А что же мелкобриты? Лэнгвидж Скул еще в середине осени накрыла стагнация, по-русски — застой, ученически-преподавательский энтузиазм первых месяцев сменился будничным усредненным менторством. Причина таилась в неблагодарных русских учениках, которые наконец раскусили, что знать английский в совершенстве — вещь абсолютно недостижимая, с какими бы носителями языка они не занимались, а следовательно — вполне достаточно уровня бойкого объяснения с персоналом закордонных отелей. Обычным стало, что пару месяцев позанимавшись в школе, ученики переставали ходить на занятия, становясь вместо этого завсегдатаями биремного клуба, где тоже слышалась английская речь и по плазмам крутили голливудские фильмы с русскими титрами, так что эффект с инглишем был почти как на уроках, только гораздо дешевле. Грэйс сначала попыталась отстегнуть русских преподов, но из этого ничего не вышло — многим ученикам, особенно возрастным, требовалось, чтобы можно было непонятное и по-русски спросить. Да и Алекс не позволял их увольнять. Тогда Зондерша пришла к выводу, что в ближних кварталах просто исчерпалось количество людей, согласных платить повышенную оплату, и нужен дополнительный филиал школы. Копылов не возражал:

— Прекрасная идея, но на новый отель у меня нет денег, и даже на аренду под школу большой квартиры тоже не хватает.

Грэйс соглашалась на собственное финансирование, но требовала, чтобы Алекс сам нашел нужное место и сделал в нем необходимое обустройство. Снова пошли шкурные переговоры, в которые мироед Копылов погрузился с огромным удовольствием, требуя оплаты не потом и по частям, а сейчас и полностью, заранее все завышая, а чуть погодя слегка уступая. Выторговал дополнительного платного охранника, который сидел бы в филиале по вечерам, охраняя его от забулдыг, да и молдаване на косметическом ремонте тоже свою денюжку поимели. Как бы там ни было, с приходом зимы у них действительно возник филиал Лэнгвидж Скул в четырехкомнатной квартире в пешей доступности от «Биремы». Полчаса ходьбы в криминальной вечерней темноте были, однако слишком суровым испытанием для мелкобритов, поэтому Юджин и Гилмут ездили туда только на отельном авто. Две русских учительницы, разумеется, добирались своим ходом.

Возникла, правда, угроза, что часть преподов съедет, но нет, завлекалочки «Биремы» по-прежнему действовали. В клуб народ привыкал валить валом, на персональные выставки картин выстроилась уже целая очередь художников и фотомастеров, фитнес-центр в подвале тоже набирал популярность, небольшая заминка была лишь с танцполом — Алекс все чаще там прогуливал, и Ларе с кубинками приходилось прикладывать титанические усилия, чтобы найти желающих разучивать рок-н-рол, самбу и сальсу.

Дискуссионный клуб из номера Оливии снова вернулся наверх в кинозал. Место главного оппонента Жорки Питера Гилмута заняла новая учительница Оля Полякова, которая английский знала лучше мелкобритов и могла свободно дублировать для них советские фильмы без всяких монтажных листов. Как оказалось, молодая женщина с самой заурядной рязанской физиономией люто ненавидела все русское и советское и бросалась в словесный бой без всяких английских вежливостей и тактичностей. На вполне законный вопрос: почему она не свалит из столь мерзкой страны, Оля, насупившись, отвечала: старые больные родители слишком не подъемны для такого переезда, да и муж ни в какую. Вот и наполнялась дополнительным ядом, извергая свои русофобские спичи. А то, что по-русски все-таки приходилось говорить с оглядкой, на хорошем английском у нее вообще не имело удержу. Так и сходились с огнеметами наперевес ярая англофилка и не менее ярый русофил Хаза. Мелкобриты едва успевали с пола свои челюсти подбирать.

Особые искры летели, когда затрагивалась сталинская эпоха. Жорка доводил бедную даму до английского мата, когда сыпал аргументами, оправдывающими все действия Вождя Народов:

— Низкотоварное сельское хозяйство само требовало колхозы с тракторами…

— ГУЛАГ — потому что ничто другое не могло укротить сбрендивший народ…

— Самый победный военный год — это 1941, потому что удалось вывезти и восстановить все военные заводы…

— Единственный сталинский недостаток — что не до конца вырезал крапивное дворянское сословие…

И все это под два диктофона: один Питера, второй самого Жорки — он так и не оставил идею о будущей вербовочной книге под «авторством» Гилмута. Понятно, что шум от их перепалки поднимался достаточно децибельный, но из-за скороговорки многие тонкости, вернее, толстости доводов девяносто процентов сторонних слушателей понять не могли. При этом Жорка надевал на себя такую лукавую личину, что зрителям все это казалось чистым стебом и только. Когда же Оля козыряла тем, что ни один вменяемый человек не может гордиться таким прошлым, Хазин сокрушенно разводил руками и говорил, что, увы, у него чисто британский подход к патриотизму: «Мое государство всегда право». Тут даже мелкобриты не могли ему что-либо возразить. А когда она напускалась, что и сейчас в России все отвратительно и мерзко, он только плечами пожимал: «Не пойму, как самые простые не идеальные люди могут требовать себе непременно идеального начальства и безупречной державы».

Не забывал Жорка и про фильмы. То поставит советский «Остров сокровищ» 1938 года и будет доказывать Оле и мелкобритам, что вариант с девушкой вместо мальчика и с ирландскими повстанцами самый вразумительный и мотивированный, иначе никак не понятно, почему сквайр Трелони и компания плывут за пиратскими сокровищами, которые целиком пиратам и принадлежат, то есть налицо чистое ограбление благородными людьми людей заблудших.

То после просмотра «Касабланки» жарко примется доказывать, почему это очень глупый фильм: «Ведь без смеха невозможно смотреть как “отважные французы” поют перед немцами “Марсельезу”, зная, что это им абсолютно ничем не грозит. А зритель должен верить, какие они отчаянные молодцы. И вообще вы знаете, что первый немец убит был во Франции лишь в 1943 году, после трех лет оккупации?»

Ну а как он потешался над «сделками с законом» в полицейских фильмах: «Ведь полная профанация самой идеи правосудия».

Или над трепетным отношением американцев к детям: «Я с пяти лет сам в садик ходил».

Или над психоанализом: «Количеству фобий надо только радоваться, а не спасаться от них, с ними жизнь гораздо интересней».

Активно обновлял собственные рекорды популярности и хазинский «Светлобес», каждую неделю добавляя по десять тысяч новых посетителей. Впрочем, и враг не дремал. От чернушных корреспондентов вдруг стали поступать тексты на чистом английском (а кто бы сомневался). Но сей вызов лишь взбодрил Жорку, во-первых, он встык ставил откровенно антибританскую информацию, например, о бездарности английских вояк на Крите в 1941 году или о картине Верещагина «Расстрел сипаев», во-вторых, сам переводил все закордонные злопыхательства на русский язык, умело используя многоликие оттенки английских слов, дабы выбрать их самое беззубое значение (и не придерешься, однако).

По этому поводу как-то лично Алексу позвонил из Хельсинки Маккой: не пора ли поменять главного редактора «Светлобеса».

— Разве это не американская доктрина сдержек и противовесов, — отвечал Копылов. — Пипл уже не просто читает наши тексты, а смотрит, чей материал сколько просмотров набрал. По-моему, для вашей аналитики это гораздо полезней, чем лобовая глупая чернуха.

Лупастик вынужден был согласиться.

Стас, слыша этот разговор по включенной громкой связи, лишь хмыкал:

— Приятно, что твои взбрыкивания не только меня достают.