Еще в эту осень у князьков образовалось дополнительное развлечение в хазинском магазине. Их прежнее разовое экспедиторство превратилось в настоящий спорт. Не меньше 2–3 раз в неделю оба брались развозить по адресам клиентов бытовую технику. Руки сами требовали какого-либо полезного физического применения. Некоторые жильцы, особенно там, где не работал лифт, считали своим долгом мальчишкам-грузчикам давать дополнительную денежку: не все же обогащаться вашим хозяевам-захребетникам. Причем побеждал в соревновании тот, кому давали самые мелкие чаевые — приятно ощущать себя богачом со сторублевыми чаевыми. Злостных неплательщиков, вроде челябинских братков, больше не встречалось, зато попадались привереды, которые, придравшись к какому-либо пустяку, отправляли перевозчиков со здоровенным холодильником или стиральной машиной восвояси прямо из своей прихожей. Впрочем, князьки такие проколы тоже относили к категории полезного жизненного опыта.

Вообще они хорошо дополняли друг друга не только в лихих драках, но и в любом другом взаимодействии. Более горячий Хазин обычно быстро загорался, но и резко спускал обороты, боясь выглядеть наивным и смешным. Алекс же, наоборот, любое действие предпочитал отложить на следующий день, зато потом действовал твердо и решительно. Янычарский школа, где царила тотальная прослушка, идеально подготовила их к теперешней жизни, выработав на автомате привычку самые компрометирующие слова выражать с помощью определенных знаков. Наслушавшись через прослушку их разговоров, даже Стас успокоился: «Эта пацанва борозды не испортит».

Всегда в хорошем настроении, готовые в тридцать секунд решить любую проблему, уважительные к людям, пока те их не разозлили, ни пьющие, ни курящие, знающие цену деньгам и хлесткому находчивому слову. А кулачные подвиги, знание языков, образованность, независимость суждений быстро отучали всех окружающих смотреть на них как на выскочек и малолеток.

— Я разгадала ваш секрет, — обронила однажды на их тройственном совещании Ева. — Вы просто пока растущие организмы, которые еще ни в чем не выработали свои привычки и приоритеты. Не умеете ни любить, ни ненавидеть, ни бросаться на баррикады.

На что они лишь переглянулись между собой.

— Ну знаешь и знаешь, только никому не рассказывай, — попросил Жорка.

Алекс весело пожимал плечами — навешивай на нас бирки какие хочешь.

Самой скучной частью жизни Копылова, как ни странно, стали теперь мелкобриты. Весной, когда Лэнгвидж Скул только начиналась, все было гораздо интересней, постоянно хотелось чем-то поразить и подкупить заморских гостей. Теперь же с ними было полное спокойствие. Ну приехали, ну преподают, ну задают нелепые вопросы.

Не помогал и улучшенный клуб. Жорка выцыганил у Алекса вторую плазму для бывшей бильярдной, и в клубе возник настоящий двухзальный кинотеатр, где в параллель с фильмом на английском с русскими титрами всегда можно было посмотреть и футбол, и новые кинохиты. В фойе появились игровые столики для бриджа, шахмат и нард, сильно пополнились книжные и журнальные полки, одна из стен украсилась мишенью дарса. В подвале появился тир с пневмашками, луками и арбалетами, цивильный вид приобрели залы с бильярдом и тренажерами, не говоря уже о боксерской студии, куда уже приходили не только лукачцы, но и другая молодежь. Отбоя не было от девушек в танцполе. Помимо буфета по вечерам работали пивбар при сауне и коктейль-бар в клубе для любителей выставок. В общем, все тридцать три удовольствия, не выходя из отеля.

На этом фоне сама Лэнгвидж Скул уже не имела прежнего блеска. Вдруг обнаружилось, что вернуться на учебу захотели не все ученики, а те, кто вернулся, больше хотят заниматься с русскими учителями, чем с природными англичанами, не знающими русского языка. Пришлось некоторым ученикам-старожилам даже снизить оплату, чтобы на уроках было не так пустынно. Немного выручало индивидуальное репетиторство, но в финансовом плане оно особой погоды не делало. Чисто для массовости за половинную оплату занятия стал посещать практически весь персонал отеля, включая Циммера с Тамарой, гопников и Люсьен с Ларой.

Насчет дискуссионного клуба при разговоре с Маккоем у Алекса сорвалось, что называется, для красного словца. Но и это исполнилось. Заводилой здесь выступил 27-летний Питер Гилмут, уроженец Нью-Йорка, закончивший в Англии университет. На фоне сдержанных и воспитанных мелкобритов ему особенно хотелось показать свою американскую простоту и общительность. Сразу объявив всем, что цель его пребывания в России — писать книгу о постсоветском менталитете, он тут же приступил к энергичному сбору материалов для будущего опуса. Уже на второй день, включив диктофон, он подступился со своими вопросами к Алексу:

— Мне сказали, что до тринадцати лет вы жили и воспитывались в Центральной Америке, не можете ли вы рассказать мне, как прошла ваша адаптация к жизни в России?

Происходило это на самоварном чаепитии в клубе. Хазина не было, зато присутствовали Ева с Ларой и «бакалавры». Естественно, все они тут же навострили уши.

— Что именно вас интересует? — вежливо уточнил Копылов.

— Ваше первое ощущение?

— Что я попал в ад, — честно отвечал отельер.

— Ад в чем? — обрадовался Питер.

— В людях, в обстановке, в погоде, в грязи на улице.

— И как быстро это у вас прошло?

— А оно и не прошло. Я по-прежнему считаю, что живу в аду.

Питер не поверил, выразительно повел головой, мол, этот отель тоже для вас ад?

— Вы, видно, шутите?

— Вы спросили — я ответил. Шутя или серьезно, я не знаю. — Что особенного было в английском языке, так это вездесущее «вы», придающее самым прикольным пикировкам вид серьезного разговора.

Так же реагировал Алекс и на другие подобные расспросы Питера, всякий раз оставляя матрасника в сомнениях насчет искренности слов собеседника.

Но настоящий праздник происходил, когда в полемику с Гилмутом, перерастающую в перепалку, вступал Хазин. Прямо физически ощущалось, как Светлобес обкатывает на Питере то, что через пару дней появится в его газете.

Чего стоил один хазинский пассаж про «Слово о полку Игореве», которое Жорка назвал главным русским шедевром впереди всяких Толстых и Достоевских, мол, в «Слове» заложена формула всей русской жизни на тысячелетие вперед.

— Там есть такое выражение: «О Русская земля, ты уже за холмом!» Представить немца, восклицающего «О моя Бавария, ты уже за холмом!» я могу. Могу и англичанина: «О мой Йорк, ты уже за холмом!» Но вот американца, восклицающего «О мой Арканзас, ты уже за холмом!» при всем желании почему-то не могу.

— А какой смысл в этом выражении? — недоумевал Питер. — Это о чем?

— У нас был такой Владимир Ленин, наверно, слышали? Он утверждал, что все нации были созданы до XIV века. Вот я теперь и ломаю голову, можно ли все нации, которые были созданы позже, назвать полноценными нациями и народами.

Лицо Гилмута даже пятнами пошло от этих слов.

Не осталась в стороне и столь милая сердцу западных умников тема однополой любви, тут Жорка тоже не отсиживался в обороне, а смело шел вперед, используя прежнюю находку Алекса насчет многоженства.

— Нет никакого сомнения, что в будущем планету ждет именно повальное многоженство, причем чисто по экономической причине, — безапелляционно вещал Хазин. — Когда энергетические ресурсы всякого мужчины упрутся в свой физический предел, всплывет необходимость включать дополнительные резервы. В VII веке арабы придумали просто и эффектно: четыре жены. И бедуину в пустыне ничего не оставалось, как броситься на богатые страны, чтобы обеспечить своих жен приличными драгоценностями.

Питер, еще не знакомый с масштабами русского прикола, тут же пускался в серьезные расспросы, не замечая, как Оливия, Томас и Юджин с трудом прячут улыбки.

Доходило и до анекдотов про русских и немцев (читай англосаксов).

— Немцы строят свое государство за счет мудрого самоограничения: знают, что из предмета неправильной формы любые стены выйдут кривыми и непрочными, поэтому каждый немец добровольно придает самому себе форму идеального кирпича, стирает у себя все углы и выпуклости, мешающие этой кладке. Мы же, великороссы, только из этих неправильностей и состоим. Но наша государственность все равно хоть и выходит кривой, зато очень прочная, потому что это уже не кирпич, а железобетон.

Как-то заговорили об особом долготерпении русского человека.

— Все дело в русской географии, — пустился в объяснения Жорка. — Вы представляете, что значит жить тысячи лет в лесу с большой семьей возле одной русской печки. Причем эта русская печь никак не может обогреть пространство больше двадцати пяти квадратных метров? И вот вы насмерть разругались со своим соседом — и ночью среди зимы он поджег ваш дом. И что, идти с десятью детьми к родственникам в другую двадцатипятиметровую избу? Вот и выработали за столетия терпеть и ни с кем сильно не ругаться. А для сброса агрессивности у нас всегда были деревенские бои стенка на стенку, чего тоже никогда не было в европейских странах.

Шикарно расправился он и с европейским понятием свободной личности:

— Да, согласен, в России никогда не было свободы в вашем понимании этого термина. Зато в России всегда было такое понятие как вольность. Если свобода — это правильная свобода, то вольность — это свобода неправильная, это проявление свободы не по законам или биллям, а по собственному хотению. Подчинялся, подчинялся, а потом вдруг взбрыкнул и не подчинился. Это и есть наша вольность. Кстати, можете себе записать, что есть главная тайна русской души, она выражается пятью словами: «Ты моему нраву не прикословь!» Причем это касается не только мужчин, но и самых послушных девушек. В один прекрасный день они могут так взбрыкнуть, что психоаналитики всего мира с ума сойдут.

— Откуда ты это только знаешь? — частенько спрашивал его потом Алекс.

— Да так, откуда-то, — неопределенно пожимал плечами Жорка.

Разумеется, хазинские спичи мало в чем убеждали мелкобритов в компании с матрасником, зато удивительным образом действовали на Копылова. Любые назидания от людей взрослых он всегда принимал в штыки, зато то же самое высказанное ровесником тут же врастало в него словно собственным знанием.