеВитта Клинтона. В 1824 году был одним из самых рьяных сторонников Джона Куинси Адамса. После того как Адамс выиграл выборы 1824 года, Уид сперва был избран в Ассамблею штата Нью-Йорк, а потом у него появились деньги, чтобы открыть собственную газету, Rochester Telegraph. Именно она стала самой агрессивной антимасонской газетой. После того как общественные страсти были доведены до точки кипения, в феврале 1828 года, буквально за несколько недель до вступления президента Эндрю Джексона в должность, была создана Антимасонская партия. Как несложно догадаться, одной из ключевых фигур партии, а также редактором ее печатного органа Albany Evening Journal («Олбанийский вечерний журнал») стал Тарло Уид. Позже он стал одним из тех, кто делает президентов, играл значительную роль в избирательных кампаниях каждого кандидата от сил, враждебных Демократической партии, с 1836 года по 1860-й.

Антимасонская партия привнесла в американскую политику ряд технических особенностей, позже перенятых другими партиями. Например, именно антимасоны первыми стали проводить национальные партийные конвенции, на которых открыто избирались кандидаты в президенты – и именно Антимасонская партия была первой американской политической партией с четкой партийной платформой и программой.

Но почему именно масоны были выбраны в качестве удобной мишени? Да потому, что Эндрю Джексон в молодости недолго состоял в масонской ложе. Более того, сосредоточив свою критику на масонстве как на недемократическом институте, организаторы и выгодоприобретатели этой кампании направили «тот же страх, что простому человеку закрыт путь наверх, ту же страстную неприязнь к аристократическим учреждениям, что и Джексон во время своей борьбы с Банком США»[45] против самого Джексона.

Однако не весь американский истеблишмент поначалу понял возможности, предоставляемые Антимасонской партией. Так, Генри Клей, ставший одной из главных фигур оппозиции Джексону, был твердо уверен, что со своей Национал-республиканской партией победит Джексона на выборах 1832 году и без помощи Антимасонской партии Тарло Уида. Он оказался неправ, и неправ сильно: «После того, как выборы [1832 года] завершились, Клей узнал, что Нью-Йорк был им проигран из-за того, что сторонники антимасонской партии из центральной и восточной части этого штата проголосовали за своего отдельного кандидата»[46]. И только после этого, в 1834 году, национал-республиканцы, борцы с масонами и другие более мелкие группы, оппозиционные президенту Джексону, объединились в Партию вигов. И так была сформирована так называемая вторая партийная система, виги – демократы (первой партийной системой были федералисты – демократо-республиканцы).

Но до этого США пришлось пройти через два серьезных политических кризиса. Первым из них был кризис, связанный с ликвидацией Второго банка США администрацией президента Джексона; вторым – «нуллификационный кризис» и попытка Южной Каролины отделиться от США. Первое вытекало из экономической политики генерала Джексона и его политических воззрений; второе было проявлением нарастающего антагонизма между южными штатами, с одной стороны, и прочим регионами Соединенных Штатов Америки – с другой.

Как уже было сказано выше, президент Джексон относился ко Второму банку враждебно. Однако то, что в американской историографии называют Bank War («банковская война»), началось, когда в начале 1832 года, незадолго до президентских выборов 1832 года, президент Второго банка Николас Биддл, поддерживаемый сенаторами Генри Клеем от Кентукки и Дэниелом Уэбстером от Массачусетса, предложил возобновить двадцатилетнюю хартию, разрешавшую деятельность банка, за 4 года до срока ее истечения (банк был создан в 1816 году, срок действия хартии истекал, соответственно в 1836 году). Джексон воспринял это как вызов. Несмотря на то что Конгресс, в обеих палатах которого было большинство у демократов, одобрил предложение продлить деятельность банка, президент наложил вето. Объясняя этот свой поступок, он заявил, что защищает интересы «плантаторов, фермеров, механиков и рабочих» от «денежной власти». Обе стороны не желали идти на компромиссы. Результатом пятилетней борьбы стало то, что президент победил Банк, несмотря на все старания оппозиции. Эта борьба сделала Джексона героем американских низших классов, что вполне понятно: мало какая профессия вызывает в народе меньше уважения и вообще положительных чувств, чем банкирская. США оказались без национального банка. Однако показательно то, что даже с таким слабым государственным аппаратом, если сравнивать его с европейскими странами, американское правительство смогло покончить с банком, не прибегая к диктаторским мерам и не преследуя оппозицию. Это показатель реального соотношения могущества государства и могущества всего лишь финансистов.

«Нуллификационный кризис» был более серьезным. В 1832 году с одобрения президента Джексона и под фактическим руководством экс-президента Джона Куинси Адамса был разработан новый тариф, который должен был заменить чрезмерно высокий тариф 1828 года. Однако и он оказался для значительной части южан слишком высоким. Президент Джексон подписал компромиссный тариф 1 июля 1832 года, который был поддержан большинством северных конгрессменов и половиной южных. Однако Южная Каролина не желала принимать этот компромисс. Подбадриваемая бывшим джексоновским вице-президентом Джоном Кэлхуном[47], взяв на вооружение «доктрину нуллификации» (то есть что штат может обнулить, «нуллифицировать», действие федеральных законов в пределах своей территории), 24 ноября Южная Каролина приняла «Ордонанс о нуллификации Южной Каролины», которым с весны 1833 года отменяла действие тарифов 1828 и 1832 года на своей территории. В этот напряженный момент президент Джексон, как и всегда, проявил твердость и решительность. Он твердо и решительно выступил против сепаратизма, провозгласив, что «нуллификация означает мятеж и войну». Оппозиция, до этого проклинавшая Джексона за «злоупотребления» исполнительной властью, поддержала его по южнокаролинскому вопросу. Несмотря на все различие своих взглядов, Клей и Уэбстер, с одной стороны, и Джексон – с другой, были настоящими американскими патриотами и националистами и не могли смириться с тем, чтобы их Отечество рвали на куски. В декабре 1832 года президент выпустил «Прокламацию к народу Южной Каролины», в которой он в принципе осудил всякую сецессию, дав ясно понять, что не остановится перед применением войск для подавления мятежа. Более того, в этой прокламации Джексон фактически принял взгляды своих оппонентов в Сенате (вроде Клея и Уэбстера), что США представляют собой единое целое, а не только лишь сообщество штатов, связанное договором[48]. Более того, проправительственная пресса начала активно искать следы иностранного (то есть в данном случае британского) вмешательства:

Желая еще больше закрепить в массовом сознании губительность идеи нуллификации, Блэр использовал идею «английской угрозы» и «иностранного заговора». В его газете была опубликована «Секретная история нуллификации», сочиненная журналистом Т. Хэлмом. Главной идеей публикации был разговор с неким британским политиком, рассуждающим, каким образом Англия может помешать прогрессу Америки. Рецепт оказывался весьма простым: «…путем внушения южанам убеждения, что тариф угнетает их, лишая выгод торговли и побуждая к сопротивлению… Менее чем через пять лет мы сможем добиться разделения Союза»[49].

Примечательная смена риторики и политики, особенно учитывая, что Джексон во многом пришел к власти благодаря голосам южан. В зиму 1832/33 года стороннему наблюдателю могло бы даже показаться, что в Белом доме сидит не демократический, а федералистский или национал-республиканский президент, который ссорится с южным штатом из-за протекционистского тарифа и опирается на поддержку северян. В эти дни США балансировали на грани войны: южнокаролинские сепаратисты вооружались, губернатор Роберт Хейн призвал население штата формировать отряды добровольцев, и в эти отряды записалось 25 тысяч человек. В свою очередь, президент Джексон назначил командующим правительственными войсками в Южной Каролине генерала Уинфилда Скотта и добился принятия в Конгрессе Force Bill, согласно которому президент имел право использовать военную силу во всех случаях, когда это необходимо для взимания пошлин.

Благодаря усилиям Генри Клея и антиджексоновской оппозиции, не доверявшей президенту и не желавшей доверять ему использование армии, был достигнут компромисс. В рамках этого соглашения Южная Каролина отменяла свой ордонанс о нуллификации, а США, в свою очередь, соглашались постепенно, в течение 10 лет, понизить таможенные пошлины до уровня 1816 года. Это не означало перехода к политике свободной торговли, но всего лишь смягчение покровительственной политики. Фактически из трех элементов «Американской системы» (Национальный банк, тарифы, «внутренние улучшения») действующим на общенациональном уровне остался только тариф.

Однако сам компромисс был неустойчивым. Прежде всего во время кризиса выяснилось, что хотя далеко не все одобряют радикализм Южной Каролины, многие, особенно в южных штатах, сочувствовали ей и находили жесткий подход Джексона вредным и неправильным. Одной из первых реакций стала «обида большинства демократов, особенно их южного крыла партии. Согласно отчету из Ричмонда, “…Прокламация президента открыто осуждается его бывшими сторонниками – над его верностью правам штатов насмехаются как пустой и лицемерной – а его доктрины клеймятся как ультрафедералистские” […] Другой источник отмечал: “Прокламация, в общем, считается южными политиками, и с полным на то основанием, ультрафедералистской. Один известный сенатор из сторонников генерала Джексона сказал сегодня, что она является почти полностью анти-Джефферсоновским документом”»[50]. Однако эта реакция южными штатами не ограничивалась. Северные демократы и лично вице-президент Ван Бюрен всеми силами стремились направить президента на путь уступок Южной Каролине, как в переписке с ним, так и отказом безоговорочно поддержать его Прокламацию:

Нью-Йорк сыграл ключевую роль в нуллификационном кризисе. Он был цитаделью Джексона с 1828 года и президент рассчитывал на его прочную поддержку в своем воинственном подходе к решению проблемы Южной Каролины. В особенности он хотел, чтобы легислатура штата Нью-Йорк формально поддержала Прокламацию […] Долгая задержка со стороны нью-йоркской легислатуры в сочетании с нежеланием ван Бюрена и его друзей в «регентстве»[51] безоговорочно поддержать воинственный подход президента к Южной Каролине несомненно сыграл свою роль в том, что заставил президента понять, что ему следует пойти, пусть и нехотя, на какой-то компромисс[52].

Причиной такого поведения значительной части сторонников президента было то, что они были сторонниками свободной торговли, в первую очередь с Британией. Поэтому в южных штатах, чья плантаторская элита была в большинстве своем заинтересована в беспрепятственном обмене своего сырья на промышленные товары англичан, сочувствие к Южной Каролине было общим. Это же объясняет и мягкий подход Ван Бюрена: он тоже выступал за снижение тарифов. Из-за того что штат Нью-Йорк выступал в общем и целом за протекционизм, Ван Бюрен старался избегать открытого выражения своей позиции по вопросу пошлин. До такой степени, что это дало повод одному из современников отметить: «Ясно одно из двух: либо Ван Бюрен сторонник протекционизма и хочет, чтобы на юге думали, что он противник протекционизма; либо он противник протекционизма и хочет, чтобы народ Нью-Йорка думал, что он сторонник протекционизма»[53].

Именно поэтому та часть Демократической партии, что стояла за тариф, в основном в северных и западных штатах, все-таки поддержала президента Джексона. Ярким примером такого демократа являлся губернатор штата Нью-Йорк Уильям Марси. Более того, Прокламацию поддержали многие из тех, кто до этого был в оппозиции президенту. Она «была тепло принята националистами и сторонниками Американской Системы, особенно адвокатами высоких пошлин и федералистами. Эта поддержка была настолько значительной и рьяной, что один из наблюдателей поверил, что Прокламация “заложила фундамент новой организации партий”. […] В Нью-Йорке Филипп Хон[54] описал Прокламацию как “именно такой документ, который мог бы написать Александр Гамильтон, и который Томас Джефферсон бы осудил”»[55]. Сам же президент Джексон с его умеренной позицией по вопросу тарифов – он считал, что тарифы необходимы с фискальной точки зрения и для защиты производства важнейших военных материалов, – оказался между молотом и наковальней.

В итоге Прокламацию Джексона поддержали только Пенсильвания (21 декабря 1832 года), Иллинойс (26 декабря 1832 года), Индиана (9 января 1833 года), Делавэр (16 января 1833 года), Мэриленд (9 февраля 1833 года), Нью-Джерси (18 февраля 1833 года), Огайо (25 февраля 1833 года), Массачусетс (11 марта 1833 года), Коннектикут (май 1833 года).

Можно сказать, что этот кризис высветил, что существует три основные политических силы в стране: это сепаратисты на юге и их союзники из числа радикальных сторонников свободной торговли на севере; это сторонники президента Джексона, занимавшие умеренную позицию по вопросам тарифа и требовавшие единства страны в первую очередь; и это американские националисты.

Нуллификационный кризис стал в конечном счете победой южнокаролинцев. Они согласились остаться в составе США, но не только получили снижение тарифа, но еще и не понесли никакого наказания за свои действия. Непосредственным результатом стало то, что сторонники нуллификации эффективно поставили под свой контроль национальную гвардию и чиновничество штата и убедились в том, что федеральный центр пойдет на уступки, если на него надавить, и не осмелится силой их усмирить. Характерным выражением их идеологии стал роман Натаниэля Такера «Вождь партизан», опубликованный в 1836 году. Действие романа происходило в 1849 году. Согласно сюжету, Мартин Ван Бюрен шел на четвертый срок, пользуясь контролем над армией и флотом. Его протекционистская политика вынудила все штаты южнее Виргинии отделиться и образовать независимую Конфедерацию, которая процветает за счет особого соглашения с Британией, по которому она обменивает свое сырье на английские промышленные товары. Главный положительный герой формирует партизанские отряды, громит федеральные войска и добивается присоединения Виргинии к этой южной Конфедерации.

Сюжет, конечно, ураган, но здесь интереснее то, что в «Вожде партизан» открытым текстом были выражена проанглийская ориентация значительной части южан. Главный интерес – поддержание торговли с Британией на, по сути, колониальных условиях и недовольство всеми теми американскими политиками, которые тем или иным образом мешали этому. Неслучайно умереннейший в таможенном вопросе Ван Бюрен под пером Такера стал рьяным протекционистом и централизатором. Еще более интересно то, что, по мнению этих радикалов, США вот так вот просто взяли и смирились с сецессией всех южных штатов. В каком-то смысле эта уверенность в легких победах – следствие компромисса 1833 года, когда шантаж федерального центра сецессией прошел в том числе и из-за нежелания большинства штатов безоговорочно поддержать жесткую политику президента. Это было предвестием того, что в будущем решающую победу сможет одержать та сила, которая сумеет привлечь на свою сторону большинство колеблющихся умеренных – как на севере, так и на юге.

Кроме того, именно после 1832 года в южных штатах значительно усилились настроения, связывавшие его интересы с сохранением и расширением рабства; на смену старому подходу, характерному для Отцов-основателей, когда за наличие рабства оправдывались практическими соображениями (невозможность немедленной отмены рабства в связи с обстоятельствами текущего момента и так далее), пришел новый, который прямо оправдывал рабство американских негров с «научной», расовой точки зрения. Одним из главных его проповедников был Джон Кэлхун.

Фактически именно тогда, во время нуллификационного кризиса, были посеяны семена будущей гражданской войны. Начала создаваться пропагандистская инфраструктура, оправдывавшая сецессию южных штатов от США с опорой на Англию; начала создаваться пропагандистская инфраструктура, активно превозносившая специфический образ жизни южных плантаторов и опиравшаяся на «права штатов» в качестве боевого лозунга.

Но тогда все же кризис 1832 года удалось решить. Более того, президент Джексон сохранил, несмотря на потерю южан-радикалов, достаточно электоральной поддержки, чтобы выполнить принципиальные пункты своей политической программы. Об одном из них, о ликвидации Второго банка США, мы говорили выше. Другим важным пунктом было изгнание индейцев за реку Миссисипи. Несмотря на решение Верховного суда США от 1831 года, Джексон поддержал усилия отдельных штатов США решить «индейский вопрос» с помощью беспощадных депортаций индейцев, в том числе в первую очередь так называемых пяти цивилизованных племен, то есть индейских племен, перешедших к оседлой жизни. В этом отношении Джексон всегда имел за собой поддержку большинства. В конечном счете оно было по-своему право. Американцы к тому времени уже продемонстрировали полную неспособность уживаться с представителями небелых рас. Вряд ли индейцев, сколь угодно цивилизовавшихся, ожидала в американском обществе участь лучше, чем участь негров. Кроме того, президенту Джексону удалось на втором сроке выполнить еще одну часть своей программы и избавиться от государственного долга.

Такой феноменальный успех генерала Джексона как политика в условиях жесткой оппозиции со стороны значительной части американского истеблишмента объясняется тем, что Джексон знал и понимал своего избирателя. В самом начале главы было сказано о некоторых особенностях джексоновского национализма. Однако сам этот национализм был лишь частью более широкого мироощущения и мировоззрения, характерного для американской истории. Важнейшими чертами этой идеологии были:

1. Превознесение аграрной экономики. Джексоновские демократы были настроены достаточно решительно против индустриализации страны. «По мнению Democratic Review, “было почти преступлением против общества отвлекать человеческую предприимчивость от лесов и полей к металлургическим заводам и хлопковым фабрикам”. […] Boston Weekly Reformer полагал, что “городским механикам следует тесные каморки на узких городских улицах в которых они зажаты ради широкого горизонта и здорового воздуха сельской местности”. Democratic Review было уверено в том, что “природа говорит нам оставаться плантаторами, фермерами и лесорубами”»[56].

2. Решительное недоверие к высшим классам. Идеология джексоновской демократии ставила в центр своего мировоззрения мелкого фермера и городского рабочего «в тот самый период, когда ее важность и статус уступали путь новым экономическим интересам, жизнь фермера прославлялась в риторике джексоновцев. Democratic Review объявляло, что жизнь фермера “более естественна, более независима, более мужская”, чем жизнь горожанина. Hampshire Republican добавлял: “Как философия, так и здравый смысл подчеркивают факт высших добродетелей независимого земледельца”. […] А среди горожан свою долю хвалы получали трудящиеся, как только с ростом новых отношений между нанимателем и рабочим и новых видов производства стало ясно, что труд ценится обществом меньше. Партия Джексона верила в то, что городские рабочие вместе с фермерами являются истинными производителями богатства страны»[57]. В свою очередь, главными злодеями в их представлении были «аристократы, спекулянты, […] правительство и все юристы – и список далек от завершения»[58]. Слова «привилегия» и «привилегированный» были для них почти ругательствами.

3. Недоверие к правительству и государству. Джексоновские демократы, выше всего ставившие равенство и индивидуализм, с подозрением относились к сильному правительству и противопоставляли ему в первую очередь «права штатов» и строгое истолкование Конституции. «Мало было позитивного содержания в демократической концепции Союза. В представлении джексоновцев государство следовало поддерживать и уважать не так за то, что оно делает, как за то, чего оно не делает и не позволяет делать другим. Единственной целью государства было охранять свободу, поддерживая порядок. Поскольку такое правительство было неспособно действовать в частных интересах, ему также не хватало способности объединять индивидов ради коллективных интересов»[59]. Такое отношение распространялось не только на взаимоотношения между центральной властью и штатами, но и на отношения между государством и индивидом. Как писала, одна из демократических газет, «в самом слове правительство кроется скрытая опасность»[60]. Это распространялось в том числе и на Конституцию США, в которой, с их точки зрения, было слишком много консервативных сдержек для воли большинства[61].

4. Экспансионизм. Следствием убежденности в превосходстве аграрной экономики было то, что демократы стремились к расширению американской территории, чтобы обеспечить достаточное количество земли для мелких фермеров. Из этого же вытекало благожелательное отношение к иммиграции (разумеется, «белой), ибо для колонизации требовалось большое количество рабочих рук.

5. Ресентимент, следствие из пунктов 2–3. Демократы джексоновской закалки склонны были изображать себя в качестве жертв более высокопоставленных, образованных и богатых политических соперников. Показательно то, с какой готовностью демократы той поры «признавали превосходство вигов – в богатстве, во власти, в способностях вождей»[62]. Закономерным следствием такой самомаргинализации стало то, что, с одной стороны, «джексоновцы казались особенно чувствительными к мнению элиты общества. Они не освободили себя от чувства почтения к тем, кого они считали стоящими выше по социальной лестнице»[63], а с другой – «джексоновцы чувствовали, что мир устроен так, чтобы препятствовать их амбициям […] джексоновец был склонен верить, что он всегда дает миру больше, чем получает от него. Если дела его шли плохо, он этого не заслуживал. Если шли на лад – значит, шли на лад вопреки препятствиям, воздвигаемым на пути. Если дела шли хорошо, значит, он мог справиться лучше. Какую-то награду от него всегда скрывали. […] мир джексоновцев составляли жертвы и преступники, закованные и свободные, изгои и посвященные. Во всех случаях джексоновец принадлежал к первым»[64].

6. Склонность к преувеличению классовых противоречий в рамках общества. «Они указывали на разницу в положении между рабочим и его нанимателем. Они подчеркивали разницу между богатыми и бедными, банкирами и фермерами, городом и сельской местностью, вигами и демократами. […] Всегда существовало подспудное убеждение, что единство может быть достигнуто только за счет их образа жизни»[65].

7. Антиевропеизм. Демократы отвергали Западную Европу на концептуальном уровне. Характерным обвинением в адрес политических противников было то, что они желают привнести те или иные западно-европейские обычаи или учреждения в США. Например, президент США от демократов Джеймс Полк, протеже самого Эндрю Джексона, клеймил «Американскую систему» как заговор сторонников создания американской аристократии, чтобы США стали еще одним по-европейски устроенным государством:

Это началось, утверждал Полк, после 1815 года, когда некоторые американцы стали сомневаться в жизнеспособности республиканского правительства. Не доверяя способности свободного народа управлять собой самостоятельно, эти люди стали с тоской глядеть на Старый Свет, а особенно на Британию, чтобы найти там примеры более сильных правительств. Они с восхищением глядели на правительства «основанные на другом устройстве общества и потому задумали передать всю мощь нации в руках тех немногих, которые безо всяких сдержек или ответственности контролировали и облагали налогами всех». Они были очарованы «удобством, роскошью и видом высших слоев, которые извлекали свое богатство из усилий миллионов трудящихся». Но поскольку конституция США не признает титулов и сословий, была разработана система мер с целью «постепенно и тихо отнять власть у штатов и у народных масс и путем строительства приблизить наше правительство к европейскому образцу, заменив аристократию сословий и титулов аристократией богатства». Полк утверждал, что «Американская система» была тем механизмом, с помощью которого система Старого Света была навязана Америке.[66]

Это утверждение глубже, чем кажется, оно не сводится только к заурядной партийной распре, в которой обе стороны рады обвинять друг друга в пресмыкательстве перед иностранцами. Американское партийное деление на «партию с идеями» и «партию с голосами» отражало две разные традиции, на которых были возведены США.

С одной стороны, революционная традиция американской ветви французского просвещения, для которой США – площадка великого социального эксперимента, общества без монархии, аристократии, уникального общества, которое превзошло общества западноевропейских стран и более с ними не связано никак. Эта традиция очень способствовала чувству американской исключительности, так как она дополнительно накладывалась на представление (унаследованное от пуритан) о себе как о «граде на холме». Сверх того, она способствовала идее о желательности и неизбежности распространения американских порядков в другие страны. Таким образом, в рамках этой революционной традиции подразумевалось, что США являются одновременно и уникальной страной, и в то же время образцом, по которому будут преобразованы другие общества. Кроме того, она в момент своего создания опиралась на достаточно прочный базис: действительно, большую часть XIX века США были единственной крупной и успешной федеративной республикой.

С другой стороны – государственная традиция, разделяемая большинством Отцов-основателей, в рамках которой США – это государство, которому, конечно, предназначено стать великим, но которое по своему существу не отличается от прочих государств (в первую очередь, конечно, западноевропейских, особенно – Британии) и вынуждено решать те же проблемы, что и они, и разделяет ту же культуру, что и Британия, и что населяет ее отдельный народ с английским ядром, а не просто совокупность индивидов самых разных (тогда – только белых) наций.

Лучшим выражением первой традиции, которую можно назвать «идеалистически-демократической», являются труды Томаса Джефферсона. Лучшим выражением второй, «реалистически-государственной», можно назвать «Заметки Федералиста», чьим главным автором был Александр Гамильтон.

Пока у руля Америки стояли непосредственно Отцы-основатели, близко знавшие друг друга и понимавшие, что, несмотря на все свои разногласия, они делают общее дело, в большинстве случаев проявлялось сотрудничество этих традиций, а не вражда. После демократизации американской жизни в 1828 году и наделения в 1830-х годах большинства американских белых мужчин правом голоса противоречия между этими традициями обострились. На новом уровне первую традицию воплощала «джексоновская демократия», ставшая более воинственной и жесткой; вторую – «Американская система» вигов. И эти традиции продолжают бороться за право определять судьбу Америки. Без первой традиции Америка не смогла бы достичь независимости, ибо ей было бы нечем оправдывать свой мятеж против власти короля Англии; без второй она не смогла бы распорядиться своей обретенной независимостью и стать великой страной. Поскольку обе эти идеи были заложены в фундамент американского государства, они не могут искоренить друг друга, поскольку в таком случае рухнут самые идеологические основы американского государства; но они могут господствовать в общественной и политической жизни в определенный период времени. И в годы «джексоновской демократии» господствовала именно первая традиция. И для нее отождествление Европы со своими политическими противниками-вигами имело глубочайший смысл: и те и другие были силами «порядка», силами контрреволюционными, которые мешали наследникам американских революционеров 1776 года создавать эгалитарное общество для белых.

Но, возвращаясь в эру второй партийной системы, описанное выше мироощущение джексоновских демократов, если говорить начистоту, это мироощущение маргинала, человека, которого общество всю жизнь бьет палкой по голове, в крайнем случае – радикальной оппозиционной партии – и потому вдвойне и втройне странно ее наблюдать у успешной (с электоральной точки зрения) политической партии. Характерно, что единственным положением их программы, которое не сводилось к отрицанию (индустриализации, аристократии, государства, Европы и так далее), было расширение Соединенных Штатов Америки – практичный пункт, в котором отозвался вековой голод западноевропейского крестьянина, переехавшего и переезжавшего в Америку, по своей, именно своей собственной земле. Собственно, Демократическая партия США того периода 1830–1840-х годов, если перенести ее в европейские координаты, будет больше всего напоминать восточноевропейскую или балканскую крестьянскую партию, с той лишь разницей, что роль европейского антисемитизма в США играл направленный против негров расизм.

Джексон и его сторонники создали Демократическую партию как своего рода химеру, составленную из разных, плохо уживающихся друг с другом частей. На юге ее столпами были плантаторы, преимущественно выращивавшие хлопок, и на юге она выступала как партия «белого человека», призывавшая к консервации социального строя и сплочению вокруг него всех белых на основании общего цвета кожи и создании своего рода «демократии расы господ» над негритянским населением. На западе оплотом джексоновской демократии были фермеры, захватывавшие и заселявшие индейские земли, ненавидевшие всякие власти и всякие высшие классы всем нутряным анархизмом крестьянина, но все же желавшие и государственной защиты от индейцев, и государственной же защиты от хищничества банков; на севере же демократы опирались на городских иммигрантов, преимущественно католиков, занимавших нижние ступени общественной лестницы и озлобленных на англо-американских протестантов, буднично унижавших и дискриминировавших «понаехавших тут» рабочих. Тем самым на юге демократы были в самой правой части политического спектра, а на севере – в самой левой. И эта коалиция, объединенная преимущественно неприязнью к гегемонии (культурной, экономической, социальной) высших классов Новой Англии, смогла дотянуть (и добиваться политических побед) вплоть до 1960-х годов, когда демократы потеряли южные штаты.

Также стоит добавить то, что в отличие от «джефферсоновской демократии» джексоновская демократия действительно стремилась претворить в жизнь свою программу. Если Джефферсон был на посту президента США оппортунистом, верившим только в политический успех, то Джексон действительно стремился выполнить то, что обещал, и он глубоко верил в демократию и в равенство всех белых мужчин.

Для симметрии взглянем, как обстояло дело у главных врагов демократов, у возникшей в 1834 году партии вигов. Сперва укажем некоторые ее особенности. Партия вигов с организационной точки зрения была тяни-толкаем, составленным из разных фракций, которые объединяла лишь неприязнь к президенту Джексону и Демократической партии. Основными фракциями были: 1) бывшая национал-республиканская партия, партия элитарная и националистическая; 2) бывшая Антимасонская партия, более демократическая, но своей основной целью имевшая лишь борьбу с масонами и поддержание протестантизма; 3) часть южан, вставшая в оппозицию к Джексону и Демократической партии после 1833 года. Она включала в себя как националистов, недовольных мягкостью Джексона к нуллификаторам, так и бывших нуллификаторов, которые не могли простить Джексону его «предательства». Во многом эту коалицию скрепляли способности и твердость ее вождей – Генри Клея, Дэниела Уэбстера и Джона Куинси Адамса.

Но с идеологической точки зрения у вигов была четкая, ясная и последовательная программа. В экономическом отношении она называлась «Американская система». Генри Клей, на основании тезисов Гамильтона, разработал программу развития американского экономического потенциала. Тремя столпами «Американской системы» были: 1) высокий протекционистский тариф; 2) государственная помощь в строительстве транспортной и иной инфраструктуры («внутренние улучшения»); 3) сохранение национального банка. «Американскую систему» на более высоком уровне развивала так называемая Американская школа экономики. Ее выдающимися представителями того времени были Генри Кэри, Кэлвин Колтон, Хорас Грили, Александр Эверетт. Именно в Америке под влиянием этой школы великий немецкий экономист Фридрих Лист развил свои мысли и наблюдения в стройную теорию. Подобно тому как «Американская система» имела своей целью гарантировать экономическую независимость США от Великобритании, так и «Американская школа» в своих основных постулатах бросала вызов тому, что в Америке называлось «Британской школой», а в остальном мире – «классической экономикой». Прежде всего, американцы были протекционистами и сторонниками активистского государства, государства, которое помогало бы своему торговому и промышленному классу. Далее, американцы были твердыми сторонниками классового мира, или, как они предпочитали называть этот состояние, «гармонии интересов», предпочитая указывать не на то, что разъединяет разные слои общества, но на то, что их объединяет. Тем самым американцы ставили свою нацию, ее интересы превыше частных интересов. Показательным примером является то, что Генри Кэри, унаследовавший сеть издательств, вложил доходы от них в пенсильванскую тяжелую промышленность, чтобы связать свое личное благосостояние с делом защиты национального производства. Другими пунктами «Американской школы» являлись: упор на важность внутреннего рынка, «экономика высоких зарплат» и пристальное, очень пристальное внимание к изобретениям и разного рода техническим улучшениям. В некоторых отношениях «Американская школа» выступила предтечей школы мир-системного анализа. Например, уже упомянутый Кэри указывал на печальные последствия глобализации своего времени:

Она заводит трудовую специализацию слишком далеко, и в метрополию начинает завозиться сырье из дальних стран. Появляются паразитические посредники. Собираются армии для покорения новых земель, чтобы те снабжали метрополию, а это, в свою очередь, требует налогообложения. Население колоний доводится до нищеты, а часто – до крепостничества или рабства. На своей исторической родине Кэри видел трагические последствия английской «торговой» политики: Ирландии намеренно не давали диверсифицировать свою экономику, ее население систематически нищало и деградировало. Кэри указывал на острова в Вест-Индии, где выращивали сахар, чтобы показать наиболее драматические негативные эффекты торговли. Народы этих островов долго были неспособны создать нормальное общество, будучи разделены на массы рабов и крошечную группу плантаторов, которые выступали не как действительные местные руководители, но как агенты внешней силы, метрополии. Колонии были средствами для того, чтобы другие достигали своих целей, а не здоровыми сообществами, живущими для себя[67].

Это же мог написать Самир Амин или Иммануил Валлерстайн. Несложно догадаться, что эти выпады были прямо направлены против Великобритании, мировой державы – и это неудивительно, поскольку в тот момент и виги, и демократы были едины в своей неприязни к Англии.

С точки же зрения политической виги стремились к преобразованию США в более прочное и централизованное образование, с расширением роли федерального правительства. Собственно, это было неразрывно связано с «Американской системой», поскольку только сильное центральное правительство могло претворить ее в жизнь. Собственно, и Клей, и Уэбстер активно выступали против «нуллификации», против представления о том, что у штатов есть легальное право на отделение от США. Однако вигов отличало глубокое недоверие к президентской власти, следствие их безуспешной борьбы с президентом Эндрю Джексоном. Поэтому они выступали за ограничение президентской власти.

Но мировоззрение вигов не исчерпывалось экономическим и политическим национализмом. Отличительными чертами сторонников этой партии были:

1. Социальный консерватизм. Виги всегда высоко ценили порядок и считали, вполне в духе Отцов-основателей, лучшей формой правления не демократию, но «смешанное правительство» в духе британской монархии. Основной угрозой для них была «власть толпы», которую следовало сдерживать. «Политика вигов не имела своей целью перераспределение богатств или уменьшение влияния привилегированных классов. […] виги обычно считали себя консерваторами, стражами узнаваемого культурного и политического наследия. Сильнее всего вигов от либералов двадцатого века отличает их моральный абсолютизм, патернализм и их озабоченность внедрением дисциплины»[68]. Это распространялось и на внешнюю политику тоже. Виги относились к революционным движениям Европы с гораздо меньшим энтузиазмом и выступали против слепого копирования американской Конституции латиноамериканскими революционерами. Другой чертой, сближавшей их с консерваторами, была убежденность в том, что общество есть единый организм, в котором каждый человек выполняет отведенную ему функцию в рамках интегрированного целого. Эта модель исключала laissez-faire как социальную философию, вместо этого подчеркивая взаимную ответственность индивидов и классов.

2. Убежденный протестантизм. Виги в среднем были более религиозны, чем демократы, и Второе «Великое пробуждение» (начавшееся в 1830 году) сильно помогло вигам. Так же, как и религиозные деятели второго пробуждения, виги стремились к «христианизации каждого аспекта американской жизни»[69]. Вожди партии вигов демонстративно поддерживали хорошие публичные и личные отношения с выдающимися духовными фигурами того времени. Хоув приходит к вполне обоснованному выводу, что «если Англиканская церковь была партией консерваторов на молитве, то партия вигов в США была во многих отношениях единым евангелическим фронтом на избирательных участках»[70]. В том числе и поэтому виги придавали такое значение трезвости и ряд их деятелей выступал за «сухой закон». Каждая их избирательная кампания была своего рода моральным крестовым походом, в ходе которого виги пытались внедрить стандарты морали, близкие к викторианским стандартам морали[71].

3. Враждебность к иммиграции и гордость своим «англо-саксонским наследием». Подлинной цитаделью вигов были штаты Новой Англии, населенные преимущественно потомками английских колонистов. Сама историческая концепция вигов «была более похожа на концепции европейских национализмов, ибо ее фундаментом была этничность. История, с которой они себя идентифицировали, была история англо-американского протестантизма»[72]. В этом отношении, как и во многом другом, «виги стремились усилить гегемонию доминирующей группы, в то время как демократы представляли всех за пределами этой [господствующей] группы, кто сопротивлялся ей»[73].

4. Технический оптимизм. Виги очень рассчитывали на индустриализацию и на технический прогресс как на средства усиления США. Разумеется, в их представлении прогресс должен был тщательно контролироваться истеблишментом во избежание социальных потрясений и негативных побочных последствий:

Виги гордились собственным эмпиризмом. Они часто утверждали, что протекционистский тариф наслаждался санкцией «опыта», в то время как свободная торговля была лишь «теорией». […] Но это не означает, что виги были апостолами безмозглого «делания с грехом пополам»; в их взгляде на мир отчетливо был виден упор на сознательный контроль людей и событий. Разумная государственная политика диктовала связь планирования и практичности. Слово, которое лучше всего ухватывает сочетание планирования и практики, которому благоволили виги, это слово – «эксперимент»[74].

5. Подчеркивание веры в человеческий разум и уважение к интеллекту. Именно виги были одними из энтузиастов внедрения в США бесплатного государственного образования. Кроме того, виги в отличие от демократов не считали, что только ручной неквалифицированный труд является производительным. Неудивительно потому, что не только большинство бизнесменов Америки было вигами, но и большинство «лиц свободных профессий» (то есть тех, кто занимался интеллектуальным трудом). Вигский подход к разуму прекрасно отражает следующая цитата Хораса Манна «разум является важнейшим компонентом в богатстве нации» и «та политическая экономия, которая вращается вокруг труда и капитала, спроса и предложения, процентной ставки и ренты, благоприятных и неблагоприятных торговых балансов, но сбрасывает со счетов распространение развития умственных способностей, есть не что иное как грандиозная глупость»[75].

В конечном счете можно сказать, что партия вигов была не просто консервативной партией, но партией, имевшей черты сходства с западноевропейским консерватизмом. Это может помочь нам задуматься об ограниченности определений для политических партий. Демократы были более «левой» партией, чем виги, но в то же время демократы были в прямом смысле этого слова реакционней, чем более «правые» виги. Да и само то, что консервативная американская партия в качестве самоназвания берет имя «либералов» – тоже интересно. Иными словами, в Америке того времени «левые реакционеры» боролись с «правыми прогрессистами». Хороший пример, показывающий ограниченную полезность применения европейских политических категорий для американской политики.

В конечном счете экономическая политика президента Джексона привела сперва к тому, что, не получая государственной помощи на строительство инфраструктуры, те штаты, что нуждались в ней, начали брать взаймы за рубежом, в первую очередь у британцев. «С 1790 по 1860 год правительство потратило 54 миллиона долларов, из них на дороги – 9 миллионов. Штаты и местные правительства потратили примерно в девять раз больше – больше 450 миллионов долларов. Правительства штатов обеспечили почти 40% средств при строительстве железных дорог»[76]. Другим следствием экономической политики президента Джексона стало то, что финансовый центр тяжести США сместился из Филадельфии (Пенсильвания) сперва в Новую Англию, а потом в Нью-Йорк. Фактически следствием политики генерала Джексона стало усиление в экономическом отношении штатов Севера: они сохранили протекционистский тариф, защищавший их от британского демпинга, на севере остались американские «старые деньги», и северные штаты все же смогли выстроить себе инфраструктуру, нужную им для того, чтобы постепенно связывать запад страны и северо-восток сетью каналов и железных дорог.

Однако за все в этой жизни надо платить. Ликвидация Второго банка США и воцарившийся банковский хаос в сочетании с оргией спекуляции и займами у англичан привели к панике 1837 года. Раздутый пузырь лопнул. Ряд штатов (Пенсильвания, Иллинойс, Мичиган, Индиана, Арканзас, Миссисипи, Луизиана, Мэриленд) объявили дефолт по долговым обязательствам. Англичане обратились к правительству президента Ван Бюрена, преемника Эндрю Джексона, с требованием взять долг штатов на себя. Ван Бюрен отказался от этого. Британцам пришлось отступить, хотя американский дефолт вымел янки на десять лет с мировых финансовых рынков. Но фактически американцы на британские деньги отстроили инфраструктуру ряда северных штатов.

Впрочем, несмотря на паники 1819 и 1837 года, несмотря на то что США еще оставались страной-должником, которой нужны были иностранные инвестиции, они сохраняли значительную финансовую автономию и могли в случае необходимости игнорировать требования заокеанских финансистов, хотя и не без последствий.

Однако американские успехи преувеличивать не стоит. Даже и через поколение после кризиса 1837 года США экспортировали аграрную продукцию, в первую очередь хлопок, во вторую – пшеницу. Реальным успехом американцев было то, что их политическая структура позволила их промышленным регионам возмужать и окрепнуть, а традиция компромисса между партиями и регионами – избежать резких рывков. Разительное отличие от Латинской Америки, где не только господствовала ориентация на Британию, но и отдельные попытки достижения экономической независимости были тесно связаны с (полу)диктатурами отдельной личности. Так, падение Хуана Мануэля де Росаса, аргентинского диктатора, пытавшегося защитить аргентинскую промышленность и принять более твердый тон в отношениях с Францией и Британией, автоматически означало полный разворот его политики. Единственным исключением в этом отношении была Чили, где политика развития страны, разработанная Диего Порталесом, претворялась в жизнь до 1890-х годов. В США же проигрыш национал-республиканцами и вигами выборов 1832 и 1836 годов не означал немедленного и радикального отвержения предыдущей политики и навязывания аграрной и плантаторской ортодоксии северным штатам. Уже к 1840 году в американской политической мысли прочно укоренилась концепция желательности двупартийной конкурентной системы[77]. Эта система означала, что ни один регион, ни одна политическая сила не могут навязать своего господства всей стране в гордом одиночестве – подталкивая тем самым регионы к компромиссу. С другой стороны, сама двупартийность резко ослабляла все возможные политические силы за пределами двух крупных партий, которые могли добиться значительных результатов только присоединяясь к одной из партий – и ценой становился неизбежный компромисс с другими фракциями в партии. Действия генерала Джексона во время нуллификационного кризиса, а потом – президента Ван Бюрена и его фракции в Демократической партии показывают это, несмотря на то что никакого долгого союза или смягчения разногласий с националистами, вигами у них не было. Единственное, против чего была бессильна эта система: против сознательного сепаратизма, когда тот или иной регион или движение не желали бы оставаться дальше в составе государства. Так и вышло в последующие годы.

Ну а пока что такая система позволяла американской промышленности, пусть и меньшими темпами, чем желали американские националисты, расти и крепнуть. С каждым годом северные штаты США уходили вперед от южных. По иронии судьбы, отвергнув «Американскую систему» и развитие с государственной помощью собственной индустрии и инфраструктуры, южные штаты США обрекли себя на роль аграрного, сырьевого придатка – и вопрос стоял только в том, чьим именно придатком они станут: Вашингтона или Лондона. Сами южане все больше склонялись к Лондону.

Другим фактором, способствовавшим мирному развитию США, была относительная этническая однородность. США были страной с преимущественно «белым» населением, только в южных штатах негры представляли собой значительное меньшинство, что очень серьезно повлияло на общество и региональную политику. Но в большинстве латиноамериканских стран существовало очень серьезное напряжение между индейским или полуиндейским большинством, которое без особенного восторга относилось к независимости «своих» республик, и креольской элитой. Элита ненавидела своих подданных как недостаточно белых, недостаточно европеизированных, недостаточно либеральных, недостаточно просвещенных. «Молчаливое большинство» платило своим негодным правителям полной взаимностью. Результатом была жестокая политическая нестабильность в большинстве латиноамериканских стран. (Исключения – Чили, с 1830-х годов; солидная монархическая Бразилия; изолированный Парагвай.) Это, понятное дело, не могло способствовать развитию латиноамериканских государств.

Суммируем: решающими отличиями США от латиноамериканских государств были: этническая однородность; отсутствие жесткого раскола на элиту и прочее население; политическая система, способствовавшая компромиссу и взаимному учету интересов разных слоев общества; начиная с 1830-х годов – энергичное поощрение образования собственного населения; сохранение и укрепление своего промышленного ядра; последнее, но не по значению, – меньшая подверженность влиянию иностранных политических и экономических доктрин. К этой разумной политике прилагались другие преимущества: громадная территория, пригодная для сельскохозяйственной деятельности, отсутствие серьезных преград для расширения на запад (индейцы и охваченная анархией Мексика явно не были способны сдержать американцев), значительные запасы угля и железа, в те годы абсолютно необходимые для развития собственной промышленности, удобные водные артерии, способствовавшие развитию транспортной системы (Миссисипи и Великие озера) и благоприятная внешнеполитическая обстановка: Британия, как мировая держава, не могла сосредоточить свое внимание только на Америке и вынуждена была пристально следить в первую очередь за Европой; США могли рассчитывать на сочувствие и помощь как минимум одной великой европейской державы – Российской империи.

Но вернемся в США 1840-х годов. Кризис 1837 года и неадекватная экономическая политика президента Ван Бюрена, который фактически отстранился от решения экономических проблем, дали шанс партии вигов. Если в 1836 году партия вигов не могла выставить единого кандидата, то теперь они в полной мере освоили технику политической демагогии. Они не просто выдвинули популярного кандидата – генерала Уильяма Генри Харрисона, сына одного из Отцов-основателей США второго эшелона, Бенджамина Харрисона V – но и представили его «кандидатом от народа» в противовес якобы «аристократу» Ван Бюрену. В реальности дело обстояло ровно наоборот: Харрисон был плоть от плоти американского истеблишмента, представителем слоя, наиболее близкого по своему общественному положению к европейской аристократии, а Ван Бюрен был сыном трактирщика и профессиональным политиком. Кампания прошла под лозунгом «хижины в лесу» (как дома друга фермеров Харрисона). Биограф Генри Клея Ван Дойзен язвительно назвал этот лозунг «фальшивым символом фальшивой демократии вигов»[78]. Тем не менее виги не ограничивали себя только техникой: митингами, парадами, речевками, лозунгами и так далее. Они энергично отстаивали свою программу и ее основные пункты. «На деле виги чаще избегали конкретных вопросов и полагались на популярность своих президентских кандидатов в 1836 году, когда они проиграли, чем в 1840 году, когда они выиграли»[79].

Однако успех вигов в 1840 году был обнулен досадной случайностью. Перед инаугурацией президента Харрисона был пущен слух, что президент слаб здоровьем и долго не протянет. Чтобы опровергнуть эти слухи, президент выступил в плохую погоду с непокрытой головой и произнес очень длинную инаугурационную речь. Конец был немного предсказуем: Харрисон заболел и вскоре скончался. Его место занял вице-президент Джон Тайлер, южанин, человек, который был выбран на пост вице-президента для демонстрации того, что виги являются общеамериканской партией. Он не разделял большую часть программы вигов, отказался возрождать Банк США. Результатом стала долгая и ожесточенная борьба партии вигов с собственным вице-президентом, ставшим президентом. Хотя вигам удалось добиться повышения американского тарифа («черный тариф» 1842 года), но в остальном Тайлер был непоколебим, в том числе и потому, что имел за собой поддержку Уэбстера, который предпочел пост государственного секретаря партийному единству. Понимая ограниченность своих возможностей, президент сосредоточил свою энергию на приобретении Техаса и улаживании серьезных пограничных разногласий с Великобританией, которые уже два раза ставили эти страны на грань войны: в 1837–1838 годах, когда американцы поддержали повстанцев в Канаде, и в 1840 году, когда британского подданного Маклеода хотели казнить за участие в нападении на американский пароход, перевозивший боеприпасы и оружие для канадских повстанцев. Британцы подавили мятеж и добились оправдания Маклеода, и в итоге в 1842 года был подписан договор Уэбстера – Ашбартона, который урегулировал вопрос границ штата Мэн и британских владений в Северной Америке и несколько снизил общую напряженность американо-британских взаимоотношений. Готовность британцев идти на компромисс понятна – совсем недавно, в 1840 году, Египетский кризис заставил Великобританию, Россию, Австрию и Пруссию выступить единым фронтом в поддержку целостности Османской империи против французского клиента Мухаммеда-Али, правителя Египта, а параллельно с этим британцы вели еще две войны – Первую англо-афганскую и Первую опиумную в Китае. Иными словами, британцы не могли быть сильными везде. Впрочем, договор лишь несколько снизил общую враждебность между двумя государствами. В том же 1842 году до коммодора Томаса Джонса ап Кейтсби, чья эскадра была в тихоокеанских водах, дошел слух, что англичане намерены захватить Калифорнию, и он немедленно направился в порт Монтеррей и потребовал у мексиканских властей сдачи порта США. Джонс водрузил над портом звездно-полосатый флаг и, имея от правительства соответствующие инструкции, объявил, что этот порт аннексирован Соединенными Штатами. Но правительство США не осмелилось поддержать эту аннексию, и Джонс был вынужден покинуть порт, принеся мексиканцам свои извинения. Эпизод примечателен тем, что малейший слух о враждебных намерениях англичан тогда для американцев был сильнейшим побуждением к действию. Действительно, «особые отношения».

Концентрация на Техасском вопросе была разумным решением со стороны демократов. У них не было осмысленной внутренней политики, но их сильной стороной был призыв к экспансионизму. Однако у него была и оборотная сторона: присоединение Техаса и, шире, мексиканских земель считалось шагом, который усилит южные штаты в политическом отношении. Следствием стало то, что отношение к аннексии Техаса стало в значительной мере совпадать с границами регионов: на севере даже демократы выступали против экспансии или, по крайней мере, за нераспространение рабства на новоприобретенных землях; на юге даже виги призывали к аннексии Техаса безо всяких оговорок. Однако на выборах 1844 года демократическому кандидату Джеймсу Полку, протеже самого Джексона, удалось одолеть кандидата от вигов Генри Клея во многом только за счет того, что третья партия, «Партия Свободы», вступавшая против аннексии во что бы то ни стало, расколола электорат вигов. Так Полк стал первым в истории США президентом, который получил менее 50% голосов избирателей. Но примечательным было и то, что значительная фракция Демократической партии во главе с бывшим президентом Ван Бюреном выступала против аннексии Техаса – что и вынудило генерала Джексона в итоге поддержать кандидатуру Полка.

Полк круто принялся за дело. Прежде всего ему удалось добиться благоприятного для США разрешения Орегонского вопроса. Орегон, до того управлявшийся совместно Британией и Америкой, был разделен между двумя державами в 1846 году. США получили прямой выход к Тихому океану. Многие американцы были недовольны компромиссом и требовали более жесткого подхода к Британии. Однако это было малореалистично: Британская Колумбия была единственным выходом Британии к северной части Тихого океана, поэтому Британия вряд ли бы отдала ее без войны. Так что с этой точки зрения «орегонская сделка» была большим достижением США. Но англичане не были бы англичанами, если бы не извлекли выгоду в другом аспекте. Президент Полк добился замены «черного тарифа» 1842 года новым, более низким тарифом Уолкера, что полностью устраивало британскую экономическую политику – как раз в этом году Британия окончательно пошла на принятие политики свободной торговли. В том же 1846 году началась американо-мексиканская война. Виги относились к ней крайне скептически, считая доводы Полка в пользу войны в лучшем случае сомнительными, в худшем – аморальными. По мере развития войны американский народ все больше уставал от нее, несмотря на все военные успехи. Кроме того, здравомыслящую часть американского истеблишмента беспокоили планы крайних аннексионистов – присоединить к США всю Мексику. Захват столь обширной территории, населенной совсем другим народом, ставил под вопрос характер американской государственности и ее успешность. В итоге сочетание воинственности администрации и миролюбия оппозиции дало идеальный результат: США присоединили к себе именно те территории Мексики, на которых не было значительного мексиканского населения.

Убрать из уравнения хотя бы один фактор – и дело для США обернулось бы плохо. Если бы демократы не встретили оппозиции, они, несомненно, захватили бы всю Мексику. Это с учетом того, что США тогда были расистским государством, которое не считало вполне «белыми» ирландцев-католиков, привело бы к серьезной латиноамериканизации и деградации американского государства, а в более далекой перспективе – подстегнуло бы и сепаратистские настроения в северных штатах, которым вряд ли оказалась бы по нутру перспектива совместного проживания со сладкой парочкой южных и мексиканских штатов одновременно. В свою очередь, победа вигов отсрочила бы в лучшем случае и отменила бы вовсе в худшем случае присоединение столь важных для США территорий, как Калифорния с ее колоссальными золотыми запасами, сыгравшими значительную роль в американском экономическом подъеме 1850-х годов. В итоге компромисс возобладал и оказался лучшим выходом. Поэтому партия вигов в итоге полностью одобрила итоги войны, в особенности приветствуя тот факт, что у США появилась обширная тихоокеанская прибрежная линия. В каком-то смысле идеально позицию вигов по этой войне выразил будущий президент (а тогда конгрессмен от штата Иллинойс) Авраам Линкольн: негативно относясь к мексикано-американской войне, Линкольн во время избирательной кампании не выступил против нее, а в Конгрессе он одновременно и осуждал эту агрессивную войну как захватническую, и голосовал за выделение средств на войну, за выплату денежной компенсации добровольцам из Техаса, что понесли на ней материальные потери, за вынесение благодарности активным участникам войны.

Иронично то, что колоссальный успех демократов-южан в долгосрочном отношении оказался залогом их падения. Успешное выполнение их экспансионистской программы ставило в повестку дня вопрос об освоении этих территорий – а здесь демократы не могли конкурировать с вигами. Более того, расширение американской территории ставило ребром и вопрос о распространении рабства (а следовательно, и власти и влияния южных региональных элит на новых территориях) – и это не могло не накалить межрегиональное противостояние. Уже в 1846 году значительная часть северных демократов образовала партию «фрисойлеров» (от Free Soil – свободная почва, свободная земля), выступавших против распространения рабства на новых территориях. Постепенно северные и южные демократы отдалялись друг от друга.

Отдалялись друг от друга и все северные и южные штаты. Во многом это были две страны. Северные больше напоминали Западную Европу, южные – Балканы, Венгрию или Польшу. Это усугублялось тем, что северные штаты опережали южные как экономически, так и культурно. Причина проста: на севере добились бесплатного всеобщего государственного образования; на юге с этим было сильно хуже, хотя в плане университетов и колледжей они отставали мало. У южан в этом отношении был более слабый фундамент, было меньше обязательных школ, меньше элементарно грамотного населения.

В штате Джорджия только один округ к 1860 году внедрил систему бесплатных государственных школ; хотя в Арканзасе закон о школах был принят в 1843 году, но к середине 1850-х годов школы посещала только четверть детей школьного возраста. В Миссисипи города были уполномочены создать государственные школы, но за пределами городов прогресса в этом отношении почти не было. […] Алабама провела свой первый закон о школах в 1854 году, но система школ там не укоренилась и двадцать лет спустя. Луизиана в 1851 году гордилась, что почти половина ее детей посещает государственные школы[80].

Региональные отличия усиливались как ориентацией на Англию, так и наличием крупного и озлобленного национального меньшинства, что сближало южные штаты не только с Польшей, но и с Латинской Америкой. Американский историк Аллан Невис писал: «Тот факт, что Северо-восток становился преимущественно промышленным, а Юг оставался подавляюще сельскохозяйственным, отображал то, что эти регионы скорее дополняли друг друга, чем противостояли друг другу. В некоторых отношениях они нуждались друг в друге сильнее, чем если бы были похожи»[81]. Проблема в том, что в случае самотека место промышленного региона, необходимого для аграрного юга, уже было занято гораздо более промышленно развитой Англией. Для южан с 1830-х годов Англия казалась более предпочтительным торговым партнером, чем северные соотечественники – из-за вопросов «прав штатов» (то есть свободной торговли и недопущения «внутренних улучшений», которые влекли за собой налоги) и рабства. Южная Каролина, самый сецессионистский штат, была «особенно подвержена иностранному влиянию […] внешняя торговля была почти всем для человека с положением […] из всех иностранных влияний, конечно, сильнее всего было британское»[82]. Более того, большинство южной элиты было полностью убеждено в том, что монокультура хлопка является источником силы южных штатов. Вот что говорил в интервью лондонскому изданию сенатор от штата Техас Луис Уигфолл:

Мы сельскохозяйственный народ: мы примитивные, но цивилизованные люди. У нас нет городов – а зачем они нам? Мы не имеем литературы – но какой нам сейчас от нее прок? У нас нет прессы – и в этом наше счастье. […] У нас нет торгового флота, нет и военного флота – ни в том, ни в другом мы не видим никакой необходимости. Вы сами на своих кораблях вывезете нашу продукцию, сами же будете ее охранять. Мы не хотим иметь промышленность, торговать и плодить индустриальных рабочих. Пока у нас есть наш рис, наш сахар, наш табак и наш хлопок, мы сможем в обмен на них купить себе все, что нам потребуется, у дружественных наций, и у нас еще останутся деньги[83].

Как видим, фантазии о том, что тот, кто добывает сырье, может контролировать того, кто его покупает, очень стары. Примерно в то же время египетские элиты, тоже занимавшиеся выращиванием хлопка, были уверены, что «посадили Европу на цепь из хлопка». Пушки британских кораблей в 1882 году показали беспочвенность этого утверждения.

Другой чертой, способствовавшей расколу между югом и севером, было то, что южные элиты поощряли экспансию в южном направлении вопреки здравому смыслу. Присоединение территорий с иноэтничным населением автоматически означало, что для их удержания как США в целом, так и сообществу южных штатов в частности нужно будет трансформироваться гораздо более жесткое и централизованное государство. Как позже скажет Уильям Брайан: «Если Америка станет империей, то потеряет демократию». Но именно к этому южные элиты были не готовы, яростно противостоя всем попыткам сделать американское государство более централизованным. И это без учета практических затруднений: например, что латиноамериканские народы способны оказать более энергичное сопротивление, чем полудикие индейские племена, что неписаные правила дипломатии XIX века исключают вариант открытой аннексии христианских государств[84] и т. д. Результат был закономерен – все попытки захватить Кубу за счет частных вооруженных экспедиций проваливались. Единственная успешная попытка экспансии в южном направлении – поход Уильяма Уокера в Никарагуа – была до поры до времени успешна только за счет поддержки северного магната Корнелиуса Вандербильда, заинтересованного в никарагуанском канале. Когда Уокер решил предать Вандербильда, то его успехи завершились как по мановению руки.

Но то, что для демократов стало залогом падения в долгосрочном плане, для вигов стало таковым в плане краткосрочном. Победив во второй и последний раз на президентских выборах 1848 года, они провели в Белый дом генерала Закарию Тейлора. Вновь виги показали себя мастерами демократической демагогии: богатейший луизианский плантатор, внучатый племянник президента Джеймса Мэдисона, рекламировался как Old, rough and ready (что-то вроде «решительный и бесцеремонный», «крутой»), так сказать «кандидат от народа». В итоге президент Тейлор занял во время споров, связанных с распространением рабства на приобретенных территориях, жесткую, антирабовладельческую позицию, гораздо более жесткую, чем партия вигов. Когда южане намекнули на то, что готовы к отделению, Тейлор стал угрожать, что в случае мятежа повесит их как предателей. В итоге президент Тейлор скончался – в жаркую погоду съел много мороженого, простудился и умер. Его сменил на посту президента Миллард Филлмор. Благодаря колоссальным усилиям вождей партии вигов, в первую очередь Клея и Уэбстера, удалось добиться компромисса 1850 года: Калифорния включалась в состав США как свободный штат, правительство США брало на себя долг Техаса, оформлялась граница между штатом Техас и территорией Нью-Мексико, в округе Колумбия запрещалась работорговля, подтверждался Миссурийский компромисс и принимался закон о беглых рабах. Компромисс был выгоден обеим сторонам, но Северу все-таки больше: во-первых, все Тихоокеанское побережье США становилось свободным от рабства, во-вторых, закон о беглых рабах впервые серьезно настроил северян против южан. До этого вопрос о рабстве был для подавляющего большинства северян абстракцией. Теперь он стал реальностью, по той причине, что исполнение закона о беглых рабах касалось непосредственно северных штатов и в ряде случаев вступало в противоречие с их правами. Именно поэтому партии вигов компромисс 1850 года нанес тяжелейший удар: она раскололась на «вигов совести» (противников компромисса как слишком мягкого к южанам) и «вигов хлопка» (сторонников компромисса). Сам компромисс прошел только благодаря экстраординарным усилиям Генри Клея и Дэниела Уэбстера, став последним их значительным политическим достижением. В своей последней речи в Сенате, посвященной необходимости принятия этого компромисса, Клей страстно отстаивал национальное единство и как философский принцип, и как краеугольный камень США:

Давайте приникнем к фонтану чистого патриотизма и, совершив торжественное очищение, вернемся от него лишенными всякой эгоистической, порочной и подлой грязи и подумаем о только о нашем Боге, нашей стране, нашей совести и о нашем славном Союзе; Союзе, без которого мы были бы разодраны на враждебные осколки и рано или поздно стали бы жертвами военного деспотизма или иностранного господства. […] Господин президент, что такое отдельный человек? Атом, почти не видный без увеличительного стекла, всего лишь пятнышко на поверхности вселенной – даже не секунда, если сравнить его с безмерной вечностью, не имеющей ни начала, ни конца; капля в великом океане, которую уносит и испаряет ветер; песчинка, которая скоро вернется в пыль, откуда и произошла. Следует ли существу столь мелкому, столь незначительному, столь преходящему, столь недолговечному противопоставлять себя поступательному маршу вперед великой нации… […] Да воспретит Господь! […] чего стоит любой человек, который не готов и не желает пожертвовать собой ради страны, когда это необходимо?[85]

Из этого гимна национальному коллективу следовал практический вывод: «Если здесь есть кто-то… чьим воображением владеет идея великой южной Конфедерации, владеющей дельтой и устьем Миссисипи, то я, в свою очередь, скажу, никогда! Никогда! НИКОГДА [так в оригинале] мы, живущие у широких вод Миссисипи и ее притоков, не согласимся на то, чтобы иностранный флаг развевался над дельтой Миссисипи или над башнями города Полумесяца[86] – никогда – никогда!»[87].

Компромисс 1850 года оказался последним достижением Генри Клея и Дениэла Уэбстера. С их смертью Партия вигов лишилась последних фигур крупного калибра. В итоге выборы 1852 года стали последними для партии вигов: на них она потерпела сокрушительное поражение и рухнула, чтобы уже больше не подняться вновь. Тем не менее виги кое-что оставили в наследство американской политике – они сцементировали представление о США как о едином государстве, а не о союзе штатов, они продолжили и развили свойственное Новой Англии уважение к интеллекту и образованию и сформировали систему государственного школьного образования, а также пристальный интерес к Дальнему Востоку (знаменитая экспедиция Мэтью Перри была инициирована при вигском президенте Милларде Филлморе). В отличие от «джексоновских демократов», легитимизировавших презрение к интеллекту в американской культуре, виги стремились облагородить американское общество, сделать его ближе к западноевропейскому, а в этническом отношении – максимально приблизить всех белых американцев к англо-американским протестантам.

Однако у Партии вигов, несмотря на свои достоинства, был один решающий недостаток, который и обеспечил столь быстрое ее падение. Он является общим для всех консервативных партий: неготовность драться насмерть, «до ножа», неготовность восторженно приветствовать «свой» радикализм и навязывать его всему обществу, если понадобится – штыком и пулей. Поэтому, как и большинство европейских консервативных партий, виги уступили место более последовательным, жестким и непримиримым силам: республиканцам в США и популистам-националистам в Европе.

Но пока что эти факторы, которые с неизбежностью вели к гражданской войне, были скрыты от американской публики победой в войне с Мексикой, золотой лихорадкой, последовавшей за открытием значительных месторождений золота в Калифорнии, и железнодорожным бумом. В Америку валом повалили мигранты из Европы – с Британских островов (преимущественно ирландцы, бежавшие от нищеты и устроенного им англичанами голода на родине), из Германии и из Скандинавии. Особенно важной была немецкая иммиграция, кратно увеличившаяся после провала революции 1848 года и попытки создания единого немецкого национального государства:

Немецкая эмиграция в больших масштабах (более ста тысяч за год) шла уже с начала 1840-х годов. Она сократилась до 50 тысяч в 1848 году, когда, наконец, стало казаться, что Германию можно превратить в место, где стоит жить. После 1848 года она громадно увеличилась, достигнув среднего значения в 250 тысяч человек в год в 1850-е годы. Эти эмигранты были сливками своей расы – предприимчивые, независимые люди, которые могли сделать Германию свободной и цивилизованной страной. Они были неоценимым вкладом для США, но для Германии они были потеряны[88].

Немцы стали одной из опор американского государства и, как покажут последующие события, рьяными американскими патриотами.

В свою очередь, в 1850-е годы появилась на свет тяжелая промышленность Пенсильвании и штатов Великих озер, правда пока что отстававшая от английской по своим объемам. Именно эти штаты позже станут основой легендарного американского «стального пояса», а фигура пенсильванского железного и угольного магната прочно войдет в американскую культуру. Они были теперь одними из главных сил американского общества, заинтересованных в экономическом национализме, в защите американского рынка и поощрении отечественной промышленности. Их идеологию особенно хорошо выражают слова одного из конгрессменов от Пенсильвании:

Каждая просвещенная нация, какие бы почести свободной торговле она бы ни воздавала на страницах документов, на практике ведет совершенно другую политику, и ослабляет протекционистскую систему тогда, когда собственная промышленность прочно укоренилась… Свободная торговля… может быть целью, к которой стремится общество; но протекционизм должен быть средством ее достижения. Предположим, что свободная торговля введена в молодой и бедной стране; что будет производить эта страна? Я не отрицаю, что она может развить какую-нибудь избранную отрасль, если природные условия этому благоприятствуют; но иностранная конкуренция удушит в колыбели все те вещи, что нужны для процветания – капитал, квалифицированных рабочих, опытных мастеров, хорошую связь и хороший рынок; фактически, все вещи, которые может создать лишь время. Переход, следовательно, незаменим; и проповедовать свободу торговли в стране, у которой нет вышеперечисленных преимуществ, это все равно, чтобы предложить, чтобы ребенок соревновался с взрослым мужчиной[89].

Для таких выводов были как практические основания, так и теоретические. Капитальные инвестиции в промышленность между 1850 и 1860 годом почти удвоились, с примерно полумиллиарда долларов до миллиарда[90], – рост, который активно подогревался золотом Калифорнии. Увлечение образованием давало свои плоды, ибо созданные изобретательными американцами механизмы – такие как сеялки, жатки, револьверы Кольта и телеграф – способствовали богатству и славе Америки. Патенты в этот период сыпались как из рога изобилия, приводя иногда к важным научным открытиям. Например, американское патентное ведомство в 1848 году доказало истощение почвы, чем опровергло один из важнейших постулатов экономистов школы Рикардо[91]. Все это делало северные штаты все более и более сильными, чем южные. И хотя в 1860 году доля США в мировом промышленном производстве составляла 15% (для сравнения: в 1820 году только 6%), а по объему производства США были 4-й страной в мире – при этом они по-прежнему отставали от Британии. Например, в США, несмотря на колоссальные запасы угля, нефти тогдашнего времени, его добывали почти в 5 раз меньше, чем в Британии.

И здесь стоит сказать несколько слов о трансформации самой Демократической партии. Появление «Молодой Америки», призывавшей к реализации программы, которая была выгодна Англии, усиление проанглийских настроений на Юге, приток иммигрантов (между 1820 и 1860 годами в США прибыло 5 миллионов человек, в основном из Германии, Скандинавии, Великобритании и Ирландии). Подавляющее большинство мигрантов прибывало на север: ирландцы – в большие приморские города, скандинавы и немцы – в западные штаты. И они там, в принципе, американизировались без особенных проблем. За одним исключением: ирландцы. Они занимали в американском обществе 1840–1850-х годов примерно нишу неквалифицированных мигрантов, их преимущественно использовали в качестве дешевой и сверхдешевой рабочей силы в восточных штатах. Несложно догадаться, что местному населению это не нравилось, особенно рабочим, так как ирландцы сбивали зарплаты. Но именно ирландцы стали опорой Демократической партии на севере. Таким образом, в 1850-е годы во многих отношениях Демократическая партия перестала быть общеамериканской партией в чистом смысле слова, а стала партией региональной и англофильской.

Последнее связано не только с защитой интересов южных хлопковых плантаторов, заинтересованных в свободе торговли, но и с влиянием группировки «Молодой Америки». Это была организация, созданная во многом под вдохновением от романтических радикальных и революционных групп, существовавших в Европе после Венского конгресса – «Молодой Италии», «Молодой Германии», «Молодой Польши», «Молодой Венгрии» и т. д. Как и практически все подобные группы (единственным исключением был комитет «Молодая Ирландия», воссозданный в 1848 году в Нью-Йорке после того, как младоирландцев попросили из Лондона), «Молодая Америка» была англофильской. Хотя как неформальное сообщество интеллектуалов она существовала с середины 1830-х годов, но в политическую группировку оформилась в 1845 году (и в 1850-е годы стала фракцией американской Демократической партии).

Программа у этой группы была следующая: свободная торговля (в тех условиях неминуемо ведшая к усилению положения Британии за счет прочих стран), «социальные реформы», экспансия на запад и, после 1848 года, на юг, в тропики (учитывая то, что все американские попытки прямой колонизации и до и после неизбежно заканчивались в лучшем случае двусмысленно, данный пункт был, в лучшем случае, сомнительный), поддержка республиканских и антиаристократических движений за рубежом (стать мировым пугалом и мировым пристанищем для революционеров, а то ведь Лондон не резиновый). В общем, почти каждый пункт этой программы был для США не то чтобы выгоден, зато очень выгоден для Британии. Идеальное общество младоамериканцы представляли как общество мелких и средних фермеров, почти полностью аграрное – и все это в условиях «рыночной революции», когда американское общество становилось все более и более городским и промышленным. Такие вот английские «американские националисты».

Вождями этой группы были Эдвин де Леон, Джордж Г. Эванс, Джон О'Салливан, Джордж Сандерс. Карьера почти всех этих людей в годы Гражданской войны в Америке была немного предсказуемой: Эдвин де Леон поддержал конфедератов, был в Англии и Франции с дипломатической миссией; Джордж Сандерс оказался в Канаде (sic!), где тесно общался с агентами КША, после чего несколько раз ездил по Европе и вел там агитацию в пользу КША, после убийства Линкольна американцы хотели его арестовать, но Сандерс убежал в Канаду; Джон О'Салливан активно поддерживал КША, вплоть до того, что считали, что он получает от конфедератов деньги, в последние месяцы войны призывал конфедератов самим сжечь Ричмонд, если туда войдут войска США. Единственным исключением был Джордж Эванс, который умер в 1856 году и чьи идеи легли в основу Акта о гомстедах, который облегчил аграрную колонизацию западных территорий США.

Деятельность двух демократических президентов 1850-х годов, Франклина Пирса и Джеймс Бьюкенена (оба сочувствовали «Молодой Америке»), показывает, что ожидало США в случае реализации планов младоамериканцев. Пирс, триумфально избранный на пост президента, сперва поддержал нарушение Миссурийского компромисса, одобрив акт Канзас – Небраска, согласно которому население территории Канзас и территории Небраска должно было определить, станут ли эти территории свободными штатами или рабовладельческими. Результат последовал незамедлительный: озлобление в северных штатах из-за игнорирования Миссурийского компромисса и начало боевых действий малой интенсивности между сторонниками и противниками рабовладения в самом Канзасе, в американской историографии известные как «Кровоточащий Канзас». Затем президент систематически ветировал все проекты «внутренних улучшений» и в последние дни своего президентства подписал тариф 1857 года, еще более снижавший пошлины. Во внешней политике Франклин Пирс отметился тем, что удержал страну от вступления в Крымскую войну на стороне России и несколькими неудачными попытками аннексии Кубы – сперва посредством частных полупиратских экспедиций, а потом – неуклюжим дипломатическим маневром, «Остендским манифестом», который в итоге испортил отношения США как с западноевропейскими странами, так и с общественностью северных штатов. Деятельность Пирса коллеги по партии оценили по заслугам – Демократическая партия не поддержала его попытку переизбраться (уникальный случай в истории США, чтобы действующего президента, активно боровшегося за переизбрание, в итоге не выдвинули на второй срок), новый президент-демократ Бьюкенен уволил весь его кабинет министров. Фактически именно президентом Франклином Пирсом были приняты решения, которые сделали гражданскую войну неизбежной. К завершению его срока Демократическая партия стала в гораздо большей степени «южной» партией, чем общенациональной, элита и общественность северных штатов были в достаточной степени раздражены нарушением Миссурийского компромисса и снижением тарифов, чтобы создать собственную региональную партию, которая защищала бы их интересы – и создали, в виде Республиканской партии.

И у республиканцев было важное преимущество. Акт Канзас – Небраска фактически разрушил старый аграрный альянс южных и западных штатов, до этого основывавшийся на неприятии пошлин. Теперь же, когда дело дошло до дележки земли, которую можно было отдать либо под хлопок (интересы южан-плантаторов), либо под пшеницу (интересы фермеров Запада), альянс распался. А железнодорожная лихорадка, связавшая промышленные северные и аграрные западные штаты сетью железных дорог, заменила старую транспортную артерию по реке Миссисипи, что облегчило вывоз американского зерна из западных штатов – что и позволило сложиться союзу северных и западных штатов. Акт Канзас – Небраска настроил против южан еще больше северян, в том числе и демократов, по вышеизложенным причинам. В итоге стала возможна Республиканская партия как коалиция всех сил, отстаивавших в первую очередь интересы Севера. Партию вигов губило в электоральном и политическом плане то, что она была и стремилась быть общенациональной par excellence – что превращало ее в тяни-толкай. Республиканцы же были региональной партией, отражавшей интересы северных штатов. Уже первые их президентские выборы, выборы 1856 года, показали это. Они проиграли только за счет того, что северные голоса в ряде штатов были рассеяны между «незнайками» (американскими националистами) и республиканцами.

«Незнайки» – интересный пример сильной американской третьей партии. Появились как реакция на ирландскую иммиграцию в американские города и политический альянс ирландцев и демократов. Следствием иммиграции 1840-х годов было то, что впервые был поколеблен статус белых англо-саксонских протестантов как полновластных и единственных владык страны; хотя они безусловно сохраняли за собой господство в политике, экономике и культуре страны, но они больше не были безусловным большинством. У «незнаек» не было общенациональной платформы, кроме ненависти к католицизму и иммигрантам, их опорой был протестантский средний класс. Столь оригинальное название появилось как требование к членам партии, чье официальное имя было Американская партия, на вопросы о ней говорить, что «они ничего не знают о такой партии».

Их оплотом была Новая Англия. Так, в штате Массачусетс они провели ряд важных социальных реформ[92] (во многом предвосхищающих как американскую реформы «прогрессивной эры», так и европейских социал-демократов), но ряд обстоятельств (ультражесткий «сухой закон», персонализм их губернатора и т. д.) не дал им закрепиться надолго – хотя именно к ним примкнули те, кто раньше был вигами. В 1856 году, когда у них были большие перспективы, от большого ума выбрали Милларда Филлмора, который только что вернулся из Рима. Еще раз. Антикатолическая партия выбирает кандидатом в президенты человека, только что вернувшегося из папского Рима (даже с подаренными четками от папы Римского) и при этом даже не разделявшего ненависти «незнаек» к иммигрантам. В общем, в 1856 году они выиграли только Мэриленд. В 1860 году, имея выбор между политиком регионального уровня Джоном Беллом и героем борьбы за независимость Техаса Сэмом Хьюстоном, выбрали своим кандидатом в президенты Белла. Результат: выиграли три штата (Кентукки, Теннеси, Виргиния), в ряде южных и пограничных штатов отставали от победителей на считаные сотни (!) голосов. А если бы Хьюстона выбрали кандидатом? Воистину, кого Бог хочет погубить, того лишает разума.

Кроме того, «незнаек» ослабляло то, что их партия была основана только на неприязни к иммиграции и католицизму. Но для того, чтобы быть успешной общенациональной политической партией, одного этого мало – и не только в США. «Незнайки» не смогли выработать единую общенациональную платформу в критический период 1854–1856 годов. Результатом стало то, что большая часть их избирателей в северных штатах ушла к созданной в 1854 году Республиканской партии, у которой такая платформа была: борьба с распространением рабства на территориях (что привлекало аболиционистов), высокие промышленные тарифы (что привлекало промышленников и вообще денежных людей), гомстеды – продажа по очень низким ценам свободных земель на западе США (что привлекало фермеров), активное строительство инфраструктуры (привлекало железнодорожные кампании и опять-таки фермеров) и т. д. То, что «незнайки» считали своей силой, – молчание по ряду важнейших вопросов, включая вопрос о расширении рабства, – оказалось их слабостью. Как серьезная политическая сила они уцелели только в южных штатах, где слились с остатками вигов в Партию конституционного союза (CUP), направленную на сохранение южных штатов в составе США.

Президент от демократов Джеймс Бьюкенен был президентом меньшинства и избран преимущественно южными голосами – ему отдали свои голоса только 5 северных штатов (для сравнения: за Франклина Пирса в 1852 году – 14). Он продолжил курс своего предшественника на максимальное умиротворение юга – но действительная проблема была в том, что элиты южных штатов могла удовлетворить лишь полная независимость и каждую уступку они в конечном счете считали прелюдией к следующей, еще более крупной. Пиком такой политики стало вето Бьюкенена на закон о гомстедах, яростное противодействие демократов каким бы то ни было «внутренним улучшениям», проанглийская таможенная политика. Голосования в предвоенном конгрессе прекрасно иллюстрируют расстановку сил в американском обществе: Республиканская партия (целиком северная), так называемые «антилекомптоновские» демократы (все из северных штатов, откололись от демократов из-за нежелания видеть Канзас рабовладельческим штатом); Американская партия (на 90% южане, так как их северный электорат преимущественно ушел к республиканцам; националисты-антикатолики-антииммигранты); Демократическая партия, так называемые демократы Администрации президента (преимущественно южане, жесткие сторонники рабовладения и максимального ограничения прав центрального правительства).

Чрезвычайно показательна позиция каждой партии по вопросам пути экономического развития страны. Тогда Конгресс рассматривал следующие основные акты в этой сфере: новый протекционистский тариф, создание агрономических колледжей, гомстеды, закон о пассажирских пароходах, закон о благоустройстве рек и бухт, вопрос строительства трансконтинентальной железной дороги.

Из полностью северных партий все эти меры были полностью поддержаны республиканцами (в промежутке от 73,3% делегатов-республиканцев, проголосовавших за закон о пассажирских пароходах, до 96,6 и 96,7% за законы о тарифе и реках и бухтах и 100% за гомстеды). Антилекомптоновские демократы же полностью поддержали закон о гомстедах, проголосовали в большинстве своем за тариф (62,5% голосов от общего числа фракции), агрономические колледжи (66,7%) и закон о пассажирских пароходах (77,8%).

У американцев было 2–3 делегата из числа северян, и они по всем этим вопросам, включая гомстеды, голосовали в унисон с республиканцами – за исключением закона о пассажирских пароходах.

У демократов администрации было северян-делегатов побольше, от 13 человек (в марте 1860 года) до 16 (в декабре 1860-го). Все они голосовали против закона об агрономических колледжах, не поддержали тариф и закон об устройстве рек и бухт (22,2 и 20% «за» соответственно), зато поддержали закон о пассажирских пароходах, трансконтинентальную железную дорогу (71,4 и 81,2% соответственно) и за гомстеды (94,4%). Но у южан-делегатов, которые составляли основную массу как американцев, так и демократов администрации, все было совсем празднично. У демократов администрации «за» колледжи, гомстеды и тариф проголосовал один делегат из пятидесяти, никто не проголосовал «за» закон об устройстве рек и бухт. По оставшимся двум законам (о пассажирских пароходах и трансконтинентальной железной дороге) «за» проголосовало соответственно 19,5 и 18,6% делегатов-южан от демократов администрации.

У «американцев» положение было такое: 89,5% делегатов-южан проголосовало за агрономические колледжи, 70 и 70,6% делегатов южан проголосовало за тариф и закон об устройстве рек и бухт, но за законы о пассажирских пароходах и трансконтинентальной железной дороге «за» проголосовало только 42,1 и 38,9% делегатов-южан от Американской партии, а за гомстеды ни один южанин-«американец» не голосовал[93].

Фактически все силы на юге, стоявшие за реальный экономический прогресс, были сосредоточены в местной Американской партии. Да и на севере, если брать голосование северных демократов и американцев, то по большинству из этих шести голосований «американцы» голосовали «за» охотнее, чем северные демократы, за исключением закона о гомстедах, которые поддержали только американцы-северяне. А демократы же администрации фактически саботировали экономическое развитие, отказываясь поддерживать даже такие очевидные вроде бы вещи, как агрономические колледжи и обустройство рек и бухт.

В промежуток между выборами 1856 года и выборами 1860 года был окончательно закреплен союз фермеров Запада и промышленников Севера. На этот раз была выбрана правильная кандидатура Авраама Линкольна – верного вига с самого начала своей политической карьеры в 1834 году, большого поклонника «Американской системы», по собственным его словам, он был «тарифным вигом выучки старого Генри Клея». Но при этом известного одновременно и значительным политическим опытом и принципиальностью. Майкл Линд в книге «Во что верил Линкольн: ценности и убеждения величайшего президента Америки» приходит к выводу, что тот был белым супремасистом и экономическим националистом, по выражению одного из рецензентов, «более похожим на Марка Ханну, чем на Джона Брауна: протекциониста и расиалиста, чье страстное неприятие рабовладения было связано с идеологией большого бизнеса и широким политическим движением по сохранению американского Запада только для белых»[94]. Более того, белый расизм был одним из факторов электоральных успехов республиканцев на западе. Они неустанно подчеркивали, что распространение рабства на западные штаты будет означать то, что в них появятся негры. Это была больное место для этих штатов, население которых не хотело, чтобы там селились небелые: ни как рабы, ни как свободные. Например, штат Орегон, созданный в 1859 году, вообще запретил чернокожим въезд в свои пределы. Другие штаты Среднего Запада, хотя и не действовали столь радикально, однако усердно загоняли чернокожих в маргинальное гетто с помощью политической и экономической дискриминации. Еще одной причиной важности «общебелого» (а не узко-англосаксонского, как раньше у вигов и «незнаек») расизма для Республиканской партии было то, что с его помощью можно было эффективно включить в состав их политической коалиции немецких эмигрантов, особенно густо селившихся в штатах Среднего Запада.

Линкольн, как и Генри Клей, по негритянскому вопросу занимал самую умеренную позицию (медленное и постепенное освобождение с последующим переселением в Африку). Вообще, Линкольна можно именовать не только и не столько первым республиканским президентом, сколько третьим и последним вигским президентом – есть определенная ирония истории, что политик, более всего разделявший идеалы партии вигов, стал президентом только после коллапса этой партии. Однако южные радикалы были твердо уверены в том, что республиканцы – радикальные аболиционисты и сторонники равенства белых и чернокожих (отсюда то, что еще до войны демократы называли республиканцев «черные республиканцы»). В итоге сепаратисты начали активные действия еще до выборов, решив, что в случае победы Линкольна южным штатам следует отсоединиться[95]. Очень большая ошибка с их стороны. Только раскол демократов на северных и южных обеспечил победу республиканцев в 1860 году. Тем не менее эти выборы показали зрелость большинства американского народа и большей части его элит. Большинство отказалось поддержать плохо замаскированных сепаратистов из числа южных демократов – но это большинство не было едино. Почти 40% избирателей проголосовали за Линкольна и республиканцев с их программой экономического национализма и централизации; 29,5% избирателей проголосовали за северного демократа Стивена Дугласа, убежденного поборника единства страны; и еще 12,6% избирателей отдали голоса Партии конституционного союза – националистической консервативной партии, которая на Юге собрала под своим крылом всех тех, кто отрицательно относился к возможной сецессии. Тем самым будущий успех правительства Линкольна зависел от того, удалось ли бы ему найти общий язык между республиканцами, северными демократами и южными националистами. И здесь сецессионисты оказали ему колоссальную услугу. Если бы они остались в составе США, то, действуя через Конгресс, им удалось бы отстоять свои интересы парламентскими методами. Выйдя из состава США, они развязали руки северным промышленникам в парламенте и централистам в правительстве. Что и позволит в будущем, уже в годы Гражданской войны, Конгрессу почти беспрепятственно провести в жизнь свою программу по вопросам промышленности, сельского хозяйства, финансов и образования.

20 декабря 1860 года из состава США вышла Южная Каролина, за ней в 1861-м последовали Миссисипи (9 января), Флорида (10 января), Алабама (11 января), Джорджия (19 января), Луизиана (26 января). 4 февраля 1861 года эти штаты образовали Конфедеративные Штаты Америки (КША) и приняли конституцию. 2 марта к ним присоединился штат Техас. Все штаты-сепаратисты довольно внятно объяснили причины такого своего поведения:

Из декларации штата Южной Каролины: Правительство стало нам враждебным по наущению не-рабовладельческих штатов. Эти штаты пытаются решать за нас наши внутренние проблемы; они отказываются признавать за нами наши права собственности, закрепленные в Конституции; они считают греховным институт рабства […] Географическая линия разделяет США, и к северу от нее в президенты выбрали человека, чьи взгляды враждебны рабству»[96].

Из декларации штата Миссисипи: Наша позиция четко определяется институтом рабства – величайшим материальным интересом всего мира […] Нам не остается ничего другого, кроме как-либо подчиниться власти аболиционизма, либо покинуть Союз, чьи принципы разрушают наши […] правительство США отрицает право собственности на рабов и отказывается защищать это право на море, на Территориях и всюду, где существует его юрисдикция. Оно также отказывается от принятия новых рабовладельческих штатов в состав США[97].

Из декларации штата Алабама: Избранию Авраама Линкольна и Ганнибала Гамлина на пост президента и вице-президента США, кандидатов от региональной партии, открыто враждебных домашнему институту [рабству] и миру и безопасности народа штата Алабама, предшествовали множественные и опасные нарушения Конституции США северянами и северными штатами[98].

Из декларации штата Джорджия: На протяжении последних десяти лет у нас были многочисленные и серьезные основания для того, чтобы жаловаться на нерабовладельческие штаты нашей Конфедерации по вопросу о рабстве африканцев. Они пытались ослабить нашу безопасность, нарушить наши внутренние мир и спокойствие и постоянно отказывались соблюдать собственные выраженные конституционные обязательства относительно нашей собственности […] запрет рабства на территориях, враждебность к нему везде, равенство белой расы и черной, неуважение ко всем конституционным гарантиям относительно рабства, открыто проповедуются ее [Республиканской партии] вождями и им аплодируют их сторонники[99].

В самой конституции КША прямо говорилось: «Раздел 9 […] (4). Не допускается принятие никаких законов о конфискации имущества, законов, имеющих обратную силу, а также законов, запрещающих или препятствующих осуществлению права собственности на рабов-негров»[100].

Пока еще действовала администрация президента-демократа Бьюкенена, она ничем не препятствовала сецессии, но даже ей и помогала. Президент отказался использовать силу для подавления мятежа, безучастно наблюдал за тем, как конфедераты берут под контроль федеральные форты и арсеналы на юге; четверть американской армии, расположенная в Техасе, в феврале 1861 года без единого выстрела сдалась мятежникам, а их командующий, генерал Дэвид Твиггс, присоединился к армии КША. Министр обороны в правительстве Бьюкенена, Джон Флойд, пересылал в южные штаты оружие, которое немедленно попадало в руки мятежников – и был уволен только в результате разгоревшегося скандала и давления общественности. Конфедераты торопились – они знали, что после вступления в должность избранного президента США эти легкие для них дни закончатся.

4 марта 1861 года Авраам Линкольн, верный ученик Генри Клея и истовый американский националист, вступил в должность президента Соединенных Штатов Америки.

Дальше была война.