В том, что за ним будут следить, он не сомневался. Но было интересно, кто именно и как быстро они себя проявят. Постоянная поддержка группы давала уверенность в своих силах. Даже не видя их, он чувствовал — они рядом. Нужно было дать задание Луке и Иакову, чтобы они пробрались на «Коммуну» и заложили заряды. Лучше, конечно, под водой. Но сейчас в гавани, где стояло спасательное судно, все дно перекрыли специальными буями, чтобы к кораблям нельзя было подобраться. Но он не сомневался в своих бойцах. Если будет нужно, они обязательно подберутся к кораблю. Нужно окончательно выбить почву из-под ног СССР. А для этого — убрать еще одну легенду флота. Спасательный корабль был второй целью.

«Читтоло» — это для отвлечения внимания. Пусть думают, что это диверсия, направленная на уничтожение советского флота. Настоящий план заключается в другом, но в него он пока не планировал кого-либо посвящать. Кажется, кто-то зовет его в коридоре.

Он поморщился от легкой головной боли, последствия контузии. Сам себя загнал в эти рамки, навязал себе работу, из-за которой он теперь не может полноценно заниматься делом. Но с другой стороны, именно эта работа стала для него неожиданной отдушиной. Когда в руки снова легли инструменты, он вдруг почувствовал… Радость? Что-то, что он давно не чувствовал. Надежду. Он вдруг понял, что снова живой.

Надо же. Опять стучат в дверь. Нужно работать. А тот, кто следит за ним, — новичок, как ребенок, который прячется в родительском доме за занавесками и думает, что его не видно. А это значит, он никуда не денется и будет постоянно где-то рядом. Такие дилетанты даже полезны. Всегда можно дать им пару-другую ложных целей. Главное, чтобы он не видел встречу с Лукой и Иаковом. Ребята хоть и надежные, работают на него давно и даже получили новые имена, но не хотелось раскрывать их. Значит, успеется.

Выдохнул, потер виски. Пора снова приниматься за работу.

…Тем временем Гена Рябов получал нагоняй.

— Я заметил, что вы беспокоите больных, мне это не нравится. Я буду настаивать на том, чтобы вас перевели в другой корпус. — Новый врач, Виктор, точно, Виктор Гургенович, смотрел на Рябова так строго, что того и гляди поставит двойку по поведению. Рябов постарался принять максимально удивленный вид.

— Подождите, вы же сами понимаете, что места тут нет. Ни в одном из корпусов. И меня положили в коридор. А вы попробуйте полежать там? Вот и пытаюсь хоть как-то развлечь себя и поискать какое-то тихое местечко.

— В коридоре? Ну да, тогда да. — Виктор Гургенович с удивленным видом взъерошил волосы. — Но все же я прошу вас не очень беспокоить больных. Куда бы я ни пошел в эти два дня, что я в Севастополе, везде вы. Постоянно что-то вынюхиваете. Неужели вы думаете, что я недостаточно компетентен, чтобы лечить людей? Может быть, вас сюда специально прислали, чтобы проверить, как мы тут работаем?

Рябов удивленно посмотрел на сердитого главврача. Честно говоря, больше всего тот сейчас напоминал не московское светило, а старого больного ворона. Очередные сутки без сна никому не добавляют солидности. А пострадавшие все продолжали поступать. Буквально десять минут назад привезли пятерых. Как оказалось, думали, что они уже мертвы, провели почти двое суток под стеной, зацепились за остатки старого причала, которых было не видно под водой, и лежали там. От переохлаждения почти не дышали.

— Да просто я общительный, понимаете, люди тут устали, им страшно. Какими бы сильными они ни были. — Рябов мысленно вспомнил куратора по внедрению. Тот всегда говорил, что найти нужную ноту можно в каждом человеке, найти, потянуть ее и сыграть на этой ноте-струне правильную мелодию. И так можно достучаться до любого.

— Почти все они прошли войну. Неужели вы думаете, что они сейчас боятся? Они в тепле, у них есть крыша над головой, еда, и всем по возможности оказывают медицинскую помощь, — возразил главврач.

— Неизвестность. Мы все сейчас находимся в неизвестности. Наши люди, наши товарищи остались там, под водой. Вы понимаете, о чем сейчас думают те матросы, кому удалось спастись? Почти все уверены, что под водой уже трупы. Но они хотят верить в обратное.

— Утверждаете, что мои пациенты думают о том, что они хотели бы спасти тех, других?

Рябов вздохнул. Сложный ему попался человек. Это как сытому пытаться объяснить, как чувствует себя тот, кто постоянно вынужден искать себе еду. Он встречал таких людей. Слишком быстро позабыли войну и теперь усиленно делают вид, что и не было ее. Так, повоевали, но теперь нужно жить дальше.

— Нет. О том, чем они лучше тех, кто погиб. И почему.

Рябов встал и подошел к двери.

— Я работал с теми, кто оказался не в подобной, но отдаленно похожей ситуации, в нашей больнице, в Дрездене. И могу помочь. В задачу нашего коллектива входила помощь тем, кто был ранен не только физически.

— Так мы коллеги? Только вы лечите мозг? — вскинул брови Виктор Гургенович.

— Да, но вы сами понимаете, что этого не будет в моем досье.

Рябов понял, что его уже немного заносит, но намек на то, что он работал над какими-то «проектами», в его характеристике в самом деле был. Такую лазейку они в Комитете всегда оставляли на случай, если нужно будет пустить пыль в глаза. Люди боялись засекреченных дел и туманных «проектов». Но Виктор Гургенович отнесся к этому так спокойно, как будто ничего странного тут не увидел. А еще от Рябова не могло не укрыться, что врач постоянно смотрел в окно, словно то ли искал кого-то, то ли уже нашел и наблюдал за ним. Это было интересно, и оперативник сделал себе в мыслях отметку проверить этот нюанс.

За окном, в тени деревьев, в самом деле кое-кто был. И этому «кое-кому» было очень на руку то, что осенью темнеет так рано.

Проценко сжал зубы. Показывать, что он выжил, нельзя. Но и допустить, чтобы они сделали то, зачем пришли, тоже нельзя. На «Коммуне», как и на всех остальных кораблях, поставили дополнительную охрану, и вместе с обычными моряками дежурили военные. Но почему же на судне так тихо?

Славка посмотрел в иллюминатор. Его жизнь утекала толчками вместе с кровью. Надо же так. Выжить во время войны, потом при взрыве, теперь уже точно — взрыве на палубе линкора, и вот так вот по-глупому попасться. Нужно было все-таки послушать этого парня. Он явно не просто так в Севастополе. И как он Юрку-то нашел и отпустил. Юрка маленький еще. Мало что понимает. Никому нельзя верить.

Мысли вязли в тумане, и все равно Проценко понимал, что не прав. Ведь он знает того следователя из Москвы. Он лихо помогал тогда, сразу с самолета — и на лодку. И его взял с собой. Но потом убили водолаза, и Проценко стало просто страшно.

— Да какая теперь разница, — пробормотал Славка.

Почему-то перед смертью ему не было ни больно, ни страшно, он думал про дом. Тот самый дом, на Северной стороне, который он обещал отремонтировать и привести в порядок для своей сестры. Нужно сделать то, зачем пришел.

Славка переждал пять минут после того, как затихли шаги. Где включается тревожная сирена, он хорошо знал. Такими сигналами были оснащены все корабли. И включались они хитро. Не в рубке, где все еще могли находиться диверсанты, а в машинном отделении. Проценко шел и понимал, что, даже если его сейчас поймают, его задача — поднять шум. Ранения оказались слишком серьезными, и пройти два коридора и спуститься он уже не сможет. Значит, нужно придумать еще что-то. Матрос попытался крикнуть, но голос его не слушался, не было даже сил постучать в двери. Когда он собрался и все-таки постарался закричать, из его горла вырвалось какое-то сипение, и в этот момент кто-то заткнул ему рот и перехватил за плечи, блокируя возможность сделать хоть какое-то движение к спасению.

«Вот и все. Как-то быстро нашли они меня», — обреченно подумал Славка.

— Я же просил тебя не лезть, — пробормотал отчего-то знакомый голос ему на ухо.

После этого Проценко с облегчением потерял сознание. Рябов покачал головой, помогая Богданову перенести вырубившегося раненого. Вот идиот. Героический, конечно, но все-таки идиот. Хорошо еще, что люди Кузнецова взяли под наблюдение все ключевые суда. Неужели Слава думал, что они оставят «Коммуну» без присмотра? А вот то, что спугнули диверсантов, спасая его, — плохо. Очень плохо.

Пролистаем события этой ночи немного назад, чтобы понять, с чего все началось.

Матрос Проценко был уверен, что его не найдут. Контузия от взрыва и сильного удара об воду плохо сказалась на нем, и он постоянно мерз. Быстро добравшись до дома, переодевшись и сказав брату, чтобы тот никому не говорил, что видел его, Славка выскользнул из дома. Нужно было проследить за новым врачом. Виктор Гургенович Брегидзе не тот, за кого себя выдает, в этом Проценко был уверен.

И еще: он не доверял этому новому веселому парню, который крутился в курилке. Какой-то он слишком… Добрый… И те двое… Проценко увидел эту сцену случайно, сказать по правде, ему тоже нельзя было покидать территорию госпиталя, но этот лаз в стене знали все, можно было добежать до лотка, купить жареных пирожков с повидлом.

Слава не доверял никому. Но мысли постоянно путались: сначала он думал одно, понимал, что вроде бы вот ухватил идею за хвостик, но любопытной мышкой мысль ускользала. Мышки такие жили у мамы в саду. Слава очень любил играть с ними в детстве.

А пирожки… Такие пирожки только тут у вокзала продавали, а кормили в больнице скудно. Там-то, у торговки пирожками, матрос и заметил, что новенький разговаривал еще с двумя. Казалось, просто три человека стояли и покупали пирожки, а потом отошли к скамейке, чтобы съесть их, пока горячие. Говорили по-русски. Но как-то неправильно. В них, во всех троих, было что-то неправильное. А потом неожиданно один из собеседников отошел в сторону, сделал странный жест рукой, и тогда Проценко вспомнил. Это было похоже на молнию, вспышку.

Очень характерный замах рукой, как если бы у него в руке была шпага. Слава попятился, отвернулся и постарался скрыться из виду, чтобы его не заметили.

Семь месяцев назад это было, точно. Семь месяцев назад «Новороссийск» вернулся из пробного похода. И тогда в Севастополь прибыла какая-то высокая делегация, вроде из Ленинграда. Среди прибывших были итальянцы, а один из них говорил, что раньше служил на «Чезаре». Он попросил показать ему корабль после ремонта. Скучал-де. И ему разрешили. Конечно, с ним были люди из КГБ. Мужик со шрамом таким пришел и все ходил, восторгался, хвалил на ломаном русском и все говорил, что и не думал, что у старика «Чезаре» появится новая жизнь, да еще какая! Но все было так фальшиво, все это заметили, но сделали вид, что так и должно быть и нет в этом ничего странного. Славке-то просто хотелось посмотреть на того, что раньше ходил в море на линкоре, он даже собирался спросить, как они довели корабль до такого состояния. А тот все ходил и постоянно стучал по стенкам и этот жест рукой делал. Как сейчас второй сделал. Может, у них это знак какой-то? Кто знает. Рассказать бы кому. Успеть бы. Точно, тот итальянец с этим жестом и Ильясов, тот самый водолаз-сапер, — один и тот же человек! Славка ведь единственный, кто его без маски видел, он слышал, как тот… Богданов, кажется, обсуждал это. Что лица не увидел.

Только шрам Ильясов смыл. Видимо, нарисовал себе тогда. Диверсанты, или шпионы, или кто они там, умеют так прикидываться. У Славы даже голова закружилась, когда он представил, что может случиться и что будет, если он, матрос Владислав Проценко, задержит шпиона и раскроет заговор. Матрос понял, что доложить он всегда успеет. А сейчас нужны доказательства. Это значит, что он должен проследить за теми двумя, с которыми разговаривал главврач. Может быть, Виктор Гургенович и не имеет к ним отношения, но Ильясов точно имеет. Может быть, даже ему удастся спасти врача. А тот вроде был какой-то знаменитостью…

Мысли мужчины снова перескочили, и он уже забыл, что подозревал пришлого врача, который, кстати, сразу сказал бы, что такая спутанность сознания — это еще и признак начинающегося заражения крови. Очень опасная ситуация. И как Проценко еще ходил на своих двоих — это большая медицинская загадка. Скорее всего, дело было в шоке и упрямстве — гремучая смесь.

Конечно, Славка не знал, что уже через две улицы двое подрывников поняли, что за ними идет молодой матрос. Они постоянно были начеку. И даже вспомнили, что видели его около лотка с пирожками. Но ничего не делали, слонялись по порту, купили два кулька пузатых жареных семечек и сидели грызли их.

Проценко наблюдал за ними. И понял, что вот так и прокалываются шпионы. Будь он чуть менее романтически настроен, если бы молодую голову не дурманили видения, как сам товарищ Хрущев вручает ему орден, то он бы понял, что его заметили. А всего-то нужно было пойти в оперативный штаб и доложить. Может быть, если бы попал на Кузнецова, то еще быстрее бы взяли диверсантов и не сорвалось бы ничего.

Но он был в дурмане грядущей славы и прогрессирующей болезни. И вновь его мысли перескочили на другое. «Шпионы» сделали то, чего не сделал бы ни один военный моряк. Они сидели на кнехтах, больших железных «гвоздях», на которые наматывались швартовочные канаты. Все настоящие моряки знают, что это самая плохая примета. Нельзя так делать. А эти устроились и сидят грызут семечки.

Там, в порту, и нашел его младший брат.

— Он поймал меня, но я ничего не сказал, я не сказал, где ты! — воскликнул Юрка приглушенно.

Слава тут же вскочил и стал оглядываться. Вроде бы их никто не увидел. Юрка быстро передал брату содержание их с Богдановым беседы, при этом было непонятно, чего в его речи больше: восторгов, внутренней гордости, страха или обычной подростковой болтовни. Выслушав подростка, Славка покачал головой:

— Ладно. Я потом найду его, все расскажу. А ты вот что. Я сейчас быстро переоденусь, а ты следи за теми двумя.

Он показал парнишке двух матросов и бегом, насколько это позволяли силы, поспешил домой. Хорошо, что в этой части набережной, как и везде в городе, сейчас царила суета и никто не обратил внимания на матроса, тем более что больничных пижам на всех не хватало и на нем была обычная роба «маслопупа». Но с другой стороны, любой патруль мог остановить Славку и спросить, чего-то он вечером не на корабле, не дело это, человеку на службе шататься по городу. Ходили слухи, что опять введут комендантский час. Но какой комендантский час, когда такая беда и нужно все равно пытаться, нырять, пытаться…

В общем, можно было смело сказать, что в голове у Проценко все путалось, матрос с трудом понимал, какое сейчас время суток. Но отчего-то ему везло. Не зря же еще Дюма говорил, что Бог бережет пьяных, дураков и влюбленных.

Спас Проценко только опыт бойцов группы «Дон» и тот факт, что младший брат оказался гораздо умнее старшего. Он сразу понял, что Богданов — кто-то особенный. Романтизация была свойственна всей семье Проценко, но подросток все равно запомнил, как найти Богданова. И когда те двое вернулись на свой катер, а брата все не было, он побежал в штаб, нашел оперативника и все ему рассказал. Где и за кем следил по просьбе брата и что Славка, кажется, себя очень плохо чувствует, вдруг он упал где-то по дороге? Что теперь делать? Он готов продолжать слежку!

— Понял, спасибо, дальше мы уже сами, — сказал Вячеслав, велел накормить подростка в столовой и желательно привлечь к работе.

Пусть носится, как те юнги, что помогали в оперативном штабе, хоть под присмотром будет и дров не наломает. А сам вышел из помещения на улицу. Значит, эти подрывники и есть те двое, про которых говорил ему Павленко утром.

Богданов потер виски. Скорее всего, сейчас им нужна будет «громкая» цель. Если следовать логике работы диверсантов в городе, они будут всеми силами отвлекать от главного объекта диверсии. Значит, будут еще подрывы, и сейчас важно не допустить беды. Цели Богданов и Кузнецов набросали, когда шли от Башни Ветров. Пахоменко дал зеленый свет, обещал, что поможет всем, чем может.

Нужны люди, глаза, уши. В хаосе, который сейчас царил в городе, ох как сложно было ориентироваться. Каждый день прибывали какие-то новые люди. Из Ялты, Керчи, Симферополя, с Азовского моря. С точки зрения военной тактики это очень плохая идея, потому что именно в такой толпе легче всего затеряться. А проверить такое количество людей практически невозможно. Но почти все прибывшие сразу поступали в распоряжение флота и уходили работать на вспомогательные корабли.

Для себя Вячеслав выбрал два главных объекта. И он очень надеялся, что диверсанты думали так же.

Как показали дальнейшие события, он был прав. Диверсанты выбрали оба объекта. Но если у оперативного штаба их случайно спугнет Татьяна, оказавшаяся в нужном месте в нужное время, что, кстати, с точки зрения Богданова, тоже было само по себе подозрительно, то на втором объекте оперативники будут работать сами.

Итак. Ночью все события дня оперативники боевой группы условно разделили на два действия. Как в театре. Потому что не только у них сложилось впечатление, что руководил всем происходящим невидимый кукловод.

Действие первое. Оперативный штаб флота. Как и во все остальные дни, жизнь там активно кипела. Доходило порой до драк, людей разнимали, но…

— Тебе тоже кажется, что все это как-то… срежиссировано? Я разговаривал с ними с утра, совершенно другие люди, и я точно мог сказать, что устроить такой скандал Лео не способен, — заметил Павленко, подойдя к Богданову, когда тот показал ему жестом, что нужно поговорить.

Они стояли у большого чайника и пили чай. В этот момент за одним из столов сцепились два инженера. Тот самый Леонардо, который был под контролем Павленко, и Журавлев, руководитель группы, за которой присматривал Богданов. Даже издалека было понятно, что спор начался внезапно, но…

— У тебя переводчик проверенный? — спросил Богданов, глядя на растрепанную барышню, которая как раз и пыталась разнять спорщиков. Сам Вячеслав в этот момент думал, что Журавлев проявил себя хоть как-то впервые с того момента, как они прибыли в Севастополь. Что было само по себе удивительно. В самолете он все же казался более активным, а на месте как-то… растерялся.

— По идее, да, но за ней я тоже присматриваю. Зовут Екатерина, Катя, работает в комитете по приему иностранных делегаций, по досье — в торговле, на самом деле к торговле никакого отношения не имеет, понимает в ней плохо, но быстро соображает во всем остальном. Ориентируется настолько быстро, что даже я пару раз мысленно аплодировал ей. Знает четыре языка на уровне, что уже думает и во сне разговаривает на них. Но ты тоже обратил внимание, да?

Богданов кивнул, делая вид, что изучает чистоту стакана, в который собирался налить очередную порцию чая.

Оба заметили, что переводчик, по идее, должна была реагировать на ссору в коллективе вверенных ей людей, наверное, хоть как-то активнее.

Но вместо этого она пыталась, конечно, разнять инженеров и даже пару раз вклинилась между ними, начав увещевать на русском и итальянском языках. Но делала это как-то отстраненно. Словно все происходящее не имело к ней никакого отношения.

— Я уже начинаю подозревать всех, кто тут присутствует, — заметил Гена. — Кстати, знаешь, о чем они спорят на самом деле?

— О чем?

— После ремонта «Новороссийск» стал длиннее. Я это точно знаю, потому что об этом говорила Татьяна из твоей группы. Она говорила, что длина линкора стала сто восемьдесят шесть метров с хвостиком. Это максимальная длина со всеми надстройками, если я правильно понял.

— «Чезаре» вроде был меньше. Сто семьдесят семь или восемь метров.

— Вот об этом и спорят. Итальянцы уверены, что не может быть так, чтобы корабль после ремонта стал длиннее. А он стал. И еще шире, кстати. Но кое-чем мы все-таки пожертвовали.

— Слушай, Таня летела со мной, а все цифры каким-то образом запомнил ты, — удивился Богданов.

— Да все просто. Она постоянно повторяет их.

— Ладно, расскажи, чем мы пожертвовали.

— Она вроде бы говорила, что мощностью двигателя. Ее я, кстати, тоже подозреваю и тебе советую, — сказал Павленко и добавил: — Мои итальянцы уже заметили, что Кармолина смотрит на тебя влюбленными глазами.

— И правильно делаешь, в этом и состоит наша работа, — чуть улыбнувшись, ответил Богданов. В этот момент Татьяна тронула его за рукав:

— Можно на минуту вас?

— Мы же на «ты», — поддерживая иллюзию того, что он решил приударить за ней, ответил Богданов.

— Да, на «ты»… Слушай, там что-то странное снаружи. Пришли два рыбака и принесли большую коробку, сказали, что нашему повару. Но они не стали его ждать, а просто оставили коробку и ушли.

— Хорошо. А в чем странность?

— Коробка стоит там уже час, не пахнет рыбой, к ней никто не подошел, а даже с учетом того, что на улице не жарко, я бы не стала бросать свежепойманную рыбу на такое количество времени, — заметила Татьяна. — А еще она слишком маленькая для того, чтобы ее содержимым можно было накормить много народу. А нас тут много же, они сказали, что именно для поваров, на обед, но почему тогда они не занесли ее внутрь? На кухню? Ведь вход на кухню с другой стороны.

Сама того не замечая, Татьяна тараторила, явно волнуясь. Богданов уже отметил, что, даже когда девушка оставалась внешне спокойной, волнение выдавала именно речь — то, с какой скоростью она начинала говорить. Следить за тем, что она говорит, с такой скоростью становилось все сложнее.

Богданов мысленно обругал себя. Но с другой стороны, если бы он обращал внимание вообще на все, что сейчас происходит, на все коробки, ящики… Нет, на самом деле должен был. Обращать внимание и следить за всем. Как уже сказал Павленко, это их работа.

Коробка в самом деле была. Небольшая и слишком чистая для того, чтобы быть коробкой с рыбой.

По опыту Богданов знал, что, если где-то лежит рыба, даже хорошо упакованная, она должна пахнуть и какая-то часть коробки определенно промокнет, но ничего такого не наблюдалось.

— Хорошо, Таня, спасибо, ты иди посмотри, там инженеры наши против итальянских выступают, думаю, что там нужно твое вмешательство. И потом мне нужно будет кое-что у тебя уточнить. Ты запомнила тех рыбаков, кто принес эти коробки?

— А зачем я там? Я имею в виду спор. И да, я их не запомнила, потому что они постоянно наклонялись, кашляя, получается, что прятали лица, — удивилась девушка, которая никак не хотела отходить от таинственной коробки.

— Иди, Таня, — с легким нажимом повторил Богданов и добавил чуть грубовато: — Ты мне тут будешь только мешать.

Работать с любыми «сюрпризами», которые могут взрываться, всех участников боевой группы учили много раз. И раз в полгода на полигоне собирали и закрепляли знания. Никто не хотел, чтобы боец подорвался по глупости, просто не зная, что перед ним и как с этим работать. На то, чтобы оценить обстановку, у Богданова ушло две минуты, еще две минуты на то, чтобы вскрыть коробку со всеми предосторожностями.

Вячеслав выругался. Очень хорошо, что работал он по всем правилам. Потому что внутри лежал прекрасно знакомый ему, с виду обычный чемоданчик. Неподготовленный человек принял бы его за ящик, чемодан, да просто особую тару для хранения тех же продуктов, а потом этого неподготовленного человека разметало бы по радиусу пятьсот метров. Заряда внутри этого чемоданчика хватит танк подорвать.

— Но есть и хорошая новость, — позже сказал Богданов, когда сдал Кузнецову разминированную бомбу.

— Откуда бы?

— Это старый образец. Еще во время войны такие встречались и активно использовались, это значит, что они спонтанно пользуются старыми схронами. Немцы такие чемоданчики очень любили. А это значит, что где-то в Севастополе есть «потекший» склад или полигон, откуда наши итальянские друзья выносят такие подарки. И второе. Значит, свои бомбы у них, скорее всего, закончились.

— Или их используют где-то в другом месте. Смотри, какое интересное письмо пришло утром Пахоменко. Он просил тебе его показать.

Богданов открыл коричневый конверт. Там лежала красивая открытка, украшенная затейливыми вензелями. «Севастополь будет гореть».

— Как невежливо, могли бы подписаться, — хмыкнул Богданов, изучая открытку.

— Хотя бы предупредили. Такие открытки сегодня были разосланы всем товарищам, которые более или менее облечены властью. Даже в газеты и на радио прислали, как я слышал.

— Паника? — напряженно предположил Вячеслав. Паника — это плохо. Более того, в данных обстоятельствах просто отвратительно. Нервы, совершенные ошибки, огульные обвинения друг друга невесть в чем. И общественный резонанс, отчасти искусственно созданный. В том числе и в мировой прессе.

— Это Севастополь. Тут таких обещаний раньше приходило десяток каждый день, — пожал плечами Кузнецов. — Кто-то передал нам, кто-то просто выкинул. Обычное дело. Говорят, что раньше, лет пять назад, по десять раз на дню то Севастополь, то Симферополь бомбили такими сообщениями.

Богданов задумался. Потом щелкнул пальцами, потому что вспомнил, что он хотел спросить у Татьяны. Вернее, уточнить, потому что ответ он, кажется, знал. И, коротко кивнув Кузнецову на прощание, вернулся в штаб.

Татьяна сидела у столика с чайником и с меланхолическим видом пила чай. Ссорящиеся наконец разошлись с миром.

При виде Вячеслава Таня поспешно поднялась, поставив стакан, и нервно протараторила:

— Я собираюсь в порт. Что там было в коробке?

— Ничего страшного, просто хотели нас попугать; это не взрывчатка, просто макет. У меня к тебе вот какой вопрос. Слушай, скажи мне вот что. Двигатель «Новороссийска» был мощнее или слабее, чем у «Чезаре»?

Татьяна задумалась:

— Не уверена. Кажется, у «Чезаре» было двадцать три котла. А у «Новороссийска» — восемь. Но также три турбины. Но смотри, какая интересная штука. То есть понимаешь, да? Или нет?

— Таня, ты мне на пальцах покажи. Больше котлов — это хорошо или плохо?

— Ладно. Если коротко, двигатель «Новороссийска» — это девяносто три тысячи лошадиных сил. Он очень мощный. Котлы более мощные, чем были, в этом нет ничего удивительного, потому что технологии развиваются. И для разгона их требуется меньше. Они просто лучше.

Богданов кивнул. На самом деле, про мощность двигателя он знал, как и про скорость, которую мог развивать линкор. Но ему нужно еще раз немного «погонять» Татьяну, чтобы она отвечала на неожиданные вопросы, а не рассказывала сама все, что знает, как заученный урок.

…Рябов весь день оставался в госпитале, его задачей было продолжать наблюдение, но ночью он мог легко покидать вверенный ему объект. А вот Павленко покидать итальянцев было никак нельзя, потому что именно сегодня они решили устроить вечернее заседание, для этого они попросили найти какой-нибудь ресторан. И оперативнику нужно было проследить, чтобы никто из группы не покинул это самое заседание. А еще вместе с переводчиком они с большим трудом объяснили итальянцам, что ресторан во время такой беды — это не самая лучшая идея. Весь город очень напряжен, и, если иностранная делегация вместо того, чтобы делать то, зачем сюда прибыла, отправится по ресторанам, это будет выглядеть провокационно и издевательски.

— Удивлен, что мне пришлось это объяснять, но спасибо, что помогла подобрать слова, — после напряженных переговоров поблагодарил он переводчицу Катю.

Павленко поймал себя на том, что удивлен. Советский народ можно было ругать за многое. Но всегда и во все времена люди объединялись, если случалось что-то страшное, и помогали друг другу. В Севастополе сейчас это было особенно хорошо видно. Конечно, это не означало, что все сразу замолчали и стали в трауре ходить по улицам. Нет, но участие и помощь были искренними.

«Чем я могу помочь?» — звучало на улицах города совершенно искренне. Незнакомые ранее соседи, если узнавали, что кто-то сейчас работает у Госпитальной стенки, помогали. Приносили еду, сидели с детьми или забирали их к себе.

— Не думай только, что они какие-то там черствые гуляки. Просто другой менталитет. Для меня тоже был шок, когда я впервые столкнулась с тем, что даже на похоронах у итальянцев может быть весело, там порой танцуют, смеются, песни поют. Они умеют очень искренне соболезновать, — заступилась за своих подопечных Катерина. — Я сказала, что, если нужно, нам накроют все для чаепития в столовой Дома офицеров. Допустим, если наши иностранные гости хотят сменить обстановку. Там я уже договорилась, будет чаепитие по-русски. Самовар, пышки, варенье из айвы.

— Спасибо.

— Присмотри там, пожалуйста, за ними, хорошо? — Катерина смутилась и понизила голос: — Только, пожалуйста, не выдавай меня. Я ужасно себя чувствую. Очень хочется отдохнуть. Голова болит так, что я совсем ничего не соображаю.

Она умоляюще сложила руки.

— Да, конечно, иди, я прикрою.

Катерина упорхнула, а Павленко пожалел, совсем как недавно Богданов, о том, что не может раздвоиться.

Так что, как только стемнело, усеченный состав группы «Дон» — Богданов и Рябов, поскольку Павленко был вынужден опекать своих итальянцев, — встретился у «черного входа» и отправился к Южной стенке, где стояла легендарная «Коммуна». Уникальное спасательное судно — катамаран, построенный в тысяча девятьсот тринадцатом году. С четырьмя ажурными металлическим арками, к которым крепились тросы для поднятия затонувших кораблей. Изначально, сразу после спуска на воду, «Коммуна» звалась «Волхвом», но после войны сменила имя. Ходили слухи, что сплав, из которого был сделан ее корпус, уникален. Его так и не смогли повторить. Но судно не ржавело. «Коммуна» была не просто спасательным кораблем, способным поднять со дна корабль, яхту, миноносец и подводную лодку… «Коммуна» была символом. Символом, который давал надежду затонувшим кораблям.

— И снова мы должны угадать, под каким наперстком у нас спрятана горошина, — тихо сказал Рябов, передавая бинокль Богданову. Но тот уже увидел, что хотел показать ему напарник. У стенки на бочках стояли три корабля. Спасательное судно, торпедный катер и миноносец. Все три большие, красивые и опасные. Все три — отличная цель. Конечно, логично было бы выбрать миноносец, тем более что он, скорее всего, был оснащен боеприпасами. Эскадренные миноносцы до сих пор выходили на рейды, и логично было предположить, что корабли, стоявшие на бочках, вооружены.

— А вот и наша горошинка, катится к своему наперстку нетвердой походкой. — Рябов указал командиру на «Коммуну».

Проценко действительно думал, что его не будет видно. Но в его оправдание можно сказать, что оперативники очень хорошо умели наблюдать. Владислав шел нетвердой походкой, даже на таком расстоянии было заметно, что с каждой минутой ему становилось все хуже и хуже.

— Ну пойдем. Посмотрим, куда покатилась эта наша горошинка.

Словно тени, они беззвучно устремились к «Коммуне». И не только они. Подрывники уже были на корабле, когда к нему пошел Проценко.

К сожалению, именно из-за раненого матроса диверсантов упустили. Тут либо спасай своего — причем важного свидетеля, судя по всему, — либо лови чужих. Сам Владислав отключился и уже ничего рассказать не мог, но, судя по всему, диверсанты проникли на корабль раньше него, а потом так же беззвучно ушли в тот момент, когда на борт проникли Богданов и Рябов.

— Да куда же ты полез, дурак, — пробормотал себе под нос Богданов, когда они, наскоро перевязав Проценко, смогли вытащить его практически так же беззвучно, как и провели всю операцию.

— Удивительно, что нас никто не заметил, хотя везде говорили, что охрана у вас тут усилена, — заметил Рябов.

Богданов пожал плечами, ему тоже казалось странным, что их никто не остановил. С чего бы экипажу так крепко спать, что их вообще никто не заметил?

Тащить матроса на себе в госпиталь не представлялось возможным, его доволокли до машины, где остался один из бойцов Кузнецова, наблюдающий за портом, и велели, не задавая вопросов, везти его в больницу.

— Спроси там Виктора Гургеновича и скажи, что это его пациент, — неожиданно велел бойцу Рябов.

— С чего бы? — поинтересовался Богданов, когда машина скрылась из виду.

— Не доверяю я этому новому врачу. И кстати, Славка тоже ему не доверял, тебе же его брат это сказал? Вот посмотрим, насколько он хороший врач. Два проникающих в грудную клетку, метили в сердце, но Проценко наш юркий оказался. Плюс рваная рана на горле. Если выживет и в этот раз, то точно заговоренный парень.

— Тогда рысью в госпиталь и наблюдай, — велел Богданов.

Конечно, обидно, что они упустили итальянцев тут, на «Коммуне», но зато остался очень хороший след.

В руке у Вячеслава была небольшая магнитная бомба с очень хорошим взрывоопасным потенциалом. Рвануло бы хорошо. И второй заряд, скорее всего, прикреплен ко дну. Значит, нужно вызывать водолазов, чтобы все проверяли. Хорошо, что «Коммуна» — судно-катамаран. Проверить его будет проще. Плохо, что ночь. Но что поделать.

На следующее утро стало понятно, что надежды на спасение всех, кто остался на «Новороссийске», нет. По всем расчетам, у них уже должен был закончиться кислород, хоть и ходили слухи, что не может быть такого и что они могут быть еще живы.

Объявили траур, и Севастополь погрузился в печальную тишину. Даже в оперативном штабе, который был больше похож на гудящий улей все эти дни, старались говорить тише и не шуметь. Никто не мог до конца поверить, что через десять лет после войны СССР потеряли почти шесть сотен человек в один день. Вокруг были все, кто мог оказать помощь. Но поднять матросов оказалось невозможно. Металлическая громада линкора стала братской могилой. И именно это никак не укладывалось в голове. Страна-победитель, которая в рекордные сроки стряхнула с себя тяготы войны и продолжала подниматься из руин — и такая потеря. Советский народ помнил, каково это — становиться плечом к плечу на пути врага. Но что делать сейчас? Севастопольцы делали то, что умели лучше всего, — помогали. Семьям погибших, детям, женам, родителям. Потянулись вереницы людей с какими-то нехитрыми гостинцами, кто-то просто был рядом, кто-то поправил покосившийся забор, залатал крышу, потому что сын или муж теперь не вернется домой и не сможет помочь.

Позже, в полдень, Пахоменко выступил на ступенях штаба флота. Его речь запомнилась всем. Она была хоть и краткой, но яркой. Да, они сделали все, что могли, и продолжают делать. Пахоменко пообещал, что семьи не останутся без поддержки, заметил, что случившееся — страшная трагедия. Призвал к осторожности и напомнил, что работы по разминированию акватории Черного моря еще продолжаются и будут продолжаться. Что в иле осталось еще много опасных объектов. О том, что гибель линкора «Новороссийск» — флагмана Черноморского флота — это диверсия, не было сказано ни слова. Как и о том, какое участие в этом приняли итальянские гости. Наоборот. Вице-адмирал искренне поблагодарил итальянскую делегацию за то, что в этот страшный и тяжелый момент итальянцы прибыли на помощь советскому народу и работают вместе, забыв о каких-либо разногласиях в прошлом.

Позже, после этой речи, вечером этого тяжелого дня Кузнецов рассказал Богданову, что речь главкому написал тот самый секретарь Власенко. И вообще, как-то слишком близко к себе подпустил его вице-адмирал, но так всегда бывает, когда рядом оказывается тот, на кого можно положиться как на самого себя.

Богданову не спалось. Он мерил шагами служебную квартиру. На столе лежали бумаги, которые он запросил у Кузнецова. А именно — карта береговых батарей города. С моря Севастополь всегда был очень хорошо укреплен. Защитная линия, взять хотя бы печально известную своей героической историей обороны тридцать пятую батарею — это целые подземные города. И вот если диверсанты выберут для своего укрытия какую-нибудь из старых береговых батарей, то это будет катастрофа. Найти их там будет практически невозможно. Даже самая небольшая береговая батарея имела множество переходов, и, чтобы выкурить кого-то оттуда, нужно было гораздо больше людей, чем имелось в группе Богданова. История Севастополя долгая, длинная, героическая.

Память у Богданова была хорошая, он мрачно усмехнулся, когда сказал сам себе:

— Будем надеяться, что до береговых батарей они не дойдут. Потому что если решат пройти еще дальше, то у нас есть еще тоннели времен минных войн.

Очень сильно удивился бы Владислав, если бы узнал, что его враг думал примерно так же. Только в другом ключе: если бы Севастополь был его городом, он превратил бы его в неприступную крепость. И да, про береговые батареи он знал. Как и про тоннели, по которым передвигались минеры и саперы под землей во время подземно-минных войн в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом и пятьдесят пятом годах. Знал и злился, что такой потенциал пропадает. Эх… было бы у него больше людей. А не только жалкая горстка верных ему «Читтоло».